Остров сокровищ

Роберт Стивенсон

Остров сокровищ

Часть первая. Старый пират

I. Старый морской волк в «Адмирале Бенбоу»

Сквайр Трелони, доктор Ливси и остальные джентльмены попросили меня записать всю историю Острова сокровищ, от начала до конца. Утаить они велели лишь местоположение острова, да и то потому, что не все сокровища ещё вывезены. И вот в 17— году от Рождества Христова я беру перо и возвращаюсь к тем временам, когда мой отец держал трактир «Адмирал Бенбоу», а под нашей крышей впервые поселился смуглый старый моряк со шрамом от сабли.

Помню, как он подошёл к дверям трактира, тяжело ступая, словно это было вчера. Следом на ручной тележке везли его морской сундук. Он был высокий, крепкий, грузный, с кожей тёмной, как орех. Просмолённая косица свисала на плечо грязного синего кафтана. Руки у него были изранены и покрыты рубцами, ногти — чёрные и обломанные, а поперёк щеки тянулся грязновато-белый, синюшный шрам от сабли. Помню, как он оглядел бухту, насвистывая себе под нос, а потом запел старую матросскую песню, которую мы ещё не раз от него слышали:

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца —

Йо-хо-хо, да бутылка рома!»

Пел он высоким, дребезжащим старческим голосом, словно надорванным песнями у вымбовок корабельного шпиля. Потом постучал в дверь палкой, похожей на вымбовку, а когда вышел мой отец, грубо потребовал стакан рома. Получив ром, моряк пил медленно, словно знаток, смакуя каждый глоток. При этом он всё поглядывал то на утёсы, то на нашу вывеску.

— Удобная бухточка, — произнёс он наконец. — И трактир стоит в славном месте. Народу много бывает, приятель?

Отец ответил, что народу бывает мало, к сожалению.

— Ну так здесь я и брошу якорь, — сказал моряк и окликнул человека с тележкой: — Эй, приятель, подкатывай сюда и помоги поднять сундук. Я тут поживу немного. Человек я простой: мне нужны ром, бекон с яйцами да вон тот мыс, чтобы высматривать корабли в море. Как меня звать? Зови капитаном. А, вижу, о чём ты думаешь. Вот. — Он бросил на порог три или четыре золотые монеты. — Скажешь, когда я их истрачу, — добавил он и свирепо взглянул на отца, словно привык командовать.

И впрямь, при всей своей поношенной одежде и грубой речи он ничуть не походил на рядового матроса. Скорее уж на помощника капитана или самого капитана — человека, привыкшего, что ему повинуются, а если нет, он пускает в ход кулаки. Человек с тележкой рассказал нам, что накануне утром моряк сошёл с почтовой кареты у «Королевского Георга» и расспросил о трактирах на побережье. О нашем он, должно быть, услышал добрые слова и узнал, что стоит он на отшибе. Потому и выбрал его для жилья. Больше о постояльце мы ничего не узнали.

Обычно он был очень молчалив. Целыми днями бродил вдоль бухты или по утёсам с латунной подзорной трубой, а вечерами сидел у огня в углу общей комнаты и пил крепкий ром с водой. Когда к нему обращались, он чаще всего не отвечал: только резко поднимал голову, свирепо смотрел и шумно выдыхал носом, точно туманный горн. Вскоре и мы, и наши посетители научились оставлять его в покое. Каждый день, возвращаясь с прогулки, он спрашивал, не проходили ли по дороге моряки. Поначалу мы думали, что ему недостаёт общества своих собратьев, но со временем поняли: он хочет держаться от них подальше. Если моряк всё-таки останавливался в «Адмирале Бенбоу» — такое порой случалось с теми, кто шёл береговой дорогой в Бристоль, — капитан сперва разглядывал его из-за занавески на двери и лишь потом входил в общую комнату. А пока такой гость оставался там, сидел тише мыши. Мне, по крайней мере, причина была известна: капитан в какой-то мере сделал меня участником своих тревог. Однажды он отвёл меня в сторону и пообещал давать первого числа каждого месяца серебряную четырёхпенсовую монету, если я буду смотреть в оба, высматривая моряка с одной ногой, и сразу сообщу, едва тот появится. Частенько, когда наступало первое число и я приходил за платой, капитан лишь сердито сопел и так смотрел на меня, что я отступал. Но неделя ещё не успевала пройти, как он передумывал, отдавал мне монету и снова велел высматривать «моряка с одной ногой».

