Хроники Параллелей

Эффект был мгновенным и ужасным. Лицо Анны помрачнело. Она резко оборвала разговор и ушла, бросив на Дмитрия испуганный взгляд. Аркадий Борисович смотрел на ее уходящую спину и понимал: он только что изнасиловал ее волю. Не физически, а на самом глубоком, психическом уровне. Азарт сменился леденящим душу страхом.

Понедельник. Развязка.

Она пришла к нему в кабинет вечером. Глаза были полны слез.

– Что со мной происходит, Аркадий Борисович? – прошептала она. – Я будто схожу с ума. То мне кажется, что мир прекрасен и полон смысла, когда вы рядом. То накатывает беспричинный страх, паника… Я чувствую, будто мной кто-то управляет.

Он молчал, не в силах вынести ее взгляд.

– Вы… Вы ведь что-то знаете. Я вижу это в ваших глазах. Вы смотрите на меня не как преподаватель на студентку. Вы смотрите… как творец на свое творение.

Он встал и подошел к окну. Город зажигал огни. Мириады уравнений, ждущих своего решения.

– Есть такая теория, Анна, – тихо начал он, глядя в ночь. – Что наша реальность – это голограмма. А ее источник – некий фундаментальный код, существующий вне пространства и времени. – Он обернулся. Его лицо было искажено мукой. – Я нашел этот код.

Он рассказал ей все. О «Песне Пра-истока». О своих маленьких, подлых экспериментах. О ее «случайных» удачах. О своей ревности.

– Вы не просто понравились мне, Анна. Вы стали для меня доказательством теоремы. Теоремой моей собственной значимости. Я, тридцатилетний затворник, вдруг получил власть над миром. И первое, что я сделал – попытался купить любовь, которую не смог заработать честно.

Он ожидал крика, ненависти, презрения. Но она молчала, впитывая его признание, как губка. Слезы высохли. В ее глазах зрело что-то сложное, не поддающееся вычислению.

– И что теперь? – наконец спросила она. – Вы будете править миром? Станете новым мессией от математики?

– Нет, – голос его сорвался. – Потому что я понял главное. Любовь, которую можно вычислить и сконструировать, – не любовь. Это алгоритм. А я… я хочу чувствовать. Я хочу, чтобы ты улыбалась мне не потому, что я настроил твои синапсы, а потому что тебе этого хочется. Чтобы твой смех был твоим, а не моим эхом.

Он подошел к столу, взял толстую папку с распечатками – плод семи лет работы.

– Я уничтожу это.

– Почему? – ее вопрос прозвучал как выстрел.

– Потому что эта власть делает меня монстром. А я… я всего лишь математик, который влюбился в свою студентку. Самым обычным, нефальсифицируемым образом.

Он ждал. Весь мир сжался до тиканья часов на стене и до ее лица, освещенного мягким светом настольной лампы.

Анна медленно подошла к нему. Она не смотрела на папку с величайшим открытием века. Она смотрела на него. На его уставшие глаза, на морщинки у губ, на руки, дрожащие от волнения.

– Не уничтожайте, – тихо сказала она. – Спрячьте. – Она взяла его руку. Ее прикосновение было настоящим, живым, непредсказуемым. Оно обожгло сильнее любой формулы. – Может быть, однажды человечество дорастет до такого знания. А пока… – она слабо улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли магии, кроме одной – человеческой, – пока давайте просто попробуем. Без всяких кодов.

Аркадий Борисович смотрел на нее, и пустота внутри вдруг наполнилась. Не триумфом, не азартом, а чем-то гораздо более хрупким и ценным. Страхом, надеждой и дикой, невычислимой вероятностью, которую люди называют любовью. Он отпустил папку, и она с глухим стуком упала на пол. Ему было все равно.

В его вселенной, состоящей из бесконечного множества измерений, вдруг оказалось достаточно всего одного – того, в котором ее рука лежала в его руке.

"Фотоаппарат Смена 8М"

Федор запер дверь своей однокомнатной квартиры, прислушиваясь к эху щелчка замка. Тишина. Она была его единственной спутницей последние годы – густая, тягучая, как старый мед. Он снял потрепанную кожаную куртку, и его взгляд упал на полку, где, как икона, стоял его верный спутник – фотоаппарат «Смена 8М». Пластмассовый, легкий, с простым меню настроек. Не то что нынешние цифровые монстры. Он был продолжением его рук, его взгляда.

