
Полная версия:
Безымянная
Она увела Надежду. Михаил остался стоять у фортепиано. Катя смотрела на него с таким выражением, будто впервые его видела.
- Мишель, - сказала она шёпотом. - Ты ведь её любишь.
Он не ответил.
* * *
Он и сам уже знал это.
Он понял это не сразу - так не бывает, чтобы сразу, это только в Катиных романах. Он понимал это постепенно, день за днём, как понимают, что наступила осень: сначала один жёлтый лист, потом другой, потом утренний иней на траве, и вдруг однажды выходишь на крыльцо - а вокруг золото и холод, и ясно, что лето кончилось и уже не вернётся.
Он ловил себя на том, что ищет её глазами, когда входит в комнату. Что прислушивается к её шагам на лестнице. Что помнит каждое её слово, каждую улыбку, каждый жест - как она заправляет за ухо выбившуюся прядь, как прикусывает губу, когда задумывается, как смеётся, запрокинув голову. Что просыпается по утрам с мыслью: «Сегодня я её увижу» - и эта мысль наполняет его таким счастьем, какого он не испытывал никогда в жизни. Ни после первой победы. Ни после ордена. Ни после возвращения домой.
И он знал, что не имеет на это права.
Он не знал, кто она. Он не знал, свободна ли она. Белая полоска на безымянном пальце - он заметил её ещё в карете - не давала ему покоя. Она могла быть просватана. Могла быть замужем. Могла быть... да кем угодно. Где-то была её жизнь, её прошлое, её обязательства. И однажды - завтра, через месяц, через год - память вернётся, и она вспомнит всё. И уйдёт туда, к своему прошлому. А он останется.
Или - хуже - она не захочет уходить, а прошлое придёт за ней само.
Он говорил себе это каждый вечер. И каждое утро просыпался с той же мыслью: «Сегодня я её увижу».
Однажды он сказал об этом Штерну. Они сидели вечером в кабинете, пили коньяк, курили. Доктор приехал проведать Малашу с её ожогом и остался ужинать.
- Фёдор Карлович, - сказал Михаил, глядя на огонь в камине, который затопили, потому что вечер выдался холодным, - что мне делать?
Штерн не стал притворяться, что не понимает.
- Ты меня спрашиваешь как доктора или как друга?
- Как друга.
Штерн долго курил молча.
- Как друг, - сказал он наконец, - я скажу тебе: беги. Уезжай в Петербург, на Кавказ, в Италию - куда угодно. Пока не поздно.
- Уже поздно.
- Я так и думал. - Штерн вздохнул. - Тогда как друг я скажу тебе другое. Будь честным. С ней и с собой. Не обещай того, чего не сможешь выполнить. Не бери того, что тебе не принадлежит. И помни: однажды она вспомнит. Может быть, это будет хорошее воспоминание. А может быть, такое, что всё, что сейчас есть между вами, рассыплется как карточный домик. Ты готов к этому?
- Нет, - сказал Михаил.
- Никто не готов, - сказал Штерн. - Но ты подумай.
Михаил думал. Думал всю ночь. А утром встал, вышел на террасу - и увидел, как Надежда идёт по аллее, с корзинкой в руках, в белом платье, с непокрытой головой, и солнце путается в её тёмных волосах, и она поднимает голову, видит его - и лицо её озаряется такой радостью, что у него перехватывает дыхание.
И он понял, что думать бесполезно.
* * *
В начале августа случилась гроза.
Они возвращались с верховой прогулки вдвоём - Катя в тот день осталась дома с больным горлом, а Варвара Петровна, поколебавшись, отпустила их с конюхом Степаном. Но Степан отстал - у его лошади слетела подкова, - и они поехали дальше вдвоём, шагом, по лесной дороге. Было душно. Небо на западе наливалось свинцовой синевой. Птицы смолкли.
Гроза началась внезапно, как начинаются все летние грозы. Сначала порыв ветра - такой сильный, что деревья закачались, зашумели, затрещали ветками. Потом первая молния - белая, ослепительная, - и почти сразу гром, от которого лошади присели на задние ноги. А потом хлынул дождь - стеной, сплошной, ревущий, такой, что в двух шагах ничего не было видно.