Нечего и говорить, как этот человек преследовал меня во сне. В бурные ночи, когда ветер сотрясал весь дом, а прибой грохотал в бухте и бился об утёсы, моряк с одной ногой являлся мне в тысяче обличий, с тысячью дьявольских выражений на лице. То нога у него была отрублена по колено, то у самого бедра; то он превращался в чудовище, у которого отродясь была всего одна нога, и та росла посередине туловища. Хуже всего были сны, в которых он прыгал и бежал за мной через изгороди и канавы. Так что за свои ежемесячные четыре пенса я расплачивался довольно дорого — этими жуткими видениями.

Но при всём страхе перед моряком с одной ногой самого капитана я боялся куда меньше, чем остальные, кто его знал. В иные ночи он выпивал больше рома с водой, чем мог вынести, и тогда порой сидел и распевал свои старые, буйные, бесстыжие матросские песни, ни на кого не обращая внимания. А порой требовал стаканы для всех и заставлял дрожащих посетителей слушать его рассказы или подпевать ему хором. Не раз я слышал, как весь дом сотрясался от «Йо-хо-хо, да бутылка рома!». Соседи подпевали, перепуганные насмерть, и каждый старался перекричать другого, чтобы капитан к нему не придрался. В такие минуты он становился невыносимо властным: хлопал ладонью по столу, требуя тишины; приходил в ярость, если ему задавали вопрос, а иной раз — если вопросов не задавали, потому что решал: его рассказ не слушают. И никому не позволял уйти из трактира, пока сам не напивался до сонливости и, пошатываясь, не отправлялся спать.

Больше всего людей пугали его рассказы. Страшные это были истории — о виселицах, о том, как людей гнали по доске за борт, о морских бурях, об островах Драй-Тортугас, о лихих делах и диких местах на карибском побережье испанских владений в Америке. Если верить ему самому, всю жизнь он провёл среди самых отъявленных злодеев, каких Господь когда-либо терпел на море. А речь, которой он вёл свои рассказы, потрясала наших простых сельских жителей едва ли не сильнее описанных преступлений. Отец всё повторял, что капитан разорит трактир: кому захочется приходить, чтобы над ним помыкали, унижали его, а потом отправляли спать дрожащим от страха? Но я и вправду думаю, что капитан нам даже помогал. Люди пугались, пока слушали его, зато потом вспоминали эти вечера с удовольствием. Для тихой деревенской жизни это было славное развлечение. Нашлись даже молодые люди, которые делали вид, будто восхищаются им: называли его «настоящим морским волком», «старым просоленным моряком» и говорили, что именно такие люди сделали Англию грозой морей.

И всё же в одном отношении он действительно мог нас разорить. Он оставался у нас неделю за неделей, а потом и месяц за месяцем. Уплаченные им деньги давно кончились, но отец так и не набрался духу потребовать ещё. Стоило ему заикнуться об этом, как капитан начинал так громко фыркать, что это походило на рёв, и глядел на моего бедного отца, пока тот не уходил из комнаты. Я видел, как после такого отпора отец заламывал руки. Уверен, что тревога и страх, в которых он жил, сильно приблизили его безвременную смерть.

За всё время, что капитан прожил у нас, он купил из одежды только чулки у разносчика. Один угол его треуголки обвис, и капитан оставил его как есть, хотя на ветру тот очень мешал. Помню и его кафтан: капитан сам латал его у себя наверху, и под конец кафтан состоял из одних заплат. Он никому не писал и ни от кого не получал писем. Разговаривал только с соседями, да и то главным образом когда напивался рому. Большой морской сундук никто из нас ни разу не видел открытым.

Лишь однажды ему дали отпор. Это случилось ближе к концу, когда мой бедный отец уже угасал от болезни, которая вскоре свела его в могилу. Как-то под вечер доктор Ливси приехал осмотреть отца. Он немного поел из того, что подала мать, после чего прошёл в гостиную покурить трубку и подождать, пока из деревушки приведут его лошадь: при старом «Адмирале Бенбоу» конюшни не было. Я пошёл за ним и помню, как разительно отличался опрятный, бодрый доктор с белоснежно напудренными волосами, блестящими чёрными глазами и приветливыми манерами от неуклюжих деревенских жителей, а особенно от нашего пирата — грязного, грузного пугала с мутными глазами. Тот сидел, положив руки на стол, и был уже порядком пьян. Вдруг капитан затянул свою вечную песню:

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца —

Йо-хо-хо, да бутылка рома!

