Безымянная

Она увела Надежду. Михаил остался стоять у фортепиано. Катя смотрела на него с таким выражением, будто впервые его видела.

- Мишель, - сказала она шёпотом. - Ты ведь её любишь.

Он не ответил.

* * *

Он и сам уже знал это.

Он понял это не сразу - так не бывает, чтобы сразу, это только в Катиных романах. Он понимал это постепенно, день за днём, как понимают, что наступила осень: сначала один жёлтый лист, потом другой, потом утренний иней на траве, и вдруг однажды выходишь на крыльцо - а вокруг золото и холод, и ясно, что лето кончилось и уже не вернётся.

Он ловил себя на том, что ищет её глазами, когда входит в комнату. Что прислушивается к её шагам на лестнице. Что помнит каждое её слово, каждую улыбку, каждый жест - как она заправляет за ухо выбившуюся прядь, как прикусывает губу, когда задумывается, как смеётся, запрокинув голову. Что просыпается по утрам с мыслью: «Сегодня я её увижу» - и эта мысль наполняет его таким счастьем, какого он не испытывал никогда в жизни. Ни после первой победы. Ни после ордена. Ни после возвращения домой.

И он знал, что не имеет на это права.

Он не знал, кто она. Он не знал, свободна ли она. Белая полоска на безымянном пальце - он заметил её ещё в карете - не давала ему покоя. Она могла быть просватана. Могла быть замужем. Могла быть... да кем угодно. Где-то была её жизнь, её прошлое, её обязательства. И однажды - завтра, через месяц, через год - память вернётся, и она вспомнит всё. И уйдёт туда, к своему прошлому. А он останется.

Или - хуже - она не захочет уходить, а прошлое придёт за ней само.

Он говорил себе это каждый вечер. И каждое утро просыпался с той же мыслью: «Сегодня я её увижу».

Однажды он сказал об этом Штерну. Они сидели вечером в кабинете, пили коньяк, курили. Доктор приехал проведать Малашу с её ожогом и остался ужинать.

- Фёдор Карлович, - сказал Михаил, глядя на огонь в камине, который затопили, потому что вечер выдался холодным, - что мне делать?

Штерн не стал притворяться, что не понимает.

- Ты меня спрашиваешь как доктора или как друга?

- Как друга.

Штерн долго курил молча.

- Как друг, - сказал он наконец, - я скажу тебе: беги. Уезжай в Петербург, на Кавказ, в Италию - куда угодно. Пока не поздно.

- Уже поздно.

- Я так и думал. - Штерн вздохнул. - Тогда как друг я скажу тебе другое. Будь честным. С ней и с собой. Не обещай того, чего не сможешь выполнить. Не бери того, что тебе не принадлежит. И помни: однажды она вспомнит. Может быть, это будет хорошее воспоминание. А может быть, такое, что всё, что сейчас есть между вами, рассыплется как карточный домик. Ты готов к этому?

- Нет, - сказал Михаил.

- Никто не готов, - сказал Штерн. - Но ты подумай.

Михаил думал. Думал всю ночь. А утром встал, вышел на террасу - и увидел, как Надежда идёт по аллее, с корзинкой в руках, в белом платье, с непокрытой головой, и солнце путается в её тёмных волосах, и она поднимает голову, видит его - и лицо её озаряется такой радостью, что у него перехватывает дыхание.

И он понял, что думать бесполезно.

* * *

В начале августа случилась гроза.

Они возвращались с верховой прогулки вдвоём - Катя в тот день осталась дома с больным горлом, а Варвара Петровна, поколебавшись, отпустила их с конюхом Степаном. Но Степан отстал - у его лошади слетела подкова, - и они поехали дальше вдвоём, шагом, по лесной дороге. Было душно. Небо на западе наливалось свинцовой синевой. Птицы смолкли.

Гроза началась внезапно, как начинаются все летние грозы. Сначала порыв ветра - такой сильный, что деревья закачались, зашумели, затрещали ветками. Потом первая молния - белая, ослепительная, - и почти сразу гром, от которого лошади присели на задние ноги. А потом хлынул дождь - стеной, сплошной, ревущий, такой, что в двух шагах ничего не было видно.