- Сюда! - крикнул Михаил. - Здесь беседка!
На краю леса, у старой границы парка, стояла ротонда - круглая беседка с колоннами и куполом, построенная ещё генерал-аншефом для пикников. Они доскакали до неё, спрыгнули с лошадей, привязали их под навесом и вбежали внутрь, мокрые до нитки.
Внутри было сухо и полутемно. Купол гудел под дождём, как барабан. Вокруг беседки стояла сплошная серая стена воды, и в ней иногда вспыхивали молнии, освещая всё мертвенным белым светом.
Надежда сняла мокрую шляпку и, смеясь, отжимала волосы. Амазонка её промокла насквозь и облепила фигуру. Капли воды стекали по её лицу, по шее, по рукам.
Михаил стоял у колонны и смотрел на неё. Он не мог не смотреть.
Она почувствовала его взгляд, подняла голову - и смех её оборвался.
Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Гром грохотал над головой. Дождь ревел. Где-то совсем рядом ударила молния - так близко, что воздух затрещал и запахло серой. Надежда вздрогнула и невольно шагнула к нему.
И оказалась так близко, что он чувствовал её дыхание.
Она не отступила. Она стояла, подняв к нему лицо, мокрое от дождя, и смотрела на него своими серыми, огромными, бездонными глазами, и в этих глазах было всё - вопрос, и страх, и надежда, и что-то ещё, такое огромное, что он не смел назвать.
Он поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, убрал мокрую прядь с её лба.
Она закрыла глаза.
Он мог поцеловать её. Сейчас. Здесь. Она ждала этого - он знал, что ждала. Он чувствовал, как она дрожит, - не от холода. Он видел, как бьётся жилка у неё на шее. Ему нужно было только наклониться.
Он не наклонился.
Он опустил руку и отступил на шаг.
Она открыла глаза. В них мелькнуло что-то - обида? растерянность? - и тут же погасло.
- Простите, - сказал он хрипло. - Я не должен был...
- Вы ничего не сделали, - сказала она тихо.
- Именно поэтому, - сказал он. - Именно поэтому я и прошу прощения. Потому что я хотел. Надежда, я...
Он замолчал. Она ждала.
- Я не имею права, - сказал он наконец. - Вы не знаете, кто вы. Я не знаю, кто вы. Может быть, где-то вас ждут. Может быть, вы... вы не свободны. Я не могу... я не прощу себе, если...
Она смотрела на него. Потом медленно подняла правую руку и посмотрела на неё - на безымянный палец, на тонкую белую полоску, которая почти исчезла за лето, но всё ещё была видна, если приглядеться.
- Вы тоже её видите, - сказала она.
- Да.
- Я смотрю на неё каждый вечер. - Она опустила руку. - И каждый вечер говорю себе: это ничего. Это может быть что угодно. Кольцо матери. Подарок подруги. Что угодно. - Голос её дрогнул. - Но когда я смотрю на неё, мне становится так холодно, Михаил Александрович. Так холодно, как будто я снова в той тёмной комнате, и ключ поворачивается в замке.
Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони.
- Если бы я знал, - сказал он глухо, - если бы я только знал, кто это сделал...
- Не надо, - сказала она. - Не думайте об этом. Я не хочу, чтобы вы об этом думали. Я хочу... - она запнулась, и щёки её залил румянец, - я хочу, чтобы было это лето. Только это лето. Родник. Лошади. Библиотека. Вы. Пусть будет хотя бы это. Пусть будет, пока может.
Гроза уходила на восток. Гром ворчал уже где-то далеко, за лесом. Дождь стихал, редел, превращался в лёгкую морось. Сквозь тучи пробился луч солнца - один, косой, золотой - и ударил прямо в беседку, и капли на колоннах вспыхнули, как бриллианты.
А над лугом, над мокрым лесом, над далёкими крышами Белого Ключа встала радуга - огромная, полная, от края до края неба.
- Смотрите, - сказала Надежда.
Они стояли рядом у колонны и смотрели на радугу, не касаясь друг друга. Но им казалось, что они держатся за руки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

