Хроники Параллелей

Во мне что-то дрогнуло. Тоска? Зависть? Жажда действия?

– И я хочу, – сказал я, и голос мой прозвучал громче, чем я ожидал. – Отпустите меня.

Ответ пришел не как звук, а как внезапное знание, холодной струей по спине:

– Тебя нельзя. Ты не вернешься.

Страх, острый и животный, сжал мне горло. Я указал в ту сторону, где исчез тот парень.

– А почему его отпустили?

– Он еще вернется, – был ответ.

И тогда я все понял. Тот солдат – душа, чей круг еще не замкнут. Он ушел на Землю, чтобы прожить еще одну жизнь, набраться опыта, совершить ошибки и, в конце концов, снова вернуться сюда, к этим столам с живыми фотографиями. Его билет был с обратным путем.

Мой – нет.

«Ты не вернешься» – это не значит, что я умру. Это значит, что я изменюсь. Если я сейчас шагну туда, в этот мир страстей и боли, радости и потерь, я уже не буду тем рядовым Азаматом, который стоит здесь сейчас. Опыт сожжет меня дотла. Вера, любовь, предательство, открытия – все это разобьет мою старую оболочку, и собраться обратно в аккуратного солдатика архива будет уже невозможно. Это был билет в один конец к самому себе. К тому, кем я стану.

Я посмотрел на свои руки в грубой суконной форме. Посмотрел на живые страницы, где в этот миг кто-то рождался, а кто-то прощался. Посмотрел в бездну, где ждала моя жизнь.

И от этого взгляда мне стало так страшно, что я проснулся.

В комнате падал утренний свет. Я лежал в своей кровати, сердце колотилось о ребра, как птица о решетку. Но сквозь страх пробивалось другое чувство – щемящее и горькое. Не страх смерти. А страх непрожитой жизни. Потому что где-то там, за гранью сна, меня ждал полет, из которого нет возвращения. И этот полет был моим единственным настоящим домом.

"Техники в ванной"

Последние недели в проекте были адскими. Мир сузился до размеров нашей студии, заваленной чертежами и пахнущей холодным кофе и безысходностью. Воздух был густым и неподвижным, словно сама реальность устала и застыла.

В ту ночь мы с Леной рухнули в кровать, как подкошенные. Я провалился в тягучий, мутный сон, где цифры с мониторов смешивались с тенями на стенах. И сквозь эту муть начал проступать звук – неясный, бормочущий, будто из-под толщи воды.

Я застонал, пытаясь отгородиться от него подушкой, но он настойчиво полз в сознание. Это был разговор в ванной. Не просто бормотание, а низкое, техническое обсуждение, пересыпанное странными терминами: «гравитационная муфта», «фазовая синхронизация». Голоса были приглушенными, без эмоций, как у роботов или очень уставших людей. А потом – металлический, чистый звук. *«Чик-чик-чик»*. Гайка. Несомненно. Она покатилась по кафельному полу с той самой специфической вибрацией, которую не спутать ни с чем.

Ледяная струя тревоги пробежала по спине. Я резко сел. Сердце колотилось где-то в горле. Лена мирно посапывала рядом.

– Кто там? – хрипло крикнул я в темноту.

Ответом была тишина, густая и зловещая.

Я встал, и пол под ногами показался зыбким. Включил свет в комнате – лампочка мигнула, на мгновение осветив лицо Лены, и я увидел в ее чертах не просто сон, а какую-то неестественную отрешенность. Рука дрожала, когда я нажимал на выключатель в ванной. Яркий свет ударил по глазам. Никого. Ни капли воды на раковине, ни пылинки на полу. Только зеркало, в котором отражалось мое бледное, испуганное лицо.

«Переутомление, – убеждал я себя, ложась обратно. – Просто мозг выключается».

Но едва сознание поплыло обратно в пучину, новые звуки впились в него, как когти. На этот раз с кухни. Не технический бред, а живой, стремительный шепот. Он был полон страсти и какого-то древнего, дикого жаргона. Я уловил отрывки: «…не видел, когда он смотрит…», «…петля времени ослабевает…». Это были цыганские голоса, пламенные и таинственные, будто они торговались не за цену на лошадь, а за клочок самой реальности.

Тревога переросла в настоящий, животный ужас. Он сдавил горло. Я уже не думал, я действовал на автомате, снова поднимаясь с кровати.

– Ложись! – её голос прозвучал резко, почти сердито, из-под одеяла. – Там никого нет и не было! Успокойся!