Пьянка и дьявол сгубили остальных,

Йо-хо-хо, да бутылка рома!»

Поначалу я думал, что «сундук мертвеца» — это и есть тот самый большой ящик, что стоял у капитана наверху, в комнате окнами на улицу. В моих кошмарах он являлся вместе с одноногим моряком. Но к тому времени мы уже давно перестали обращать на песню внимание. В тот вечер она была внове только доктору Ливси, и я заметил, что она ему не понравилась: он на миг сердито поднял глаза, а потом вернулся к разговору со старым садовником Тейлором о новом средстве от ревматизма. Между тем капитан от собственной песни мало-помалу развеселился и наконец хлопнул ладонью по столу. Мы все знали, что это означает: замолчать. Все тотчас умолкли, кроме доктора Ливси. Он по-прежнему говорил ясно и доброжелательно, затягиваясь трубкой чуть ли не после каждого слова. Капитан некоторое время сверлил его взглядом, снова хлопнул по столу, уставился ещё свирепее и наконец, грязно выругавшись, прорычал:

— Тихо там, на нижней палубе!

— Вы ко мне обращаетесь, сударь? — спросил доктор. Негодяй подтвердил это ещё одним ругательством, и доктор продолжил: — Я скажу вам только одно, сударь: если вы будете и дальше пить ром, мир скоро избавится от весьма грязного мерзавца.

Ярость старика была ужасна. Он вскочил, выхватил и раскрыл складной матросский нож, положил его на ладонь и пригрозил пригвоздить доктора к стене.

Доктор даже не шелохнулся. Он ответил капитану через плечо тем же голосом, что и прежде: чуть громче, чтобы слышали все, но совершенно спокойно и твёрдо:

— Если вы сейчас же не уберёте нож в карман, клянусь честью, на ближайшей выездной сессии суда вас повесят.

Они померились взглядами. Вскоре капитан сдался, убрал нож и снова сел, ворча, как побитый пёс.

— А теперь, сударь, — продолжал доктор, — раз уж я узнал, что в моём округе есть такой человек, можете быть уверены: я буду следить за вами и днём и ночью. Я ведь не только врач, но и мировой судья. Если до меня дойдёт хоть одна жалоба на вас, пусть даже за такую грубость, как сегодня, я приму меры, чтобы вас разыскали и вышвырнули отсюда. Этого достаточно.

Вскоре к дверям привели лошадь доктора Ливси, и он уехал. Капитан же молчал весь остаток вечера и ещё много вечеров после того.

II. Чёрный Пёс появляется и исчезает

Вскоре после этого случилось первое из таинственных происшествий, которые в конце концов избавили нас от капитана, хотя, как вы увидите, не от связанных с ним хлопот. Зима стояла лютая: подолгу держались крепкие морозы, налетали штормовые ветры. С самого начала было ясно, что мой бедный отец едва ли доживёт до весны. Он слабел день ото дня, и мы с матерью вдвоём управлялись в трактире. Дел нам хватало и без забот о неприятном постояльце.

Как-то ранним январским утром мороз щипал лицо, бухта вся поседела от инея, а мелкие волны тихо плескались о камни. Солнце стояло низко: его лучи касались только вершин холмов да моря далеко от берега. Капитан поднялся раньше обычного и пошёл вдоль берега. Под широкими полами старого синего сюртука у него раскачивалась абордажная сабля, под мышкой он нёс медную подзорную трубу, а шляпа была сдвинута на затылок. Помню, как за ним, словно дым, тянулся пар от дыхания. Скрываясь за большой скалой, он громко фыркнул от возмущения. Похоже, мысли его всё ещё были заняты доктором Ливси.

Мать была наверху, с отцом, а я накрывал стол к возвращению капитана, когда открылась дверь гостиной и вошёл человек, которого я прежде никогда не видел. Он был бледен, лицо у него казалось восковым, а на левой руке не хватало двух пальцев. При нём была абордажная сабля, но на бойца он походил мало. Я всегда присматривался к морякам — и к тем, у кого одна нога, и к тем, у кого обе, — а этот незнакомец меня озадачил. С виду он был вовсе не моряк, однако что-то морское в нём всё же чувствовалось.

Я спросил, что ему подать. Он попросил рому, но, когда я собрался за ним идти, уселся на стол и поманил меня к себе. Я замер на месте с салфеткой в руке.

— Подойди сюда, сынок, — сказал он. — Поближе подойди.

Я шагнул к нему.

— Это тут для моего приятеля Билла накрыто? — спросил он с неприятной ухмылкой.