- Сюда! - крикнул Михаил. - Здесь беседка!

На краю леса, у старой границы парка, стояла ротонда - круглая беседка с колоннами и куполом, построенная ещё генерал-аншефом для пикников. Они доскакали до неё, спрыгнули с лошадей, привязали их под навесом и вбежали внутрь, мокрые до нитки.

Внутри было сухо и полутемно. Купол гудел под дождём, как барабан. Вокруг беседки стояла сплошная серая стена воды, и в ней иногда вспыхивали молнии, освещая всё мертвенным белым светом.

Надежда сняла мокрую шляпку и, смеясь, отжимала волосы. Амазонка её промокла насквозь и облепила фигуру. Капли воды стекали по её лицу, по шее, по рукам.

Михаил стоял у колонны и смотрел на неё. Он не мог не смотреть.

Она почувствовала его взгляд, подняла голову - и смех её оборвался.

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Гром грохотал над головой. Дождь ревел. Где-то совсем рядом ударила молния - так близко, что воздух затрещал и запахло серой. Надежда вздрогнула и невольно шагнула к нему.

И оказалась так близко, что он чувствовал её дыхание.

Она не отступила. Она стояла, подняв к нему лицо, мокрое от дождя, и смотрела на него своими серыми, огромными, бездонными глазами, и в этих глазах было всё - вопрос, и страх, и надежда, и что-то ещё, такое огромное, что он не смел назвать.

Он поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, убрал мокрую прядь с её лба.

Она закрыла глаза.

Он мог поцеловать её. Сейчас. Здесь. Она ждала этого - он знал, что ждала. Он чувствовал, как она дрожит, - не от холода. Он видел, как бьётся жилка у неё на шее. Ему нужно было только наклониться.

Он не наклонился.

Он опустил руку и отступил на шаг.

Она открыла глаза. В них мелькнуло что-то - обида? растерянность? - и тут же погасло.

- Простите, - сказал он хрипло. - Я не должен был...

- Вы ничего не сделали, - сказала она тихо.

- Именно поэтому, - сказал он. - Именно поэтому я и прошу прощения. Потому что я хотел. Надежда, я...

Он замолчал. Она ждала.

- Я не имею права, - сказал он наконец. - Вы не знаете, кто вы. Я не знаю, кто вы. Может быть, где-то вас ждут. Может быть, вы... вы не свободны. Я не могу... я не прощу себе, если...

Она смотрела на него. Потом медленно подняла правую руку и посмотрела на неё - на безымянный палец, на тонкую белую полоску, которая почти исчезла за лето, но всё ещё была видна, если приглядеться.

- Вы тоже её видите, - сказала она.

- Да.

- Я смотрю на неё каждый вечер. - Она опустила руку. - И каждый вечер говорю себе: это ничего. Это может быть что угодно. Кольцо матери. Подарок подруги. Что угодно. - Голос её дрогнул. - Но когда я смотрю на неё, мне становится так холодно, Михаил Александрович. Так холодно, как будто я снова в той тёмной комнате, и ключ поворачивается в замке.

Он стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони.

- Если бы я знал, - сказал он глухо, - если бы я только знал, кто это сделал...

- Не надо, - сказала она. - Не думайте об этом. Я не хочу, чтобы вы об этом думали. Я хочу... - она запнулась, и щёки её залил румянец, - я хочу, чтобы было это лето. Только это лето. Родник. Лошади. Библиотека. Вы. Пусть будет хотя бы это. Пусть будет, пока может.

Гроза уходила на восток. Гром ворчал уже где-то далеко, за лесом. Дождь стихал, редел, превращался в лёгкую морось. Сквозь тучи пробился луч солнца - один, косой, золотой - и ударил прямо в беседку, и капли на колоннах вспыхнули, как бриллианты.

А над лугом, над мокрым лесом, над далёкими крышами Белого Ключа встала радуга - огромная, полная, от края до края неба.

- Смотрите, - сказала Надежда.

Они стояли рядом у колонны и смотрели на радугу, не касаясь друг друга. Но им казалось, что они держатся за руки.

Г