Я побрел на кухню. Холодный линолеум обжег босые ступни. Включил свет. Стул, стоящий чуть криво. Чашка в раковине. Ничего. Абсолютно ничего. Но в воздухе витал едва уловимый запах – дыма костра и полыни. Запах, которого здесь быть не могло.

Сомнения в собственном здравомумии стали настоящей пыткой. Я был измотан до предела, и реальность начала трещать по швам.

Вернувшись в постель, я, кажется, на несколько минут вырубился. И это было самой большой ошибкой. Потому что следующее, что я почувствовал, было не звуком.

Сначала – шорох. Нежный, шелковистый. Прямо под кроватью. Как будто кошка трется о дерево. У нас нет кошки. Звук стал настойчивее, перерастая в легкое царапанье. Я замер, превратившись в один большой слух. Кровь стучала в висках, заглушая все. И тогда… тогда сквозь тонкое одеяло я почувствовал прикосновение.

Человеческая рука? Нет. Пальцы были слишком длинными и холодными. Они легонько погладили мою ногу, с любопытством, с которым исследуют незнакомый объект. А потом, с нечеловеческой силой, эти пальцы впились в мое запястье, ледяные и цепкие, как стальные тиски.

Дикий, первобытный ужас, от которого перехватывает дыхание и сводит мышцы, вырвал меня из постели с душераздирающим криком. Я отшатнулся к стене, зажимая рукой онемевшее запястье, на котором проступали красные отметины.

– Лена! Со мной что-то не так! – выдавил я, задыхаясь. – Что-то есть здесь!

Она смотрела на меня не с испугом, а с бесконечной усталостью и… печалью. Не задавая лишних вопросов, она вызвала скорую.

Приехавший врач, молодой парень с сонными глазами, был краток: «Острая фаза переутомления. Сенсорные галлюцинации. Бывает». Укол успокоительного впрыснул в вену ледяную волну забвения, и я провалился в глубокий, бездонный сон, где не было ни звуков, ни прикосновений.

Наутро я проснулся разбитым, но тишина в квартире была звенящей и настоящей. Мы не говорили о случившемся. Но пока я пил кофе, глядя на экран своего ноутбука, заваленного работой, меня осенило.

А что, если это не галлюцинации?

Что если наша студия – это тонкое место? Случайный шов в ткани реальности. И по ночам, когда наше сознание наиболее уязвимо, мы становимся свидетелями «соседей». Технический бред в ванной – может, это инопланетные сантехники, чинящие трубы пространства-времени в своем измерении? Шепот цыган на кухне – может, кочующие племена из параллельного мира, торгующиеся у своего костра за магические артефакты? А то существо под кроватью… что, если это не демон, а просто любопытный ребенок из иного мира, который так же испугался меня, как и я его?

Мысли не приносили покоя, но они принесли странное утешение. Это была не болезнь. Это было открытие.

Я взглянул на Лену. Она сидела, обняв колени, и смотрела в окно. В ее глазах я увидел не просто усталость, а тяжесть знания, которое она, возможно, носит в себе уже давно.

– Знаешь, – сказал я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидал. – Мне кажется, пора сменить не только работу. Пора сменить… квартиру. А заодно, может, и взглянуть на мир под другим углом. Под любым другим углом.

Я закрыл ноутбук. Тишина в квартире наконец перестала быть зловещей. Она стала вызовом. И я был готов его принять.

"Аня и аретфакт"

Загородный дом дедушки пах летом, старыми книгами и яблоками из сада. Для Ани этот запах был синонимом безмятежности, чего-то, чего ей так не хватало в шумном мегаполисе. Ее, Анну Витальевну Королеву, дипломированного архитектора с красным дипломом, здесь по-прежнему звали Анечкой.

Она с детства была не такой, и все это чувствовали. Ее белокурые волосы казались слишком светлыми, а зеленые глаза – слишком глубокими, будто в них отражалось не то, что перед ней, а что-то закулисное. В школе ее дразнили «ведьмочкой», в университете за спиной шептались: «Осторожнее, она может накаркать». Она не каркала. Она просто знала. Знать – вот что было ее проклятием и даром. Она видела, как одноклассник сломает руку за неделю до соревнований. Она знала, что пара ее подруг распадется через месяц после помолвки. Все сбывалось. Это пугало людей, создавало вокруг нее стерильную пустоту. Даже блестяще защищенный диплом не смог заполнить внутреннюю тишину.

