Хроники Параллелей

А в следующую секунду холодный голос разума шептал: Иллюзия. Мозг, помечающий знакомое». Просто психика, жадная до паттернов, увидела смысл в хаосе и теперь подсовывает его тебе на каждом углу. Но… разве от этого знак теряет свою силу? Разве трепет, пронзающий сердце при виде этих цифр, становится менее реальным?

И вот главная магия, финальный аккорд этой симфонии совпадений. Моя жена. Женщина, ставшая моим личным фундаментом, моей тихой гаванью. Она родилась четвертого апреля. Четвертое число, четвертый месяц. 4.04. Случайность? Теперь я знаю, что случайностей не бывает. Вселенная не просто нашептывала. Она кричала, указывая пальцем на самое главное, что у меня есть. На самый прочный краеугольный камень моей реальности.

Теперь, встречая 44, я не ищу больше ответа вовне. Я нахожу его внутри. Это не вопрос, а напоминание. Стоп-кадр. Мгновение, в котором время замирает, чтобы я вспомнил: моя крепость построена, мой ангел – рядом, а лабиринт привел меня не к чему-то, а к самому себе.

Время не просто показало. Оно расставило все по своим местам, проявив картину, как фотографию в красной комнате. И картина эта – моя жизнь.

"Фотография 1947"

Пыль танцевала в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь незанавешенное окно. Дом выдохнул. Комнаты, еще недавно бывшие тесными и уютными, теперь стояли просторные и пустые, оглушенные тишиной. Андрей брел по ним, как призрак, сверяя опись с голыми стенами. Его шаги отдавались гулким эхом в позабывших детский смех коридорах.

В спальне бабушки, в углу, где стоял ее комод с резными яблоками, он нашел его. Не комод – тот уже увезли, – а маленький, почти невидимый ларец, вмонтированный в сам плинтус. Деревянная панель отъехала с тихим щелчком, поддавшись настойчивости пальцев. Изнутри, пахнуло смесью старого дерева, лаванды и времени, лежал один-единственный пожелтевший конверт.

Андрей опустился на пол, прислонившись к холодной стене. Из конверта он извлек фотографию. Не строгая парадная карточка, а снимок, сделанный, казалось, украдкой. Молодая женщина с темными, собранными в пучок волосами, стояла, облокотившись на этот самый комод. Она смотрела не в объектив, а куда-то в сторону, в свое открытое окно, и улыбалась. Улыбка была не для камеры, а для кого-то невидимого, для самой жизни, что билась за оконным стеклом.

Кончики его пальцев, прикоснувшиеся к шершавой поверхности снимка, вдруг заныли легким, приятным током. Он хотел отдернуть руку, но не успел.

Мир провалился в беззвучную вспышку.

Гулкая пустота взорвалась жизнью. Пыльный, холодный воздух вдруг стал густым и теплым, наполнился ароматом свежего хлеба, ванили и цветущей за окном сирени. Где-то на кухне позвякивала посуда, а из сада доносился смех – детский, его собственный, семилетний.

Он больше не сидел на голом полу. Он чувствовал под собой ворсистый, немного колючий ковер. Свет был не предзакатный, усталый, а яркий, полуденный, золотым пятном ложившийся на пол. И комод – тот самый, с резными яблоками – стоял на своем месте, темный, отполированный до блеска, а на нем лежала знакомая кружевная салфетка и ваза с полевыми цветами.

А потом он увидел Ее.

Я услышал звук легких шагов , она подошла к комоду. Та самая женщина с фотографии. Она была не плоским изображением, а живой, дышащей. Он видел, как поднимается и опускается ее грудь, как трепещет на шее тонкая серебряная цепочка. Она что-то напевала себе под нос, поправляя прядь волос, и взяла с комода маленькое зеркальце. Поймав свой взгляд, она улыбнулась – та самая, сокровенная улыбка для самой себя, полная тихого счастья и ожидания. И в этот миг ее взгляд скользнул мимо зеркала и… встретился с его взглядом.

Не с пустотой в углу комнаты, а именно с ним. Глаза, такие знакомые и такие чужие, на мгновение остановились на нем. В них не было ни страха, ни удивления. Лишь легкое, бездонное узнавание, будто она всегда знала, что он когда-нибудь здесь окажется, заглянет в эту щель во времени. Она мягко кивнула, будто говоря: «Я здесь. Все хорошо».

И тут же из другой комнаты раздался зов: «Мама!»

