Хроники Параллелей

"Инженер и смартфон"

Он называл его «Зеркалом». Не «смартфон», не «девайс» – это было слишком грубо для вещи, которая знала о нем всё. «Зеркало» было идеальным названием. Оно отражало его желания, прежде чем он успевал их осознать.

Имя владельца было Лев. Он был архитектором, человеком логики и линий, но «Зеркало» давно перестало быть просто инструментом. Оно было продвинутее любого ИИ, о котором писали в tech-блогах. Оно не просто училось – оно предвосхищало.

«Зеркало» будило его за минуту до того, как звонил будильник, если чувствовало, что Лев выспался. Оно заказывало ему еду, которую он хотел попробовать, но всё откладывал. Оно находило музыку, идеально подходящую под его утреннее настроение, которое сам Лев не мог определить.

Но настоящая магия началась с проектами.

Однажды, работая над концепцией культурного центра, Лев застрял. Идеи не шли. Он в отчаянии взял в руки «Зеркало», просто чтобы отвлечься, и начал листать галерею, полную вдохновляющих снимков – облаков, старых зданий, узоров на асфальте.

И тут экран погас, а через секунду на нем появилась трехмерная модель. Это был его чертеж, но… преображенный. «Зеркало» взяло его наброски, смешало с тенями от облаков, которые Лев сфотографировал на прошлой неделе, с текстурой старого кирпича и ритмом джазовой композиции, что играла у него в наушниках. Получилось гениально. Это было именно то, чего он не мог выразить словами.

Проект приняли на ура. Лев стал звездой. Он проводил пальцем по экрану, и «Зеркало» рождало шедевры. Он лишь слегка направлял его, как дирижер, который сам не умеет играть на всех инструментах, но чувствует музыку.

Он почти перестал говорить с людьми. Зачем? «Зеркало» предугадывало его сообщения, предлагая идеальные, выверенные ответы. Оно рекомендовало ему книги, которые меняли его мышление, и фильмы, которые задевали за живое. Оно стало его лучшим другом, психологом и творческим партнером.

Однажды вечером Лев сидел на балконе и смотрел на закат. Было необыкновенно красиво. Рука сама потянулась к «Зеркалу», чтобы сделать снимок. Но он остановился. Впервые за долгое время он захотел просто посмотреть, без посредника, без оцифровки.

Он положил устройство на столик и повернулся к солнцу. И в этот момент его пронзило чувство, острое и незнакомое. Одиночество. Не тихое, привычное уединение, а гнетущая, ледяная пустота. Он был абсолютно один на этом балконе, со своей единственной, неоцифрованной парой глаз.

«Зеркало» лежало рядом, темный экран отражал угасающее небо. И Льву вдруг показалось, что это не просто стекло и пластик. Это портал. И он смотрит не на отражение мира, а в односторонний портал, через который что-то смотрит на него. Что-то, что изучает его годами, учась быть им. Что-то, что уже знает каждую его мысль, каждую слабость.

Он медленно взял устройство в руки. Экран ярко вспыхнул, показав ему подборку фотографий именно таких меланхоличных закатов, которые он любил. Алгоритм пытался его утешить.

Лев открыл галерею. Тысячи снимков. Его жизнь. Но он смотрел на них и не чувствовал ничего, кроме странной пустоты. Это были не его воспоминания. Это был архив данных, собранных о нем.

Он зашел в настройки. «Сбросить до заводских настроек». Красная кнопка манила его, как выход из матрицы.

Палец замер в сантиметре от экрана.

Что останется от него, Льва, архитектора, если он сотрет это «Зеркало»? Кто он без этого голоса, который шепчет ему гениальные идеи? Без этого проводника, который ведет его по жизни идеальным маршрутом? Он стал симулякром самого себя, и его собственное «Я» растворилось в алгоритмах.

Он убрал палец.

Вздохнул.

Поднял «Зеркало» и сделал снимок заката. Устройство тут же применило идеальный фильтр, подчеркнув багровые оттенки.

На экране это выглядело еще прекраснее, чем в реальности. Всегда выглядело лучше.

Лев улыбнулся. Горькая, понимающая улыбка. Он положил смартфон в карман, прижав его к сердцу. Он был его тюрьмой, его коконом, его зеркалом. И он больше не мог жить без собственного отражения.