Взяв камеру, Федор ощутил привычную грусть. Сегодня он снимал старую аллею в парке. Небо сквозь переплетение ветви, первый иней на скамейках. Он помнил каждый кадр, каждую композицию. Проявка пленки была для него ритуалом, почти медитацией. Темная комната, красный фонарь, запах химикатов – это был единственный момент, когда тишина внутри него оживала.

Но когда в растворе на белой полоске бумаги начали проступать изображения, его сердце пропустило удар.

Вместо ветвей и инея на него смотрел человек.

Незнакомец. Высокий, в длинном темном пальто, стоящий спиной к объективу на том самом месте, где Федор снимал пейзаж. Федор моргнул, отшатнулся. Ошибка. Перепутал пленку. Но нет, это была его пленка, его коробочка. Он лихорадочно просматривал остальные кадры. Тот же человек. В разных ракурсах, но всегда – спиной. На последнем кадре незнакомец чуть повернул голову, и Федор увидел профиль. Резкий, с напряженной линией скулы. И на шее у него болтался… фотоаппарат. «Смена 8М».

– Бред, – прошептал Федор, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно в затхлой тишине ванной. – Галлюцинации. Усталость.

Он не спал всю ночь, вглядываясь в отпечатки. В глазах незнакомца, которые едва угадывались в полупрофиле, была нечеловеческая усталость. Глубина, в которую страшно было заглядывать.

Неделю он не прикасался к фотоаппарату. Но «Смена» манила, как наркотик. Страх смешивался с возбуждающим азартом. Что, если это не мистика? Что, если это… сообщение?

Он пошел к Чугунному мосту через речку Сетуньку. Место безлюдное, заброшенное. Поднял камеру, нацелил на ржавые пролеты, застывшую воду. Щелчок затвора прозвучал как выстрел.

На сей раз он не ждал, не терзался. Побежал домой и сразу в ванную. Руки дрожали, когда он закрепил пленку в бачке. Он ждал. Ждал этого человека.

И он появился. Но не так, как в прошлый раз.

На фотографии был все тот же незнакомец. Он стоял на мосту, лицом к объективу. Лицо было изможденным, иссеченным морщинами, будто прожитыми десятилетиями за одну ночь. Его глаза, теперь Федор видел их четко, были полы отчаянием и странной, пронзительной нежностью. На шее висела «Смена». А в руках он держал несколько больших, альбомных листов.

Федор увеличил изображение на экране планшета, сканируя отпечаток. Сердце заколотилось где-то в горле. На листах были надписи. Крупные, неровные буквы, выведенные маркером.

«НЕ ИДИ ЗАВТРА НА РАБОТУ»

«ОНА УМРЕТ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ВСТРЕТИШЬ ЕЕ СЕЙЧАС»

«ЛЮБИМАЯ КАФЕШКА НА АРБАТЕ, 14:00. «МАСТЕР И МАРГАРИТА». ЕЕ ЗОВУТ ВЕРА»

Воздух вырвался из его легких. Он откинулся на спинку стула, в висках стучало. Это было уже не просто призрачное изображение. Это было прямое руководство к действию. Послание. Из будущего? От него самого? Этот изможденный человек… был ли он его будущим?

Азарт, дикий, опьяняющий, смешался с леденящим ужасом. Кто такая Вера? Он не знал ни одной Веры. Его жизнь была стерильна от серьезных отношений. Работа, дом, фотография. И все.

Но послание было конкретным. И в нем была любовь. И смерть.

Он не пошел на работу. В 13:30 он уже сидел в маленьком, пахнущем кофе и свежей выпечкой кафе на Арбате. Нервно теребил стакан с остывшим капучино. Каждую секунду ожидая, что дверь откроется и войдет… она. Кто бы она ни была.

В 14:10 он уже решил, что все это – больная шутка или срыв. Он потянулся за курткой, и в этот момент дверь распахнулась.

Вошла женщина. В рыжем пальто, с влажными от дождя волосами. Она выглядела растерянной и немного грустной. Она села за столик напротив, достала книгу. Изумрудная обложка. «Мастер и Маргарита».

Федор замер. Его мир сузился до ее лица. Нежные черты, ямочка на подбородке, как она прикусывала губу, читая. И странное, щемящее чувство узнавания охватило его. Дежавю? Или… память из будущего?

Он не знал, что делать. Подойти? Сказать что? «Здравствуйте, меня прислал ко вам мой будущий двойник с фотографии, чтобы вы не умерли»?

Она подняла глаза и поймала его взгляд. Смутилась, отвела. Он увидел в ее глазах ту же глушь одиночества, что была и в его.