Она повернула голову, улыбка стала шире, живой и направленной вовне. «Иду, родной!» – откликнулась она, и голос ее был колокольчиком, который Андрей слышал лишь в самых глубинах своей памяти.

И мир снова рухнул.

Тепло сменилось привычной прохладой. Ароматы испарились, оставив вкус пыли на языке. Яркий свет погас, уступив место сумраку угасшего дня. Он снова сидел на холодном полу, прислонившись к стене, а в пальцах, похолодевших и дрожащих, зажата была та самая фотография.

Сердце колотилось, выбивая дробь пережитого чуда. Он провел ладонью по полу – голые доски. Вдохнул – воздух был пуст и безвкусен.

Но воспоминание было реальнее, чем вся окружающая его пустота. Он не вспоминал – он видел. Он не чувствовал запах – он вдыхал его. Он не слышал – ему пели.

Андрей осторожно, будто святыню, вложил фотографию обратно в конверт и спрятал его во внутренний карман пиджака, прямо у сердца. Теперь он понимал. Он забирал с собой не просто память. Он забирал ключ. Дверь, которая только что приоткрылась, была теперь с ним.

Он встал. Дом молчал, но это была уже не тишина забвения. Это была тишина хранителя тайны. И уходя, Андрей знал наверняка: он оставляет стены и крышу, но самое главное – тот самый миг, ту самую весну 1947-го года – он уносил с собой, чтобы она длилась вечно.

"Встреча с собой"

Конец 80-х. Закатное солнце отливало золотом в стеклах панельных пятиэтажек поселка Энергетик. Наталья шла по пыльной дороге, сжимая в руке авоську с банкой «Белорыбицы» и булкой хлеба. Обычный вечер. Обычная жизнь. Жизнь, которая казалась ей чужой, как этот пиджачок на муже-инженере, вечно пахнущий машинным маслом.

Она свернула за угол гаража, набитого старыми «Жигулями» и канистрами, и вдруг остановилась. Возле ржавой калитки, ведущей в заброшенный сквер, стояла она сама. Точная ее копия, только лет семнадцати, в джинсах-варенках и клетчатой рубашке, с магнитофоном «Весна-202» на плече. Из динамиков лилась самая будоражащая музыка эпохи: «Кино» – «Перемен!».

Воздух застыл. Пылинки, плясавшие в луче заката, замерли. Шум поселка – отдаленные голоса детей, лай собак, трактор где-то – исчез, словно кто-то выключил звук. Осталась только она, тридцатипятилетняя Наталья, с сеткой в руке и горечью на дне души, и она же – юная, с горящими глазами и дерзко вздернутым подбородком.

– Ты… – выдохнула Наталья, и голос ее прозвучал хрипло и неуверенно.

Девушка улыбнулась. Улыбка была беззаботной, полной ожидания чуда.

– Привет, – сказала она. Голос был звонким, каким Наталья его уже не помнила. – Ждешь перемен?

Наталья остро ощутила шершавость ручки сетки на ладони, запах рыбы, смешанный с ароматом полыни. Она почувствовала тяжесть лет, ответственности, несбывшихся надежд. А та, другая, пахла ветром, духами «Нина Риччи» и свободой.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала она.

– Жду, – ответила девушка. – Верю, что все будет. Кончу институт, уеду в Ленинград. Буду писать стихи. Встречу любовь всей своей жизни. Мир такой огромный!

Сердце Натальи сжалось от боли. Она хотела крикнуть: «Не будет! Будут клопы в общаге, неудачный брак по залету, скучная работа в проектном бюро и эта авоська с рыбой! Перемен не будет!» Но слова застряли в горле. Она смотрела на свои юные, ясные глаза, полные веры, и ей стало до слез жаль и ту девочку, и себя нынешнюю.

– А ты кто? – вдруг спросила девушка, присматриваясь. – Ты похожа на мою тетку, которая вечно ворчит.

Этот вопрос прозвучал как удар хлыстом. Кто она? Жена. Мать. Инженер-сметчик. Уставшая женщина с пустотой внутри. Та, кем она никогда не хотела стать.

– Я… это ты, – с трудом выдавила Наталья. – Только через восемнадцать лет.

Лицо девушки стало серьезным. Она перевела взгляд на авоську, на потухшие глаза своей будущей версии, на морщинки у губ.

– И что? Это все? Все… кончено? – в ее голосе прозвучал ужас.

И в этот миг что-то в Наталье перевернулось. Этот ужас в глазах девочки, эта жалость к самой себе – все это слилось в один мощный, очищающий порыв. Нет. Это не конец. Это не ее финал.