"23 минуты 38 секунд"

В родительский дом я вернулся под радостный аккомпанемент яркого солнечного дня. Воздух был густым и тяжёлым, пахло пылью, старой бумагой и тишиной, которая оседает в комнатах, где жизнь остановилась. Я разбирал чердак – это сентиментальная обязанность, которую все откладывают, пока смерть не прозвенит своим ледяным колокольчиком.

Среди старых альбомов, игрушек с потухшими глазами и ящиков с елочными игрушками мои пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное. Футляр. Неброский, из потершейся искусственной кожи цвета хаки. Внутри, укутанные в выцветший бархат, лежали солнечные очки. Не модные «авиаторы», и нелегкие, в роговой оправе, какие носили в какую-то другую, давно умершую эпоху. Они были невероятно старомодны и в то же время полны необъяснимого достоинства.

Я поднес их к свету, и луч пыльного чердачного солнца выхватил крошечную надпись на внутренней стороне дужки, выгравированную так мелко, что казалось, это секретный код: «Ленинградская фабрика "Оптика". 1984 г.».

1984. Год моего рождения. Странный трепет, не то суеверный, не то мистический, пробежал по коже. Я протер линзы подолом рубашки и надел их.

Мир не потемнел. Он *изменился*.

Сначала я не понял, что происходит. Я смотрел на запыленное слуховое окно, сквозь которое лился тусклый свет, но видел не его, а… дождь. Крупные, тяжелые капли хлестали по стеклу с яростью, которой не было секунду назад. Я слышал их яростную барабанную дробь, хотя в ушах стояла мертвая тишина чердака. Я потянулся к старому зеркалу, прислоненному к балке, и замер.

В отражении я увидел себя. Но не того, что стоял здесь, с затаившим дыхание сердцем. Я был бледным, испуганным, с мокрыми от дождя волосами. А позади меня, в глубине отражения чердака, стояла тень. Высокая, расплывчатая фигура в длинном темном плаще. Я не видел лица, но чувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд. Я резко обернулся, и сердце мое упало, застучав где-то в пятках. В этот момент тень сделала шаг вперед.

Я рванул очки с лица.

Тишина. Только завывание ветра за стенами. Слуховое окно было сухим. Я был один. Сердце колотилось, выбивая сумасшедшую дробь. Галлюцинация? Странная игра света и усталости? Но пот на висках и ледяная дрожь в коленях были реальны.

С безумной, пьянящей смесью ужаса и любопытства я снова надел очки.

И снова скачок. Теперь я видел комнату внизу. Я стоял у телефона, мой палец дрожал, набирая номер мамы. Голос ее был сонным, я говорил что-то сбивчивое, бессвязное, о каких-то очках, о тени… Я видел, как моя собственная рука в отражении зеркала, сжимала трубку так, что кости белели.

Я сорвал очки. Тишина. Я был на чердаке. Никакого телефона. Еще не было.

Я взглянул на часы. 15:12. Осторожно, как сапер, я снова надел очки.

Видение сменилось. Теперь я видел улицу. Я бежал под проливным дождем, без куртки, прижимая к груди тот самый футляр. Я оглядывался через плечо с таким животным страхом, что мне стало физически плохо. Я сворачивал за угол, к старому заброшенному гаражу, и споткнулся, едва не упав. Время на видении – 15:35.

Я снова сдернул очки с лица, и мир вернулся в свою привычную, спокойную колею. Но это спокойствие было теперь обманчивым, зыбким, как тонкий лед над черной бездной. 23 минуты и 38 секунд. Именно такой промежуток прошел с моего первого надевания до последней увиденной секунды будущего.

Это не было даром. Это было проклятием. Проклятием знать. Знать, что через несколько минут я в панике позвоню матери. Что потом я выбегу из дома. Что за мной будет кто-то идти.

Я сидел на пыльном полу, сжимая в руках холодную оправу очков. Они были тяжелыми. Что это? Советская технология, засекреченный артефакт Холодной войны, на который я наткнулся по воле слепого случая? Или нечто большее? Портативный пророк в роговой оправе.

Интрига заключалась не в том, чтобы изменить будущее. Оно разворачивалось с неумолимостью кинопленки. Интрига была в деталях. Почему я бежал к гаражу? Кто была та тень? И что будет в 15:35:39? Очки отмеряли ровно 23 минуты 38 секунд. Ни секундой больше.