Я ответил, что никакого Билла не знаю, а стол накрыт для нашего постояльца, которого мы называем капитаном.

— Ну, моего приятеля Билла тоже, пожалуй, капитаном назвали бы, — сказал незнакомец. — На одной щеке у него порез, а обхождение самое милое, особенно когда выпьет. Допустим, у вашего капитана на щеке порез. И допустим, если хочешь, что щека эта правая. Ну вот! Я же говорил. Так мой приятель Билл здесь?

Я сказал, что капитан вышел прогуляться.

— Куда пошёл, сынок? В какую сторону?

Я показал ему скалу, объяснил, каким путём капитан, вероятнее всего, вернётся и когда его ждать, и ответил ещё на несколько вопросов. — Ага, — сказал незнакомец, — для моего приятеля Билла это будет не хуже выпивки.

Лицо у него при этих словах приняло такое выражение, что мне стало не по себе. Да и были у меня причины думать, что он ошибается, даже если говорил искренне. Но, решил я, меня это не касается; к тому же я не знал, что предпринять. Незнакомец держался у самой двери трактира, внутри, и выглядывал из-за угла, точно кот, подстерегающий мышь. Я сам разок вышел на дорогу, но он тут же окликнул меня. Я вернулся недостаточно быстро, и его восковое лицо вдруг страшно исказилось. Он выругался и велел мне зайти внутрь — я даже вздрогнул. Стоило мне вернуться, как он снова заговорил по-прежнему: то заискивал, то насмехался. Похлопал меня по плечу, сказал, что я славный мальчик и очень ему понравился. «У меня и у самого сын есть, — сказал он, — похож на тебя как две капли воды. Он — вся моя гордость. Только мальчишкам прежде всего нужна дисциплина, сынок. Дисциплина! Плавал бы ты с Биллом — не заставил бы его повторять приказ дважды. У Билла так не водилось, и у тех, кто с ним плавал, тоже. А вот и он, мой приятель Билл, идёт с подзорной трубой под мышкой. Будь он здоров! Пойдём-ка, сынок, обратно в гостиную, спрячемся за дверью и устроим Биллу маленький сюрприз. Будь он здоров, повторяю!»

Говоря это, незнакомец попятился в гостиную и увёл меня за собой. Он поставил меня за своей спиной, в углу, так что открытая дверь скрыла нас обоих. Мне, как нетрудно представить, было тревожно и страшно, а ещё страшнее стало, когда я заметил, что незнакомец и сам боится. Он освободил рукоять абордажной сабли и чуть выдвинул клинок из ножен. Всё время, пока мы ждали, он то и дело сглатывал, будто у него, как мы говорили, ком стоял в горле.

Наконец капитан вошёл, с размаху захлопнул за собой дверь и, не глядя по сторонам, прямиком направился к приготовленному завтраку.

— Билл, — произнёс незнакомец, стараясь, как мне показалось, говорить смело и громко.

Капитан резко повернулся к нам. От его привычной смуглоты не осталось и следа, даже нос посинел. Так выглядит человек, увидевший привидение, самого дьявола или что-нибудь ещё хуже, если такое возможно. Честное слово, мне стало его жаль: в один миг он словно состарился и занемог.

— Ну же, Билл, ты меня знаешь. Старого товарища по плаванию уж наверняка узнаёшь, — сказал незнакомец.

Капитан судорожно втянул воздух.

— Чёрный Пёс! — выговорил он.

— А кто же ещё? — отозвался тот, уже немного осмелев. — Тот самый Чёрный Пёс пришёл повидать старого товарища Билли в трактире «Адмирал Бенбоу». Эх, Билл, Билл, сколько всего мы с тобой повидали с тех пор, как я лишился этих двух когтей! — Он поднял искалеченную руку.

— Слушай, — сказал капитан. — Ты меня выследил. Вот я перед тобой. Ну так говори, чего тебе надо?

— Это в твоём духе, Билл, — ответил Чёрный Пёс. — Верно говоришь, Билли. Пусть этот милый мальчик, который мне так приглянулся, принесёт стакан рому. А мы сядем, если позволишь, и поговорим начистоту, как старые товарищи по плаванию.

Когда я вернулся с ромом, они уже сидели по обе стороны стола, накрытого к завтраку капитана. Чёрный Пёс устроился возле двери, вполоборота: одним глазом он следил за старым товарищем по плаванию, а другим, как мне показалось, — за путём к отступлению.