– Нет, – сказала она твердо, и голос ее окреп. – Ничего не кончено. Просто… я забыла. Забыла про стихи. Про музыку. Про то, что мир огромный.

Она отпустила ручку сетки, та с глухим стуком упала на землю. Шагнула к девушке. Та смотрела на нее широко раскрытыми глазами.

– Помни, – сказала Наталья, глядя в свои юные глаза. – Помни это ощущение. Пронеси его через все. Не дай ему уйти.

Она протянула руку, чтобы коснуться ее плеча, но в этот момент с соседней улицы громко зазвучала песня «Ласкового мая», и картинка исчезла.

Девушка растворилась в мареве заката, как мираж. Исчез и запах духов, и музыка. Звуки поселка вернулись, но теперь они ощущались иначе. Не как тюремный гул, а как приятный фон, шум обыденной, но настоящей жизни.

Наталья подняла авоську. Посмотрела на банку рыбы и вдруг рассмеялась. Сквозь слезы. Глупо. Нелепо. Прекрасно.

Она не побежала домой. Она пошла медленно, дыша полной грудью вечерним воздухом. Зашла в свой подъезд, пахнущий котом и жареной картошкой, поднялась на третий этаж.

Муж, Вадим, сидел перед телевизором, где шел футбол.

– Где ты пропадала? – буркнул он, не отрывая взгляда от экрана.

Наталья поставила сетку на стол, подошла к старому серванту, где пылился ее девичий альбом с песнями Высоцкого и Гребенщикова. Открыла его. Вытащила пожелтевший листок со своими стихами.

– Вадим, – сказала она. Он обернулся, удивленный ее тоном. – Я записалась на курсы литературного мастерства. В областной центр. По воскресеньям.

Он смотрел на нее, не понимая. – Это еще зачем?

– Перемен требуют наши сердца, – процитировала она тихо. Уверенно.

Она подошла к окну. На улице зажглись фонари, тусклые, советские. Но для Натальи они горели теперь по-другому. Ярко. Как огни большого города, в который она когда-нибудь обязательно уедет. Нет, не уедет. Она его привезет сюда, в свою душу.

Встреча с самой собой закончилась. Или только началась. Но Наталья знала – перемены уже стучались в ее дверь. И на этот раз она была готова их впустить.

"Катя из параллельного мира"

Жизнь Кати Лазаревой в 23 года была окрашена в оттенки серого. Шесть лет – целая вечность, прошедшая под знаком одного вопроса: «Куда пропала мама?». Тот день, когда Елена Лазарева вышла за хлебом и не вернулась, разделил жизнь Кати и ее отца на «до» и «после». Полиция, поисковые отряды, объявления на столбах – всё оказалось тщетно. Мама растворилась в воздухе, словно ее и не было.

Отец поседел за одну ночь и с тех пор жил, как в тумане, а Катя вынуждена была быстро повзрослеть, взяв на себя все заботы о доме. Мысль о маме была постоянной, ноющей болью, приглушенной временем, но не исчезнувшей.

Однажды, возвращаясь с работы, Катя, чтобы срезать путь, решила пройти через территорию заброшенного авторемонтного завода. Место было жутковатым: выбитые стекла, ржавые каркасы цехов, граффити на стенах. В воздухе висела пыль, смешанная с запахом машинного масла и запустения. В глубине самого большого цеха Катя почувствовала странное головокружение. Воздух перед ней задрожал, словно над раскаленным асфальтом, а в ушах возник оглушительный звон. Она сделала шаг, почувствовала, как земля уходит из-под ног, и всё поглотила темнота.

Очнулась она на той же дороге, ведущей от завода к ее дому. Голова была ясной, память – абсолютно четкой. «Странный обморок», – подумала она, отряхиваясь, и пошла домой, чувствуя лишь легкую тревогу.

Открыв дверь ключом, она застыла на пороге. Из кухни доносился знакомый, родной голос, которого она не слышала шесть лет, и запах жареных пирожков с капустой – фирменного блюда мамы.

– Катюша, это ты? Раздевайся, ужинаем! – крикнула из кухни Елена.

Катя вошла в гостиную, не в силах вымолвить слово. За столом сидела ее мама. Настоящая, живая. Ничуть не постаревшая, в своем старом домашнем халате.

– Мама? – прошептала Катя, и у нее подкосились ноги. – Это… ты?

Отец, сидевший напротив, смотрел на дочь с тревогой.