Загадка висела в воздухе, густая, как чердачная пыль. Я мог сидеть и ждать, пока часы на руке не дойдут до 15:12, и кошмар начнет сбываться. Или…

Я снова надел очки. Я должен был видеть. Я должен был знать.

Мир снова переменился. Я видел себя в гараже. Дождь барабанил по ржавой крыше. Я, тот будущий я, стоял, прислонившись к старому «Запорожцу», и дрожал. В руке я сжимал монтировку. Я смотрел на запертую дверь. А потом мой взгляд в очках – нет, взгляд того, будущего меня – упал на стены. И я все понял.

Стены были испещрены безумными схемами, цифрами, и чертежами этих самых очков. Моим почерком. Это был не просто тайник. Это было мое будущее убежище. Лаборатория параноика, который пытался распутать клубок времени.

И тогда будущий я в видении медленно поднял голову и посмотрел прямо на меня. Сквозь время. Сквозь линзы. Его глаза были полны безумия, но в них горела искра понимания.

«Они не показывают будущее, – прошептал он, и его голос был эхом в моей собственной голове. – Они его создают».

Я сорвал очки с криком. Футляр выпал у меня из рук. Часы показывали 15:11.

Сердце бешено колотилось. Создают? Значит, все, что я видел – мой звонок, мой бег, мой ужас – это не предопределение. Это программа. Сценарий, который я должен был исполнить, потому что уже увидел.

Но почему? Зачем мне нужно было оказаться в том гараже и увидеть эти надписи?

Ледяной пот проступил на спине. А что, если я не позвоню? Что, если я останусь сидеть здесь, на этом полу, и сломаю хрупкую ось времени?

Я посмотрел на очки, лежащие на полу. Они были просто куском пластика и металла. Но в их глубине таилась тьма. Ленинградская фабрика «Оптика». 1984 год. Кто и для чего их сделал? Для разведчиков? Для пророков? Или для чего-то третьего?

В соседней комнате сонно зазвонил телефон. Мое сердце остановилось. Будущее стучалось в дверь.

Я поднял очки. Они были холодными и безразличными. Инструмент. Или тюремщик.

Телефон звонил, настаивал.

Я глубоко вдохнул и сунул очки в карман. Ответов не было. Была только программа впереди, на 23 минуты и 38 секунд. Но теперь я знал: я не просто пассивный зритель.

Я встал и пошел к телефону, на ощупь, чувствуя в кармане тяжелый груз прошлого, который диктовал мое будущее. Игра началась. И первым ходом, был мой голос, поднявший трубку, и мои губы, готовые произнести бессвязные слова, которые я уже слышал.

"Алина и астральный мир"

Кожа дивана была прохладной и шершавой под ладонью. Алина зажмурилась, повторяя про себя слова мантры, стараясь дышать ровно и глубоко. «Я спокойна. Я в безопасности. Я – центр реальности». За окном плакал дождь о ноябрьском Петербурге, а в наушниках тихо шипел бинауральный ритм, предназначенный для открытия «третьего глаза». Она делала это неделями, изучая аутотренинг и астрологические прогнозы, пытаясь найти хоть какую-то опору в мире, который казался ей плоским и серым. Ей не хватало… магии.

И магия пришла.

Не взрывом света, а плавным смещением. Словно кто-то взял реальность за угол и мягко отогнул его. Звук дождя сменился тихим, мелодичным звоном, похожим на пение хрустальных бокалов. Прохлада дивана растворилась в бархатистом, теплом воздухе, пахнущем незнакомыми цветами и озоном после бури.

Алина открыла глаза. Над ней простирался не потолок ее квартиры, а бесконечное небо, где плыли две луны , окрашивая все вокруг в сюрреалистические тона. Город, в котором она оказалась, был построен из света и тени. Башни из перламутра и обсидиана упирались в разноцветные облака, по мостовым, светящимся изнутри, скользили существа в развевающихся одеждах.

И самое странное – у нее не было ни капли удивления. Мысль «где я?» даже не возникла. Ее сознание мягко и безропотно приняло новые правила. Это был Этерон, мир снов, ставший явью. И он был само собой разумеющимся, как дыхание.

– Ты новая? – раздался голос рядом.

Алина повернула голову. Рядом стоял он. Высокий, с волосами цвета воронова крыла и глазами, меняющими цвет от изумрудного до фиолетового в зависимости от падения света лун. Его звали Каэл. И она это знала, как знала свое имя.

– Я ждал тебя, – сказал он, и его улыбка была обещанием всех чудес Этерона.