Дед, Игорь Петрович, бывший декан истфака, ярый материалист, встретил ее на крыльце. Его объятия были крепкими, но в глазах читалась какая-то новая, несвойственная ему грусть.

– Анечка, заходи, проходи. Чайник уже свистит.

Они сидели на веранде, и дед рассказывал о своих исторических изысканиях. Аня смотрела на него и думала, как странно, что человек, посвятивший жизнь изучению прошлого, так яростно отрицает возможность заглянуть в будущее.

– Дедуль, а бабушка… она верила во что-то… необъяснимое? – осторожно спросила Аня, размешивая сахар в чашке.

Игорь Петрович поморщился.

– Твоя бабушка, Катерина, была романтиком. Любила старые легенды, гороскопы. Вздор, конечно. Но… – он улыбнулся, и его лицо смягчилось, – но этот вздор был частью ее. Частью того, что делало ее ею. Я любил каждую ее часть.

Ночью, разбирая старый бабушкин комод в гостиной, Аня наткнулась на пачку писем. А под ними – небольшой, кожаный переплет, потрепанный по краям. На обложке не было ни названия, ни имени. Сердце почему-то заколотилось чаще. Она открыла его.

Первый же лист заставил ее кровь застыть.

«12 июля. Сегодня родилась наша внучка. Я вижу ее. Она будет с глазами цвета весенней листвы и волосами, как спелая пшеница. Ей будет трудно. Мир будет бояться ее дара. Но он приведет ее к великой любви и великой опасности. Она перевернет все».

Аня сглотнула ком в горле. Она лихорадочно перелистывала страницы. Предсказания о карьере отца, о болезни матери, о ее собственных школьных провалах и победах – все было здесь. Бабушка, оказывается, обладала тем же даром, но в сто раз более сильным и осознанным.

И тут ее взгляд упал на запись, датированную год назад.

«Она приедет летом. Она найдет этот дневник. И она встретит Его. Того, чью судьбу она не сможет прочитать. Того, в чьих глазах будет отражена ее собственная гибель. Их связь пробудит Спящих, и древний артефакт, что хранится под домом, выберет сторону. Выбор Ани определит не только их судьбы, но и ход вещей, о которых обычные люди и не подозревают. Любовь или долг? Жизнь или мир? Она будет стоять перед этим выбором. И я молюсь, чтобы ее сердце не дрогнуло».*

Аня сидела, ошеломленная, вцепившись пальцами в кожаную обложку. Это было не просто предсказание. Это был сценарий ее жизни на ближайшие месяцы. И в центре его был некто, чью судьбу она не сможет прочитать. Этого никогда не случалось.

На следующее утро за чаем она попыталась завести разговор с дедом.

– Дедушка, а бабушка никогда не говорила о чем-то… спрятанном? О каком-то артефакте?

Игорь Петрович резко поднял на нее глаза. В них мелькнула тревога.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я… нашла ее дневник.

Дед тяжело вздохнул. Он выглядел постаревшим.

– Катя… Она говорила безумные вещи. О хранителях, о некоем Ключе, что скрыт где-то здесь. Я считал это метафорой, игрой ее богатого воображения. – Он посмотрел на Аню прямо. – Анечка, обещай мне, что не будешь копаться в этом. Некоторые двери лучше не открывать.

Но дверь уже была приоткрыта, и из щели веяло леденящим душу, но пьянящим азартом.

Вечером она пошла в деревенский магазин за хлебом. Возле прилавка стоял мужчина. Высокий, в простой футболке, но с осанкой военного или спортсмена. Темные волосы, скулы, острый взгляд серых глаз. Когда он повернулся, их взгляды встретились.

И тут Аню отбросило.

Не физически, а внутренне. Перед ее мысленным взором не возникло никаких образов, никаких картинок его будущего. Только густой, непроглядный туман. И в этом тумане – смутный, но отчетливый образ ее самой… падающей в бездну.

Она отшатнулась, прислонившись к стеллажу.

– Вы в порядке? – его голос был низким, бархатным. Он подошел ближе. – Вы побледнели.

– Я… я просто. Все хорошо, – выдохнула она, чувствуя, как бешено стучит сердце. Это был Он. Тот, о ком писала бабушка.

– Меня зовут Марк, – сказал он, изучая ее с неподдельным интересом. – Я сосед. Живу в доме напротив озера.

– Аня.

– Я знаю. Внучка Игоря Петровича. Он много о вас рассказывал. Архитектор, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. Улыбка была обаятельной, но в его взгляде читалась какая-то вечная настороженность, словно он всегда был начеку.