– Катя, дорогая, с тобой всё в порядке? Ты как будто привидение увидела.

Объяснения были долгими и мучительными. Катя, дрожащим голосом, рассказывала о шести годах без мамы, о поисках, о пустоте. Родители слушали, обмениваясь недоуменными взглядами.

– Доченька, звонила некая Елена, – мягко сказала мама, когда Катя закончила. – Но… кое-что похожее было. Лет шесть назад, как раз перед твоим выпускным, мне звонила женщина. Она представилась Еленой Лазаревой. У нас с ней было полное совпадение имени и фамилии. Это было так странно… Она много расспрашивала о моей жизни, о работе, о семье. Говорила, что пишет исследование о тезках. Мы общались около месяца, а потом звонки прекратились. Я не придала этому большого значения, списала на чудачку.

Катя чувствовала, как почва уходит из-под ног. Ее собственная память кричала об одном, а реальность, теплая, уютная и цельная, утверждала другое. Она начала сомневаться в себе. Может, у нее действительно случился сбой? Психическая травма из-за стресса, и она всё выдумала? Ведь всё здесь было на своих местах, мама была рядом, папа улыбался. Жизнь, о которой она так мечтала, была здесь.

Шли дни, Катя понемногу привыкала. Она с жадностью ловила каждую минуту, проведенную с матерью, стараясь заглушить внутренний голос, который шептал: «Это неправильно. Этого не может быть».

Но однажды в субботу, когда Катя отправилась в торговый центр, ее не покидало стойкое ощущение слежки. По спине бегали мурашки. Обернувшись у витрины бутика, она увидела женщину в простой, почти бедной одежде, которая неотрывно смотрела на нее. И в этих глазах Катя увидела такую боль и тоску, что сердце ее сжалось.

Женщина сделала шаг вперед.

– Катя?

Голос был хриплым, изможденным, но до боли знакомым.

– Да? – растерянно ответила девушка.

– Мама? Что ты здесь делаешь? – Катя оглядела наряд женщины. – Ты хотела поехать со мной? Почему не сказала?!

– Катя, послушай меня, – женщина схватила ее за руку, и ее пальцы были ледяными. – Я здесь уже шесть лет. Я не могу вернуться домой. Документов у меня нет, живу в каморке при прачечной, работаю уборщицей, посудомойкой… где придется.

У Кати кровь буквально застыла в жилах. Ужас, холодный и пронзительный, сковал ее. Значит, это не сбой. Она попала в чужую реальность. И ее настоящая мама все эти шесть лет была здесь, в этом чужом мире, в нищете и отчаянии.

– Но… тогда где я? Та, которая должна быть здесь? – едва выдохнула Катя.

– Похоже, в тот день, когда я исчезла, я тоже пошла через завод, – быстро зашептала мама. – И попала сюда. Я поняла, что оказалась в ловушке. А теперь, видимо, и ты, настоящая, пришла мне на смену. И та, другая Катя, твоя версия из этого мира, скорее всего, прошла через завод в нашу реальность. Она сейчас с твоим отцом. И они оба, наверное, в шоке.

Пазл сложился. Всё встало на свои места. Две параллельные реальности, два почти идентичных мира, связанные проклятым местом на заводе. Мама из мира Кати пропала, попав в этот мир

А теперь и Катя совершила тот же роковой шаг.

– Тогда как объяснить, что… та мама, которая здесь, жива и находится дома? – спросила Катя, глотая слезы.

– В этом мире я не пропадала, – объяснила ее настоящая мама. – Но, видимо, когда я попала сюда, произошел какой-то «сброс».

В тот же час, не теряя ни минуты, Катя и ее настоящая мама поехали на заброшенный завод. Держась крепко за руки, как боялись когда-либо, они шагнули в самый центр ржавого цеха. Снова закружилась голова, снова зазвенело в ушах, снова мир поплыл перед глазами.

Катя очнулась, лежа на холодном бетоне. Рядом с ней, отряхиваясь, сидела ее мама – но теперь в своей собственной, знакомой куртке, с сединой у висков и следами шести лет страданий в глазах, но это были ее глаза, ее настоящие, живые глаза.

Они побежали домой. Отец открыл дверь, и его лицо было мокрым от слез. Он смотрел то на Катю, то на Елену, не веря своему счастью.

– Она… она всё рассказала мне, – прошептал он, обнимая обеих. – Та Катя… она была здесь час. Говорила, что ее мама жива, а я… а я ей рассказал, что ты пропала. Она всё поняла и сказала, что должна вернуться. Убежала обратно на завод.