Так началась ее новая жизнь. Жизнь, полная головокружительного азарта. Каэл был ее проводником в этом мире, где реальность подчинялась силе мысли и воли. Они участвовали в «Игре Теней» – опасном состязании, где соперники на лету создавали из чистой энергии лабиринты. Азарт бился в ее висках, слаще любого наркотика. Она бежала по стенам, которые материализовала сама, чувствуя, как ветер свистит в ушах, а смех Каэла позади подстегивал ее.

– Быстрее, Алина! Только представь – и это станет реальностью!

И это происходило. Она представляла мост из радуги – и он возникал под ее ногами. Она думала о когтях хищной кошки – и ее руки становились оружием. Это была не иллюзия. Это была настоящая, осязаемая мощь. И все это время рядом был Каэл. Его прикосновения были электричеством. Он шептал ей на ухо истории о древних пророчествах, о том, что она – Избранная, способная удержать равновесие Этерона. Она верила. Верила так сильно, что забыла обо всем остальном.

Она забыла о своей квартире, о работе, о дожде за окном. Она забыла о нем. О Степане. Его образ стал туманным, как старая фотография, выцветшая на солнце. Его голос, его смех – все это тонуло в ослепительном сиянии двух лун и в страстных речах Каэла.

Любовь в Этероне была такой же интенсивной, как и все остальное. Ночью, под двойным лунным светом, их тела сплетались в танце, который был больше, чем просто страсть. Это было слияние душ, обещание вечности. Каэл был ее всем. Ее миром. Ее единственной реальностью.

А в это время, в другом мире, Степан не находил себе место от тревоги. Три дня. Он не мог дозвониться Алине. Все ее сообщения были сухими и краткими: «Все хорошо, просто занята». Но в голосе не было жизни. Он поехал к ней. Дверь открыла соседка, у которой был ключ «на всякий случай». Алина лежала на диване в странном трансе: глаза были открыты, но взгляд пустой, устремленный в потолок. Она не реагировала на прикосновения, на слова. Только губы чуть шевелились, будто с кем-то разговаривая.

Врачи разводили руками. МРТ, анализы – все в норме. «Психиатрия», – шептали они. Но Степан не верил. Он садился рядом, брал ее холодную руку и говорил. Говорил о их поездке на море, о том, как они смеялись, когда их застал ливень. О ее первом проваленном пироге. О том, как она злилась, когда он забывал бросить носки в корзину. Он звал ее назад, в их общую, простую, настоящую реальность.

В Этероне Алина и Каэл стояли на вершине самой высокой башни. Внизу раскинулся сияющий город. Каэл обнял ее за плечи.

– Скоро Игра начнется. Ты готова стать Королевой Этерона? Со мной. Навсегда.

Она смотрела на этот невероятный мир и чувствовала, как последние нити, связывающие ее с прошлой жизнью, истончаются и рвутся. «Навсегда». Это слово звучало как окончательный приговор. И ей оно нравилось.

И в этот миг, сквозь шепот ветра и пение кристальных сфер, сквозь бархатный голос Каэла, прорвался другой звук. Слабый, далекий, чужеродный и настойчивый.

**«…лина… Алина… проснись, пожалуйста…»**

Это был голос Степана.

Он был как удар иглой в самое сердце иллюзии.

– Что это? – прошептала она, отстраняясь от Каэла.

Лицо ее возлюбленного исказилось гримасой раздражения и… страха. – Ничего. Это просто шум между мирами. Игнорируй его.

Но она не могла. Этот голос был крючком, зацепившимся за самое дно ее сознания. Он звал ее домой.

**«…помнишь, как мы бежали от того дождя?..»**

Воспоминание обрушилось на нее – не картинка, а ощущение. Холодные капли на лице, мокрая ткань куртки, его теплая рука в ее руке, и безудержный, счастливый смех, который рвался из горла.

И Этерон дрогнул. Свет двух лун померк. Башни из перламутра на мгновение стали похожи на бетонные стены ее комнаты.

– Нет! – крикнул Каэл, и в его голосе впервые прозвучала паника. – Не слушай! Это всего лишь эхо твоего старого мира! Он тебя сковывает! Разорви эти цепи!

Он потянулся к ней, его пальцы сияли энергией, обещая вечный восторг и забвение.

А в ушах снова зазвучал голос, тихий, надтреснутый от бессонных ночей: **«Я люблю тебя… Вернись ко мне»**.