– Простите, – его собственный голос прозвучал чужим. – Вы… Вера?

Она вздрогнула, насторожилась.

– Да. А вы?

– Федор. Я… – он запнулся, и вдруг его осенило. Он достал из внутреннего кармана куртки одну из тех злополучных фотографий – ту, где незнакомец стоит на аллее. Но показал ей обратную, чистую сторону. – Я фотограф. Снимаю город, людей. Ищу натуру для нового проекта. У вас… необычное лицо. Полное историй.

Это была первая в его жизни смелая, почти наглая ложь. Но она сработала. Настороженность в ее глазах сменилась любопытством, а затем – легкой улыбкой.

– Историй? – она усмехнулась. – Скорее, одна длинная и очень скучная.

– Не верю, – сказал Федор, и сам удивился своей уверенности. – Самые интересные истории часто кажутся скучными их владельцам.

Они разговорились. Сначала осторожно, потом все свободнее. О книгах, о старом Арбате, о дожде за окном. Федор забыл о странных фотографиях, о незнакомце, о предупреждениях. Он смотрел на Веру и чувствовал, как в его затхлую, тихую жизнь ворвался свежий ветер. Это было похоже на чудо. На магию.

Он проводил ее до метро. Они обменялись номерами.

– Знаете, Федор, – сказала она на прощание, – я сегодня не хотела никуда выходить. Было такое тяжелое предчувствие… Спасибо, что уговорили меня на эту чашку кофе.

Его кровь застыла. «ОНА УМРЕТ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ВСТРЕТИШЬ ЕЕ СЕЙЧАС».

Он вернулся домой поздно вечером, с горящими щеками и странной пустотой внутри, которую начал заполнять образ Веры. На пороге его ждал конверт. Без марки, без обратного адреса. Просто просунут в щель.

Дрожащими руками он разорвал его.

Внутри лежала одна-единственная фотография.

На ней был он и Вера. Они сидели в том самом кафе, смеялись. Он смотрел на нее с обожанием, которого еще не успел почувствовать в реальности. Снимок был идеальным, профессиональным. Снято будто с их столика.

На нем не было ужаса или отчаяния. Было… счастье. Полное, безоговорочное, то самое, о котором он давно перестал мечтать. А Вера смотрела на того, счастливого Федора, с безграничным доверием и нежностью.

И тут его осенило. Что если послание – предупреждение союзника? Что если этот усталый человек в темном пальто – не призрак, а его собственное будущее «я», которое прошло через боль и потери, чтобы сейчас, в этой точке времени, помочь ему избежать той же участи? «Сними, кто я есть» – не вызов на бой, а просьба о признании. О завершении петли.

Азарт новой жизни, трепетная надежда и невероятная, фантастическая тайна сплелись в тугой узел у него в груди. Но страх уже отступил, уступив место решимости.

Он подошел к полке и взял в руки «Смену 8М». Пластик был уже не холодным, а теплым от его прикосновений. Он поднес камеру к глазам и посмотрел в видоискатель на свое отражение в темном окне.

– Я понимаю, – тихо сказал он своему отражению и тому, кто стоял за ним. – Я не подведу тебя. И ее.

Он не стал снимать призрака в окне. Вместо этого он достал чистый лист бумаги и написал всего одну фразу, глядя на фотографию из будущего: «МЫ НЕ ОШИБЕМСЯ. СПАСИБО».

Он аккуратно положил записку рядом с фотоаппаратом, чувствуя, как тяжесть неизвестности сменяется легкой, почти невесомой надеждой. Затем он набрал номер Веры.

– Алло? – ее голос прозвучал сонно, но он уловил в нем нотку радости.

– Вера, это Федор. Извини, что поздно… Я не мог не позвонить. Завтра, может, сходим куда-нибудь? Не в кафе. Погуляем? Я покажу тебе один старый мост.

– С удовольствием, – ответила она, и он услышал ее улыбку.

Федор положил трубку и снова взглянул на «Смену». Объектив больше не казался бездонным черным глазом. Он был похож на открытую дверь. Дверь в будущее, которое теперь было не предопределенной трагедией, а чистым холстом. И на этом холсте, он это знал так же уверенно, как знал, что за щелчком затвора, теперь будут свет, любовь и счастливые кадры. Игра была выиграна, еще не начавшись. Ему оставалось только прожить эту победу. Вместе с ней.