Катя поняла, что другая она, версия из того мира, была такой же умной и отважной. Она все правильно рассчитала.

Феномен завода был не просто порталом, а неким «корректировщиком» реальности. Когда человек переходил из одного мира в другой, вселенная, в которую он попадал, пыталась «усвоить» новый элемент. Если в этой вселенной для него не было места (как для Елены, которая уже была здесь), он становился изгоем, как случилось с настоящей мамой Кати. Но если его «место» было свободно (как место Кати, которая просто еще не вернулась домой), или же если сущности были достаточно похожи, реальность могла совершить «перезапись» – стереть старые данные и вписать новые чтобы избежать парадокса. Это был защитный механизм самого мироздания.

Семья Лазаревых воссоединилась. Боль утраты и годы разлуки остались позади, сменившись бесконечной благодарностью за вторую возможность. Они стали еще ближе, ценя каждое мгновение вместе. Завод вскоре снесли по программе реновации города, и таинственный портал между мирами, надежно замурованный под тоннами бетона и асфальта, перестал быть угрозой.

Катя иногда вспоминала ту другую себя, смелую девушку из параллельного мира, которая так же, как и она, не растерялась и спасла обе семьи. Где-то там, в другой реальности, вторая Катя обняла свою родную маму. И обе семьи, пройдя через жуткое испытание, обрели, наконец, свое долгожданное счастье. Круг замкнулся. Всё вернулось на круги своя.

"Смартфон или…"

Лето 1980 года. Поселок Мирный под Петровском плавился в мареве зноя. Воздух был густым и сладким от пыли с придорожных акаций. Мне было шесть, и весь мир состоял из запахов нагретого асфальта, смолы на телеграфных столбах и маминых рук, которые сейчас вели меня в магазин. То ли за хлебом, то ли за сгущенкой – это уже стерлось, как старая монета. Но не стерлось другое.

Мы шли по раскаленной тропинке, и я, как всегда, шаркал ногами, разглядывая трещины в земле, похожие на карты неведомых материков. И вот тогда мой взгляд упал на Нечто. Оно лежало в пыли, у корня придорожного лопуха, и было настолько чуждым этому миру, что сердце мое екнуло.

Это был не обломок кирпича, не осколок бутылки. Это был идеальный прямоугольник, чуть меньше папиного портсигара. Я отпустил мамину руку и, поддавшись внезапному порыву, коротко бросил: «Я вперед!» – и побежал.

Присев на корточки, я затаил дыхание. Вещица была прохладной, несмотря на палящее солнце. Лицевая сторона была гладкой, как черное ледяное стекло, в котором отражалось мое перекошенное любопытством лицо. Она была неестественно гладкой, без царапин, будто только что из коробки. С обратной стороны ее закрывало что-то мягкое, бархатистое на ощупь, приятное для пальцев.

«Хм, какая любопытная вещица», – пронеслось в голове. Я перевернул ее снова. Сбоку, почти незаметные, я нащупал маленькие углубления. Они не были похожи на кнопки от калькулятора – они были вровень с корпусом, словно спрятанные тайные печати. Я надавил на них, ожидая чуда.

И оно случилось.

Находка вдруг издала короткое, но отчетливое жужжание, тонкое, как полет комара, но с совсем иной, металлической частотой. Одновременно вся его поверхность мелко задрожала у меня в ладони, отдаваясь в пальцы странным, живым током. Это было что-то странное, щекочущее и пугающее.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука сама дернулась, отшвыривая непонятное. Прямоугольник, описав дугу, мягко шлепнулся обратно в пыль. Меня охватил первобытный, животный страх. Я пулей рванул назад к маме, схватил ее за руку и, тяжело дыша, пошел рядом.

«Что ты там нашел?» – спросила она, но я лишь молча тряс головой. Внутри меня бушевал ураган. Любопытство раздирало меня изнутри. Что это было? Игрушка? Я дал себе слово: вот когда мы пойдем обратно, я все равно эту вещицу заберу. Буду играть, буду исследовать эти таинственные кнопки. Она моя, я нашел ее первым!

Те двадцать минут в душном магазине с запахом колбасы и показались вечностью. Наконец, мы вышли. Я помнил точное место, каждый ориентир. Но сердце снова упало.