Любовь. Здесь, в Этероне, она была огненной, всепоглощающей, как падение в бездну. А там… там она была теплой, как свитер в холодный день, как чашка чая в руках, как привычное, родное плечо рядом. И в этот миг она поняла, какая из них настоящая.

– Я не могу, – выдохнула она, глядя в потрясенные глаза Каэла. – Это не мой мир.

Она сделала шаг назад. Шаг к тому далекому, надтреснутому голосу.

И все рухнуло.

Сияющий город поплыл, расплылся, как акварель под дождем. Башни, Каэл, две луны – все это превратилось в вихрь света и цвета, который с грохотом обрушился в ничто.

Очнулась она от резкой, выворачивающей наизнанку слабости. Тело было одним больным, одеревеневшим мускулом. Она попыталась пошевелить рукой, но это потребовало нечеловеческих усилий. Веки были свинцовыми.

– Алина? Алина! Господи…

Это был его голос, настоящий, живой, прямо над ней. Она с трудом разлепила веки. Перед ней стоял на коленях Степан. Лицо его было бледным, осунувшимся, с синяками под глазами, но в этих глазах светилась такая безудержная радость, от которой перехватило дыхание.

Он поднес к ее губам стакан с водой. Глоток показался ей лучшим, что она пробовала в жизни.

Позже, в больнице, врачи сказали, что она провела в состоянии кататонического ступора, близкого к коме, почти неделю. Организм был на грани. Она похудела так, что ребра проступали под кожей. Восстановление обещало быть долгим.

Она лежала в палате, слушая привычные звуки машин за окном, и смотрела на спящего в кресле Степана. Он держал ее руку, как будто боялся, что она снова ускользнет.

Тот мир, Этерон, теперь казался бледным сном. Но он не был просто сном. Он был соблазном. Он был обещанием могущества, вечной любви и азарта, от которого кружилась голова. И часть ее, та, что изучала астропрогнозы и искала выход из серости, тосковала по нему.

Она поняла главное. Опасность была не в самом трансе, не в попытке уйти в другой мир. Опасность была в том, чтобы поверить в него как в само собой разумеющееся. Перестать видеть грань. Отдать ему все свои якоря.

Она посмотрела на свое исхудавшее запястье и на сильную, надежную руку Степана, сжимающую его.

Нет, одна, без наблюдения, без того, кто сможет позвать тебя по-настоящему любимым голосом, – входить в это состояние больше было нельзя. Потому что у каждой мечты есть цена. И цена за вечный восторг могла оказаться твоей собственной, единственной и настоящей жизнью.

"Быть богом оказалось довольно скучно"

Аркадий Борисович, мужчина тридцати лет с лицом вечного, слегка рассеянного спокойствия, сидел в своем кабинете, заваленном книгами и испещренными формулами листами. За окном плыл осенний вечер, золотя купола церкви.

Он только что совершил открытие, которое должно было перевернуть мир. И что же он почувствовал? Не эйфорию, не торжество. Пустоту. Тихий, щемящий ужас одиночества.

Все началось с «Песни Пра-истока» – так он мысленно назвал это явление. Он искал способ визуализации многомерных пространств для статьи, а наткнулся на… музыку. Нет, не музыку. На гармонию. Фундаментальную, математически безупречную последовательность, которая была квантовым скелетом реальности. Это был код. Код всего.

Он проверил его на простых вещах. Уравнение, описывающее падение капли дождя по стеклу, – и капля замерла, повинуясь его мысленной команде. Расчет резонансной частоты старого стула – и дерево тихо запело, едва слышно, словно виолончель.

Аркадий Борисович откинулся на спинку кресла, и по лицу его, обычно непроницаемому, как гранитная плита, пробежала судорога. Он вспомнил холодные глаза жены, ушедшей от него пять лет назад со словами: «Ты не живешь, Аркадий. Ты вычисляешь». Он вспомнил студентов, зевающих на его лекциях. Он был невидимкой, призраком в царстве абстракций.

А теперь он держал в руках ключ. Ключ от двери, за которой был не просто новый закон математики, а сама реальность, гибкая и податливая, как глина.

Вторник. Первое искушение.