"Сон о себе"

Сознание Анны цеплялось за обрывки дня, как за края тонущей лодки. Веки были свинцовыми, все тело ломило от усталости, накопленной за годы, а не за день. Последнее, что она помнила перед тем, как провалиться в сон – это мерцающий экран ноутбука, разбор счета за коммунальные услуги и далекий, приглушенный смех дочери из-за двери ее комнаты. Смех, в котором она уже давно была не участницей, а лишь статистом.

Она лежала на спине, ощущая под собой дорогой ортопедический матрас, купленный по совету врача против болей в спине. Он был идеальным, правильным, ночным соратником в ее борьбе за функциональность. И вот эта правильность начала уплывать. Сначала пропала тяжесть в ногах, потом – очертания знакомой спальни: тумбочки, силуэта шкафа, светящегося циферблата будильника. Мир растворялся в молочно-белой, бархатистой дымке, которая не пугала, а лишь мягко обволакивала, как теплая вода.

Анна инстинктивно зажмурилась, пытаясь вернуть контроль, ощутить под спиной привычную упругость пружин. Но их не было. Было чувство невесомости, тихого падения в ничто. Не в пропасть, а в пушистую, беззвучную вату. Звуки реального мира – гул ночного города за окном, храп мужа – отступили, их сменил нарастающий, ровный гул, похожий на шум моря в раковине.

«Это сон, – попыталась убедить себя та часть ее мозга, что все еще цеплялась за логику. – Просто особенно глубокий сон».

И тогда она открыла глаза.

Воздух ударил в нос знакомым, давно забытым ароматом – пылью, прогретой солнцем, зрелыми яблоками и едва уловимым запахом масляной краски с подоконника. Она сидела на полу. Твердом, прохладном, паркетном. Не на своем идеальном матрасе.

И она увидела себя.

Не отражение в зеркале, не размытый образ в стекле витрины. А живую, дышащую, настоящую.

Та девушка сидела, поджав под себя босые ноги, на широком деревянном подоконнике ее старой комнаты в родительской квартире. Комнаты, которую снесли вместе с хрущевкой больше пятнадцати лет назад. Солнечный зайчик плясал у нее в волосах – длинных, цвета спелой пшеницы, собранных в небрежный хвост. Она была в джинсах с выцветшими коленями и простой белой футболке с каким-то стершимся принтом. В руках она держала раскрытую книгу, а губы ее шевелились, беззвучно напевая какую-то мелодию, которая когда-то была саундтреком ее восемнадцатилетия.

Анна, в своем дорогом, но безликом кашемировом кардиане, сидела на полу и не могла пошевелиться, сраженная не реальностью происходящего – это явно был сон, галлюцинация, – а сокрушительной силой этой детализации.

Она помнила эти джинсы. Помнила, как зашивала ту дырку на колене. Помнила ту самую футболку – подарок с какого-то забытого теперь рок-фестиваля.

Девушка на подоконнике оторвалась от книги и обернулась. Ее глаза – ярко-зеленые, без единой морщинки у уголков, полные безмятежного, чуть ленивого любопытства – встретились с ее взглядом.

– Привет, – сказала она, и ее голос прозвучал как колокольчик, от которого заныло где-то глубоко внутри, в душе Анны. – Ты кто? Тетя Катя? Ты как-то… странно выглядишь.

И этот простой, наивный вопрос стал первым кинжалом, вонзившимся в сердце Анны-сегодняшней. Странно. Да, именно так она и чувствовала себя последние годы. Странной в своем же теле. Чужой в своей же жизни.

Анна посмотрела на свои руки – с проступающими венами и первой возрастной пигментацией, на дорогой, но бесформенный кашемировый кардиан, в котором она уснула. Рядом на табурете висело платье ее дочери-подростка. Она чувствовала себя пришельцем в своем же прошлом.

– Я… Анна, – с трудом выдавила она.

– О, тезка! – девушка весело рассмеялась, и этот звук пронзил Анну, ностальгической болью. – Я тоже Анна. Но все зовут меня Аней.

– Я знаю, – тихо сказала старшая Анна.

Она огляделась. На столе лежала раскрытая тетрадь с конспектами по литературе, на стене – постер с Куртом Кобейном, на полке – коллекция ракушек с Черного моря. Воздух пах пылью и яблоками. Этот мир был так реален, что щипал за глаза.

– Что ты тут делаешь? – спросила Аня, спрыгнув с подоконника. Ее движения были полны грации молодого зверька.

– Я не знаю. Я, кажется, сплю.

– Круто! Сон в соседней реальности, – Аня подошла ближе, изучая ее. – У тебя такое грустное лицо. И глаза… усталые. У тебя тяжелая жизнь?