Они вышли из магазина вместе. Шли по тропинке, и между ними витало необъяснимое напряжение. Притяжение и опасность.

– А что вы здесь делаете, Марк? В такой глуши – спросила Аня, пытаясь звучать непринужденно.

– Отдыхаю от города. Пишу диссертацию по квантовой физике, – ответил он. И добавил, глядя куда-то вдаль: – Ищу кое-что. Одну семейную реликвию.

Ледяная игла прошлась по спине Ани. Реликвия.

– И что? Нашли? – голос ее дрогнул.

Марк остановился и повернулся к ней. Его серые глаза стали пронзительными.

– Я думаю, я только что начал поиски, Аня.

Эта фраза повисла в воздухе, наполненная скрытым смыслом и возбуждающим азартом. Он знал. Он знал, что она что-то поняла. Их диалог был подобен фехтованию – парирование, укол, отступление.

Следующие дни прошли в этом нарастающем напряжении. Они встречались «случайно» – у озера, в лесу, на крыльце его дома. Их разговоры были полны недомолвок и намеков. Аня чувствовала, как ее тянет к нему с силой, которой она никогда не знала. Его присутствие было как наркотик – опасный, но от которого невозможно отказаться. Он был для нее загадкой, живым воплощением тумана, что скрывал его будущее.

Однажды ночью, когда гроза бушевала над домом, в окно постучали. Аня подошла. За стеклом, мокрый и бледный, стоял Марк.

– Впусти меня, – его голос едва был слышен сквозь шум дождя. – Они уже здесь.

Она открыла дверь. Он шагнул внутрь, с него стекала вода.

– Кто они? – прошептала Аня.

– Те, кто охотится за Ключом. Спящие, как их называла твоя бабушка. Они почуяли его пробуждение. И почуяли тебя.

– Что им нужно?

– Силу. Ту, что позволяет видеть нити судьбы. Переписывать их. Твой дар, Аня, и дар твоей бабушки – это лишь отголоски силы Ключа. Он здесь, под домом. И он… выбирает тебя.

В этот момент снаружи донесся странный, неестественный звук – будто металл скребет по стеклу. Дед, разбуженный шумом, вышел из своей комнаты. Увидев Марка, он замер.

– Ты… – прохрипел он. – Сын хранителя.

– Да, Игорь Петрович, – кивнул Марк. – Мой отец охранял тайну, пока ваша жена, Катерина, не стала его связной. Но он погиб, защищая ее. Теперь моя очередь.

Игорь Петрович опустился на стул, его материалистический мир рушился на глазах.

– Катя… – простонал он. – Она пыталась мне рассказать.

– Где спуск в подполье? – резко спросил Марк. – Не в погреб, а глубже. Туда, куда ведет каменная кладка с символами.

Аня, не думая, взяла Марка за руку.

– Я знаю.

Она повела их в старую кладовку, заставленную банками, где в полу была едва заметная железная рукоять. Вместе они отодвинули люк. Вниз вела узкая каменная лестница.

В подземелье пахло сыростью и временем. В центре круглой комнаты на каменном постаменте лежал кристалл величиной с кулак. Он пульсировал мягким изумрудным светом, словно живое сердце.

– Ключ, – прошептал Марк.

Вдруг сверху послышались шаги. Не один, не два – множество. Дверь в кладовку с грохотом отлетела.

На лестнице стояли трое в длинных плащах. Их лица были скрыты капюшонами, но Аня почувствовала исходящую от них волну холода и голода. Спящие.

Один из них шагнул вперед.

– Наследница. Хранитель. Отдайте Ключ. Он не для смертных.

– Он ни для кого, – сказал Марк, становясь между Аней и незваными гостями. – Его сила должна оставаться в равновесии.

– Равновесие нарушено ею! – тень указала на Аню. – Ее дар нарушил барьер. Она либо присоединится к нам, либо умрет.

Аня смотрела на пульсирующий кристалл. Она чувствовала его. Он был как продолжение ее самой. Бабушка писала: «Выбор Ани определит все». Любовь или долг? Имела ли она в виду любовь к Марку? Или долг – защитить мир от этой силы?

Она посмотрела на Марка. На его напряженную спину, на его готовность сражаться за нее. Она почувствовала к нему то, чего никогда не знала – не просто влечение, а глубинную, древнюю связь. И она поняла.

Она подошла к постаменту и взяла Ключ в руки.

Мир взорвался светом.