Там, у того самого лопуха, стоял мужчина. Он был одет не по-нашему, не по-поселковому. Никакой телогрейки или заношенной рубахи. На нем была легкая, белая рубашка с коротким рукавом незнакомого покроя – я такие видел только один раз по телевизору у игроков в гольф – и светлые брюки. Он был чужим. И он уже наклонялся. Его движение было быстрым и точным. Он поднял мой прямоугольник, одним взглядом окинул его, без удивления, будто знал, что ищет, и так же быстро сунул в карман ветровки.

Меня охватила волна горькой, детской тревоги. «Вдруг он поднял мою находку?» – закричало внутри. Стало до слез обидно и жаль. Я сам ее выбросил! От своего же глупого страха! Теперь мне ее не забрать у этого строгого, чужого мужчины.

И он, как будто почувствовав мой взгляд, резко выпрямился и зашагал прочь. Не пошел, а именно зашагал – быстро, решительно, не оглядываясь. Мы с мамой еще не успели сделать и десяти шагов, как он уже сворачивал в проулок между двумя серыми пятиэтажками. Когда мы поравнялись с ним, его уже и след простыл. Будто его и не было.

…Прошло 40 лет. Я держу в руке смартфон, этот идеальный прямоугольник с гладким черным стеклом. Большой палец ловко скользит по прохладной поверхности, нажимая невидимые клавиши. Он издает легкую, тактильную вибрацию, отзываясь на прикосновение.

И воспоминание накатывает с такой силой, что перехватывает дыхание. Стекло. Мягкая задняя панель. Боковые кнопки. Жужжание и дрожь.

Что это было? Неужели оно? Неужели тот мужчина, одетый не по времени, был… оттуда? И поднял оброненный артефакт, чтобы стереть свидетельство некогда случившейся аномалии? Событие так ясно в моей памяти, что наводит на мысли о путешественниках во времени. Картина складывается слишком идеально.

Но я могу и заблуждаться. Ведь это могло быть чем угодно. Секретным образцом с закрытого завода, какой-нибудь экспериментальной радиодеталью, которую потерял инженер. Мой детский мозг, напуганный жужжанием, мог дорисовать и бархатистую спинку, и странную одежду незнакомца.

Это сейчас мой мозг, привыкший к сенсорным экранам, так легко и коварно подставляет образы сегодняшнего дня под события давно минувшего дня. Возможно, это всего лишь игра памяти, которая стремится найти логику и знакомые формы в случайной находке сорокалетней давности.

Но где-то в самом глубинном уголке души живет шестилетний мальчик, который знает точно: в тот летний день он на мгновение прикоснулся к будущему. И будущее это забрал обратно незнакомый человек из другого времени.

"Сон о создателе"

Все началось с белого шума, который растворился в свете. Нет, не так. Свет был первым, а белый шум – его эхом. И этот свет нес меня.

Я не видел лица, не чувствовал рук в привычном понимании. Я был точкой сознания, плывущей в океане сияющего разума. Это был Бог. И он состоял из света – чистого, бездонного, звучного. Его голос был не звуком, а самим знанием, входящим прямо в душу.

– Сначала была точка, – говорил он, и я видел, как она пульсирует, как сердце вселенной. – Не точка в пространстве, ибо пространства не было. А точка возможностей. И ей стало тесно в одиночестве.

Он показывал мне, как точка, вздохнув, стала расширяться, вышивая галактики не нитями и иглой, а законами физики и гравитации. Как холодный пепел первых звезд стал почвой для наших с тобой глаз, Азамат. Ты создан из праха светил, и в тебе живет их тяга к горению.

Потом ландшафт изменился. Мы стояли втроем. Нет, вчетвером. Я, и еще трое таких же, как я. Все мы были в поношенной армейской форме рядовых, без знаков отличий. Перед нами, уходя в бесконечную даль, стояли простые деревянные столы, а на них лежали… книги? Нет, не книги. Это были живые страницы.

На них двигались, дышали, плакали и смеялись мгновения. Вот ребенок делает первый шаг. Вот старик сажает дерево. Вот солдат пишет письмо. Это была хронология жизни, всех жизней, поданная в удобном для человеческого восприятия виде – в виде фотографий, которые были живы. Я понял, что мы здесь – хранители. Или архивариусы. Или просто свидетели.

Один из нас, парень с усталыми глазами, поднял голову.

– Можно я пойду? – тихо спросил он.

Тишина в ответ была знаком согласия. Он кивнул нам, подошел к краю нашего светлого уступа и, не раздумывая, шагнул вниз. Я посмотрел вслед. В бездне под нами медленно вращалась Земля – синий и белый мрамор, такой хрупкий и прекрасный. Он летел к ней, словно капля дождя.