Вопрос прозвучал с такой непосредственной прямотой, что у Анны перехватило дыхание.

– Жизнь… она просто есть. Работа, дом, кредит, дочка…

– Дочка? – глаза Ани вспыхнули. – Правда? А кто ее папа? Не Вадик же? – она скривилась.

Вадик. Имя, которое она не слышала много лет. Ее первая, наивная и такая болезненная любовь.

– Нет, – голос Анны стал тверже. – Не Вадик. Ты правильно сделаешь, если бросишь его через месяц. Он тебя предаст.

Аня отшатнулась, будто ее ударили.

– Что? Ты чего несешь? Он любит меня!

– Он любит твое внимание. А потом уйдет к Светке с филфака. И ты будешь плакать целый семестр. Зря. Он не стоит ни одной твоей слезы.

Молодая девушка сжала кулаки, ее губы задрожали.

– Ты не имеешь права так говорить! Ты меня не знаешь!

– Я знаю тебя лучше, чем кто-либо, – с горькой нежностью сказала Анна. – Я знаю, что ты тайком пишешь стихи в эту тетрадь в синей обложке. Знаю, что ты боишься темноты до сих пор. Знаешь, что ты мечтаешь поступить в театральный, но никому не говоришь, потому что боишься насмешек.

Аня замерла, ее гнев сменился страхом.

– Как ты… Это мои секреты.

Событие первое: Ключ от двери.

Внезапно комната задрожала. Книги с полки посыпались на пол, стекло окна затрещало.

– Что происходит? – испуганно спросила Аня.

– Это мой мир рушится, – с странным спокойствием поняла Анна. – Или твой. Или тот мост, что нас соединил.

Она посмотрела на тумбочку, где лежала связка ключей. Среди них был один – маленький, медный, от старой дачи, проданной много лет назад. Он светился мягким золотистым светом.

– Возьми его, – скомандовала Анна себе-младшей. – Это важно.

Аня, без спора, взяла ключ. Дрожь прекратилась.

Событие второе: Зеркало и тень.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила Аня, сжимая ключ в ладони. – Как будто я призрак.

– Потому что ты и есть призрак. Призрак меня. Той, кем я могла бы стать.

– А кто ты тогда? – в голосе Ани снова зазвучал вызов.

– Я – то, во что ты превратилась, если пойдешь по самому безопасному пути. Если будешь бояться каждого шага. Если выйдешь замуж не за любовь, а за стабильность. Если выберешь не театральный, а экономический, потому что «так надо». Если забудешь о своих стихах, о своей страсти, о своей… легкости.

Аня смотрела на нее с ужасом и отвращением.

– Я никогда не стану такой! Ты… ты сломанная. В тебе нет огня.

– Он угас, – просто сказала Анна. – По капле. Каждый раз, когда я говорила «нет» своему сердцу и «да» своему страху. Ты сейчас стоишь на пороге. Тот самый театральный… Поезжай. Подай документы. Не бойся.

– А если меня не примут? Я опозорюсь!

– А если не попробуешь, будешь всю жизнь жалеть, – голос Анны сорвался. – Ты будешь в сорок три года стоять на кухне, разогревая ужин мужу, с которым тебе не о чем говорить, и слушать, как твоя дочь репетирует монолог Джульетты, и внутри у тебя будет все сжиматься в комок, потому что это могла бы быть ты. Это должна была быть я!

Она почти кричала. Слезы, горячие и соленые, потекли по ее щекам. Она не плакала годами.

Аня смотрела на нее, и ее юношеский максимализм начал давать трещину. В ее глазах читался не просто страх, а прозрение.

– И… и что мне делать? – прошептала она.

– Борись! – страстно выдохнула Анна. – За свою мечту. За свою любовь. За свою жизнь. Не позволяй никому, и особенно самой себе, убедить тебя, что ты чего-то не достойна. Смотри на меня. Я – твое упущенное будущее. Я – призрак твоих «а что, если…».

Событие третье: Разлом.

Комната снова закачалась. На этот раз сильнее. Стены поползли, как песок, постер с Куртом Кобейном свернулся в трубочку и рассыпался. Свет померк.

– Мне страшно! – крикнула Аня, протягивая к ней руку.

– Не бойся! – крикнула в ответ Анна. – Помни ключ! Помни этот разговор! Живи! Пожалуйста, живи по-настоящему!