Он велел мне уйти и оставить дверь настежь. — Не люблю я, сынок, когда подслушивают у замочной скважины, — сказал он. Я оставил их вдвоём и ушёл в трактирный зал.

Долгое время, хотя я изо всех сил прислушивался, до меня доносилось только глухое бормотание. Наконец голоса стали громче, и я смог разобрать несколько слов — главным образом капитанские ругательства.

— Нет, нет, нет и нет! И разговор окончен! — крикнул он. А потом я услышал: — Если дойдёт до петли — так висеть всем, говорю я!

Вдруг раздался взрыв ругательств и грохот. Стол и стул разом опрокинулись, звякнули клинки, кто-то вскрикнул от боли — и в следующий миг я увидел, как Чёрный Пёс мчится прочь, а капитан гонится за ним по пятам. У обоих были обнажены абордажные сабли; из левого плеча Чёрного Пса струилась кровь. У самой двери капитан нанёс беглецу последний страшный удар. Он наверняка рассёк бы его до самого хребта, если бы сабля не угодила в большую вывеску «Адмирал Бенбоу». Зарубину на нижней стороне рамы можно увидеть и по сей день.

Этим ударом схватка закончилась. Выбежав на дорогу, Чёрный Пёс, несмотря на рану, помчался с поразительной прытью и через полминуты скрылся за гребнем холма. Капитан же стоял и смотрел на вывеску, словно ничего не понимал. Потом несколько раз провёл рукой по глазам и наконец вернулся в дом.

— Джим, — сказал он, — рому. При этом капитан слегка пошатнулся и опёрся рукой о стену.

— Вас ранили? — воскликнул я.

— Рому, — повторил он. — Мне надо отсюда убираться. Рому! Рому!

Я бросился за ромом, но случившееся так меня потрясло, что я разбил стакан, напутал что-то с краном бочонка и только мешал сам себе. Тут из комнаты донёсся грохот. Я вбежал туда и увидел капитана: он лежал, вытянувшись во весь рост, на полу. В ту же минуту мать, встревоженная криками и шумом драки, сбежала по лестнице мне на помощь. Вместе мы приподняли ему голову. Он дышал шумно и с трудом, глаза его были закрыты, а лицо стало какого-то страшного цвета.

— Господи помилуй! — воскликнула мать. — Какой позор для нашего дома! А ведь твой бедный отец болен!

Мы понятия не имели, как помочь капитану, и думали лишь о том, что незнакомец смертельно ранил его во время схватки. Я всё-таки принёс ром и попытался влить ему в рот, но зубы у него были стиснуты, а челюсти словно железные. Какое же облегчение мы испытали, когда дверь открылась и вошёл доктор Ливси, пришедший навестить моего отца!

— Доктор! — воскликнули мы. — Что нам делать? Куда его ранили?

— Ранили? Вздор! — сказал доктор. — Он ранен не больше, чем мы с вами. У него случился удар, как я и предупреждал. Миссис Хокинс, поднимитесь к мужу и, если сможете, ничего ему об этом не говорите. А я постараюсь спасти жизнь этому человеку, хоть она трижды гроша не стоит. Джим, принеси мне таз.

Когда я вернулся с тазом, доктор уже распорол капитану рукав и обнажил его большую жилистую руку. В нескольких местах на ней были татуировки. На предплечье аккуратно и разборчиво были выведены слова: «Удача», «Попутный ветер» и «Причуда Билли Бонса». Выше, у самого плеча, виднелась виселица с повешенным; нарисован он был, на мой взгляд, очень живо.

— Пророческий рисунок, — сказал доктор, коснувшись его пальцем. — А теперь, господин Билли Бонс, если вас так зовут, посмотрим, какого цвета у вас кровь. Джим, — обратился он ко мне, — ты крови боишься?

— Нет, сэр, — ответил я.

— Тогда держи таз, — сказал он, взял ланцет и вскрыл вену.

Доктор выпустил немало крови, прежде чем капитан открыл глаза и мутным взглядом обвёл комнату. Сначала он узнал доктора и нахмурился; потом заметил меня и, казалось, успокоился. Но вдруг лицо его изменилось. Он попытался приподняться и закричал: — Где Чёрный Пёс?

— Здесь нет никакого Чёрного Пса — разве что тот, что сидит у вас на спине, — сказал доктор. — Вы напились рома, у вас случился удар, в точности как я предупреждал. И я только что, против собственного желания, вытащил вас из могилы головой вперёд. А теперь, господин Бонс…

— Меня так не зовут, — перебил его капитан.