Она видела все. Нити судеб, переплетающиеся над головой. Она видела будущее каждого в этой комнате. Она видела, как Марк жертвует собой ради нее. Видела, как дед, старый и больной, заслоняет ее собой. Видела, как сила Ключа поглощает мир, делая его прозрачной картой, где не осталось места тайне и выбору.

И она увидела другой путь. Тот, где не было ни победы, ни поражения. Только баланс.

– Нет! – крикнула она, обращаясь не к людям, а к самой силе. – Я не выбирать ни любовь, ни долг! Я выбираю свободу! Свободу для всех!

Она не стала уничтожать Ключ и не отдала его. Она сделала то, чего, вероятно, не делал никто до нее. Она… отпустила его. Мысленным усилием она растворила его физическую форму, превратив силу кристалла обратно в незримую паутину судьбы, вплетенную в саму ткань мира.

Изумрудный свет погас. Комната погрузилась во мрак, освещенная только фонариком Марка. Спящие замерли, дезориентированные. Источник их силы, их цели, исчез.

– Что ты наделала? – прошипел их лидер, но в его голосе был уже не гнев, а страх.

– Я восстановила равновесие, – тихо сказала Аня. Ее голос звучал с новой, невероятной силой. – Уходите. Ваша охота окончена.

Тени, постояв мгновение, медленно отступили и растворились в темноте.

Когда они поднялись наверх, уже светало. Буря утихла. Дед молча обнял Аню. Его молчание было красноречивее любых слов.

Марк смотрел на нее. В его глазах не было разочарования. Было восхищение.

– Ты… переписала судьбу. Не свою, а саму Игру.

– Бабушка была права, – улыбнулась Аня, чувствуя невероятную усталость и невероятное облегчение. – Мое сердце не дрогнуло. Оно выбрало третий путь.

Марк взял ее за руку. Его прикосновение больше не было окутано туманом. Теперь она ясно видела их будущее – не конкретные события, а только одно: они будут вместе. Судьба снова стала загадкой, но теперь эта загадка была полна не страха, а волнующего, головокружительного азарта под названием «жизнь».

"Сердце и корона"

Восьмой век от Рождества Христова был суров к землям Уэльса. В одном из малых королевств, затерянных среди холмов, поросших вереском, правила королева Элейна. Не красотою славилась она, хотя огонь пылал в ее черных глазах, а волосы были темнее ночи, а мудростью и железной рукой, что держала скипетр отца и деда. Но даже железо может растопиться в горниле любви.

На охоте, спасая сбившегося с пути оленя от ее собственных псов, она встретила его. Ллевелин. Не землевладелец, не воин знатного рода, а простой человек, чьи руки знали тяжесть топора и плуга, но чьи глаза хранили тишину лесных озер. Он не пал ниц, а посмотрел на нее как на равную, и в его взгляде не было ни страха, ни корысти.

«Ты губишь прекрасное создание, моя госпожа, лишь чтобы доказать свою мощь,» – сказал он, и голос его был низок и спокоен.

Гнев ее растаял, словно иней под внезапным солнцем. Так началось. Она, королева, стала приходить к нему, в его скромную хижину на опушке, где пахло дымом и свежесрубленным деревом. Он показывал ей, как слушать шепот листьев, как находить дорогу по звездам. Он дарил ей не драгоценности, а резные фигурки из дерева – птиц, зверей, ее собственный профиль.

«Народ не поймет, моя львица,» – говорил он ей, обвитая его руками в сумраке хижины.

«Народ повинуется мне. А мое сердце повинуется тебе,» – отвечала Элейна, и это была правда. Она взяла его в мужья, вызвав ропот в совете старейшин и насмешки соседних правителей. Но Элейна была непреклонна. «Я выбрала не титул, а человека,» – заявила она, и в ее голосе звучала сталь, усмиряющая любые возражения.

Они жили-поживали. Ллевелин, облаченный в шелка, научился держаться при дворе. Но Элейна иногда ловила на себе его взгляд – задумчивый, отстраненный. Он вкусил власти, будучи тенью королевы, и ему захотелось быть солнцем. Простолюдин, вознесенный так высоко, начал чувствовать головокружение от высоты. Ему хотелось быть первым. Единственным.

Яд честолюбия капал в его сердце по капле. Он слышал, как воины вполголоса говорили: «Он лишь тень на троне». Он видел, как старейшины почтительно склоняли головы перед Элейной, а на него бросали беглые, оценивающие взгляды. Любовь, когда-то бывшая всем, стала казаться ему клеткой.