Она изо всех сил потянулась к той, юной руке. Их пальцы почти соприкоснулись, и Анна почувствовала невероятный ток – смесь боли, надежды и безграничной любви к той девушке, которую она предала.

– Прощай! – успела крикнуть Аня. – Я постараюсь!

Анна резко села в кровати. Сердце колотилось как сумасшедшее. За окном был серый рассвет. Рядом на подушке мирно посапывал муж.

Она встала, подошла к зеркалу в прихожей. Та же уставшая женщина с морщинками у глаз смотрела на нее. Но что-то изменилось. В глубине зеленых глаз, потухших за долгие годы, теплился крошечный, но живой огонек. Отблеск того солнца, что светило в комнате ее юности.

Она не знала, был ли это сон, галлюцинация или настоящее путешествие во времени. Но она знала одно: это было предупреждение. И шанс.

Она подошла к столу, взяла блокнот и ручку. Рука дрожала. Она сделала первый шаг. Она написала: «Я больше не боюсь».

"Пробуждение"

Глава 1: Пыльный сосуд

Жизнь Артёма была похожа на серый, мелкозернистый бетон. Работа младшим менеджером в офисе, где окна выходили на глухую стену соседнего здания. Квартира-студия в панельной многоэтажке, которую он снимал за половину зарплаты. Вечер – паста или разогретая пицца перед телевизором, где чужие люди с чужими проблемами создавали иллюзию жизни.

В тридцать лет он был идеальным сосудом, наполненным до краёв тишиной и одиночеством. Ни жены, ни детей, ни своего угла. Только долги по аренде и призрачные надежды, которые таяли, как городской снег в марте.

По ночам его навещали призраки. Призрак матери, Лидии, ушедшей к другому, а затем пропавшей навсегда – её нашли поздно вечером в сугробе, без признаков насилия, лишь с пустым кошельком в кармане. И призрак отца, Сергея, крепкого, молчаливого мужчину, сломленного двумя ударами: уходом жены и собственной беспомощностью. Его не стало всего через несколько месяцев после того, как врачи развели руками.

Отец оставил Артёму в наследство лишь старую фотографию и невысказанную обиду.

«Если бы я мог вернуться… – эта мысль сверлила его мозг, как дрель. – Убедить их. Объяснить, что их гордость и глупые обиды – ничто по сравнению с пустотой, в которую они меня погрузят».

Отчаяние привело его к аутотренингу. Сначала из любопытства, потом с отчаянной надеждой. Сидя в кресле-мешке, он повторял мантры о расслаблении, отрешённости, покое. Он искал не просветления, а лазейку в прошлое.

И однажды лазейка открылась.

Это не было похоже на сон. Это было падением в воронку. Ощущение тела исчезло, его засосало в вихрь света и звуков. Потом – резкая остановка. И запах. Восковая полироль и пироги. Запах его детства.

Артём стоял в гостиной. Но мир был гигантским. Диван, на котором он валялся с комиксами, теперь был величиной с мамонтову шкуру. Стол подпирал потолок. Он посмотрел на свои руки – маленькие, пухлые, в царапинах и синяках. На нем были короткие штанишки и растянутая футболка.

Сердце заколотилось в висках. Он подбежал к зеркалу в прихожей. Из него на него смотрел он сам. Ему снова было семь лет. Кудрявая шевелюра, широко распахнутые синие глаза, полные не детского ужаса, а взрослого осознания.

Из кухни доносились голоса. Мама и папа. Обычный, прерывистый, чуть напряженный разговор о деньгах, о соседке, о том, что «надо бы покрасить забор».

И тут в голове у Артёма что-то щёлкнуло. Сейчас. Или никогда.

Глава 2: Разговор с призраками

Он ворвался на кухню, забыв, что дверь теперь ему по пояс. Родители сидели за столом. Отец, Сергей, молодой, с густой шевелюрой и ещё не потухшими глазами, читал газету. Мать, Лидия, стройная и яркая, как мак, мыла посуду.

– Мама! Папа! – его голосок прозвучал неестественно громко и пронзительно.

Они обернулись. Улыбнулись.

– Тём, что ты кричишь? – ласково сказала мать.

Артём попытался взять себя в руки. Он встал прямо, расправил плечи, как делал это перед сложными переговорами в офисе. Голос он попытался сделать низким и убедительным, но он всё равно срывался на детский фальцет.

– Вам нужно меня выслушать. Сейчас. Это очень важно. Я… я из будущего.

Сергей фыркнул, отложил газету.

– Опять «Звёздные войны» смотрел? Иди, поиграй.