— Мне всё равно, — ответил доктор. — Так зовут одного знакомого мне буканьера, а вас я называю этим именем для краткости. И вот что я вам скажу: одна рюмка рома вас не убьёт, но за первой вы выпьете вторую, потом третью. Ставлю на кон свой парик: если вы немедленно не бросите пить, то умрёте. Слышите? Умрёте и отправитесь туда, где вам место, как тот человек из Библии. Ну же, соберитесь. На этот раз я помогу вам добраться до постели.

С большим трудом мы вдвоём подняли его наверх и уложили на кровать. Голова капитана откинулась на подушку, словно он вот-вот потеряет сознание.

— Запомните, — сказал доктор, — я вас предупредил и совесть моя чиста: для вас ром — это смерть.

С этими словами он отправился к моему отцу, взяв меня за руку.

— Это ещё ничего, — сказал он, едва закрыв за собой дверь. — Я выпустил достаточно крови, чтобы он какое-то время лежал смирно. Ему следует провести в постели неделю — так будет лучше и для него, и для вас. Но ещё один удар его прикончит.

III. Чёрная метка

Около полудня я подошёл к двери капитанской комнаты с прохладным питьём и лекарствами. Он лежал почти так же, как мы его оставили, только чуть повыше, и казался одновременно слабым и возбуждённым.

— Джим, — сказал он, — ты здесь один чего-то стоишь. И ведь знаешь, я всегда к тебе хорошо относился. Не было месяца, чтобы я не давал тебе серебряную четырёхпенсовую монету. А теперь, видишь, приятель, мне совсем худо, и все меня бросили. Принесёшь мне стаканчик рома, Джим? А, приятель?

— Но доктор… — начал я.

Он перебил меня и принялся бранить доктора. Голос у него был слабый, зато ругался он от души. — Все доктора — олухи, — сказал он. — А этот ваш доктор что знает о моряках? Я бывал в краях, где жарко, словно в печи, где товарищи один за другим валились от жёлтой лихорадки, а земля ходила ходуном от землетрясений, будто море. Что ваш доктор знает о таких краях? А я жил на одном роме, вот что я тебе скажу. Он был мне и едой, и питьём, и женой. Если мне теперь не дадут рома, я стану старым разбитым кораблём, выброшенным на подветренный берег. Моя кровь будет на тебе, Джим, и на этом докторишке! — Он ещё некоторое время сыпал проклятиями, потом заговорил жалобно: — Погляди, Джим, как у меня пальцы дрожат. Не могу их унять, никак не могу. За весь сегодняшний день ни капли не выпил. Говорю тебе, доктор этот — дурак. Не выпью рома — начнётся белая горячка. Мне уже кое-что мерещилось. Видел старину Флинта вон там, в углу, у тебя за спиной. Яснее ясного видел. А если белая горячка разыграется, я человек бывалый, такое устрою — мало не покажется. Твой доктор сам сказал, что один стакан мне не повредит. Дам тебе золотую гинею за стаканчик, Джим.

Он возбуждался всё сильнее, и я встревожился за отца: в тот день ему было совсем плохо, и ему требовался покой. К тому же меня успокоили слова доктора, которые капитан только что повторил, а попытка подкупить меня даже немного обидела.

— Не нужны мне ваши деньги, — сказал я, — кроме тех, что вы должны моему отцу. Принесу вам один стакан, и больше ни капли.

Когда я принёс ром, капитан жадно схватил стакан и осушил его.

— Вот так, вот так, — сказал он. — Теперь и вправду полегче. Скажи-ка, приятель, этот доктор говорил, сколько мне ещё лежать на этой старой койке?

— Не меньше недели, — ответил я.

— Гром и молния! — вскричал он. — Неделю! Мне никак нельзя. К тому времени они уже вручат мне чёрную метку. Эти сухопутные крысы, верно, прямо сейчас вынюхивают, где я. Своё удержать не сумели, так хотят наложить лапу на чужое. Разве так моряки поступают? Вот что я хочу знать! А я человек бережливый. Свои добрые денежки не промотал и не потерял. И снова оставлю их с носом. Я их не боюсь. Отдам ещё один риф, приятель, и опять от них ускользну.

Пока он говорил, ему с огромным трудом удалось приподняться с постели. Он вцепился мне в плечо так крепко, что я чуть не вскрикнул, а ноги волочились, словно неживые. Слова были решительные, но слышать их в таком слабом голосе было горько. Усевшись на краю кровати, он замолчал.