И он нашел ключ. Тайком, через верных людей (а верность, как он узнал, покупается золотом и обещаниями), он вступил в сговор с королем соседнего Гвинеда. Тот, давно зарившийся на их плодородные долины, с радостью предоставил воинов.

Ночь переворота была темна и безлунна. Элейна, разбуженная криками и звоном стали, выбежала из покоев и увидела в тронном зале его – своего Ллевелина, в доспехах, с окровавленным мечом, окруженного чужеземными наемниками. Ее собственная стража лежала мертвой у ступеней трона.

«Зачем?» – единственное слово, что сорвалось с ее губ. Оно прозвучало не как крик, а как стон.

«Любовь – сладкая песнь, но власть – это симфония, Элейна,» – ответил он, и в его глазах не было ни капли того тепла, что она знала. «Трон для двоих тесен. Особенно когда один из сидящих на нем – лишь супруг».

Его войска победили. Элейну, закованную в цепи ее же любви и предательства, бросили в темницу башни, откуда был виден лишь клочок неба.

Ллевелин воссел на трон. Но народ роптал. Старейшины шипели, что он – марионетка Гвинеда. Чтобы отсечь прошлое и выглядеть героем в глазах своих новых подданных, он совершил акт чудовищного коварства. Он пригласил на пир лидеров того самого войска, что привело его к власти, и там, подвыпивших и ничего не подозревавших, перебили его верные псы. Их головы выставили на стенах замка как трофеи «победы над коварными захватчиками». Ллевелин объявил себя спасителем королевства.

Но он просчитался. Верность Элейне, ее мудрое правление не были забыты. Один из военачальников, верный старой клятве, поднял оставшиеся верными войска. Вспыхнуло восстание. Народ, видевший жестокость и вероломство Ллевелина, поддержал их. Замок пал.

И вот они снова лицом к лицу в том самом тронном зале. Теперь он в цепях, а она, в своем королевском облачении, смотрит на него с высоты трона. Народ, старейшины, воины – все требовали одного: «Казни мятежника! Казни предателя!»

Она приказала всем выйти. Они остались одни. Тишина была громче любого боя.

«Ты могла бы простить меня,» – тихо сказал Ллевелин. Он был бледен, но в его глазах тлела искра прежней дерзости.

«Простить? Ты сверг меня, убил моих людей, предал нашу любовь ради призрака власти, который ты даже не смог удержать!» – голос ее дрожал.

«Я все делал для нас! Чтобы быть достойным тебя! Чтобы они смотрели не на мой титул супруга, а на мою власть!»

«И что же они видят теперь?» – она сделала шаг к нему. «Они видят предателя, которого требует казнить. Они видят мою слабость, если я сохраню тебе жизнь».

Он опустился на колени. Не для мольбы, а от бессилия.

«Элейна… моя львица. Помнишь ту первую птицу, что я вырезал для тебя? Помнишь запах дыма в моей хижине?»

Она помнила. Она помнила все. И любовь, живая, как незаживающая рана, кричала в ней, умоляя дать ему шанс. Она все еще любила того человека с глазами лесного озера. Но того человека больше не существовало.

«Я могу простить тебя, Ллевелин,» – прошептала она, и по ее щеке скатилась слеза. «Мое сердце уже простило. Но королева… королева не может простить измену. Если я сохраню тебе жизнь, мой народ увидит слабость. Соседи набросятся на нас, как стервятники. Твой поступок расколол королевство, и только правосудие может скрепить его вновь».

Он поднял на нее взгляд, и впервые за долгое время он был чист от лжи и амбиций. Он увидел не королеву, а женщину, разрывающуюся между долгом и любовью. И он понял.

«Я прошу лишь об одном,» – сказал он. «Не петлю палача. Дай мне меч. Как воину».

Что произошло потом? Правосудие свершилось. Казнь была быстрой и милосердной. Элейна наблюдала с каменным лицом, а потом удалилась в свои покои, где не позволяла себе слез целых три дня и три ночи.

Она правила еще долго, мудро и справедливо. Ее любил народ, ее уважали соседи. Но больше она никогда не вышла замуж. А в ее личных покоях, в лареце из слоновой кости, хранилась маленькая, грубо вырезанная из дерева птичка – немой свидетель той любви, что едва не стоила ей короны, чести и жизни, и той цены, которую приходится платить, когда сердце королевы бьется в унисон с сердцем женщины. И в тишине ночей ей иногда казалось, что по замку разносится тихий шепот: «Моя львица…» – но это был лишь ветер с вересковых полей.