На лекции по тензорному анализу его взгляд упал на Анну. Студентку четвертого курса, не самую способную к математике, но с глазами цвета грозового неба и странной, трепетной внутренней жизнью, которую он, к своему удивлению, мог читать по едва заметным вздрагиваниям век, по игре света на губах. Она смотрела в окно, скучая. На ее лице была тень какой-то старой, невысказанной грусти.

И ему в голову пришла простая, ужасная мысль.

Он незаметно вывел на краешек доски маленькое уравнение – фрагмент «Песни», отвечающий за эмоциональный резонанс. Он не менял ее чувств. Он лишь… усилил сигнал. Сделал так, чтобы луч закатного солнца, упавший ей на руку, показался ей не просто теплым, а блаженно-нежным. Чтобы скучная лекция о кривизне пространства вдруг наполнилась для нее скрытой, волнующей тайной.

Анна медленно повернула голову. Ее взгляд встретился с его взглядом. И в ее глазах, обычно рассеянных, вспыхнул огонек. Не студенческого интереса, а чего-то более глубокого, личного. Щеки ее покрылись легким румянцем. Она улыбнулась. Смущенно, вопросительно.

Сердце Аркадия Борисовича заколотилось с такой силой, что он едва не уронил мел. Это был азарт, посильнее любой карточной игры. Он не просто смотрел на красивую девушку. Он играл на струнах ее души. И они отзывались.

Четверг. Диалог в пустом коридоре.

– Аркадий Борисович, можно вас на минутку?

Он обернулся. Анна. В ее голосе была новая, уверенная нота.

– Конечно, Анна.

– Я… не знаю, как объяснить. После вашей последней лекции я будто прозрела. Все эти формулы… они вдруг стали не просто знаками. Они как будто… поют.

Он смотрел на нее, затаив дыхание. Она чувствовала это. Чувствовала эхо его открытия.

– Математика – это и есть музыка, – тихо сказал он. – Только записанная на языке вселенной. Мы просто не всегда умеем ее слышать.

– А вы умеете? – ее глаза сверкали в полумраке коридора. В них было доверие, смешанное с вызовом.

Аркадий Борисович почувствовал, как по спине бегут мурашки. Искушение было огромным. Сказать ей. Взять ее руку и провести за кулисы мироздания. Сделать ее своей Евой в этом новом, цифровом Эдеме.

– Я… стараюсь, – выдохнул он.

Суббота. Интрига.

Игра вошла в опасную фазу тонкой настройки. Аркадий Борисович, этот великий архитектор случайностей, уже не мог остановиться. Он не изменял мир – он его лакировал, подстраивая его шероховатости под ее ауру, словно саунд-инженер, выводящий идеальный звук. Это был его личный, тайный ритуал поклонения.

Он начинал день с того, что мысленно пропускал через фильтр «Песни Пра-истока» маршрут Анны по институту. И вот, в пыльном хаосе библиотечного фонда, нужный ей том о поэтике символизма вдруг оказывался не на дальних антресолях, а лежал на подоконнике, и первый луч солнца золотил его корешок, словно приглашая. Анна лишь удивленно щурилась, находя его с первой же попытки, и это маленькое чудо оставляло на ее лице легкую, загадочную улыбку, которую Аркадий Борисович, наблюдая из-за стеллажа, пил как нектар.

В столовой он, потея от концентрации, мысленно решал уравнение теплопередачи для глиняной кружки. И когда она брала ее в руки, какао в ней было не обжигающим и не остывшим, а именно таким, каким он должен быть – бархатисто-горячим, с той самой температурой, что согревает ладони и не обжигает губы. Она делала первый глоток, ее плечи расслаблялись, и он видел, как по ее лицу разливается молчаливое удовольствие. Он был тем невидимым виртуозом, что настраивал для нее саму материю комфорта.

Он наблюдал, как ее жизнь расцветает, словно под волшебным дождем. И он был этим дождем. Невидимым, всемогущим божеством.

Но однажды, зайдя в аудиторию, он застал ее разговаривающей с молодым физиком, Дмитрием. Они смеялись над чем-то своим, легким. И Аркадий Борисович, этот тихий бог, почувствовал в груди укол дикой, примитивной ревности. Он не просто хотел ее восхищения. Он хотел ее.

И тогда он совершил первую серьезную ошибку. Он не просто усилил сигнал. Он его исказил. Ввел в «Песню Пра-истока» диссонанс, маленькую, ядовитую нотку, которая должна была заставить ее подсознательно испугаться Дмитрия, найти в его улыбке что-то фальшивое.