Безымянная

Может быть, это и не Шелестовы. Мало ли графов на свете с фамилией на «Ш». Может быть, платок вообще чужой - подарок, или взят у подруги, или...

Но тонкая белая полоска на безымянном пальце. Она тоже её видела.

Варвара Петровна долго сидела неподвижно. Потом сложила платок, убрала в шкатулку и заперла её. Ключ повесила на цепочку, рядом с нательным крестом.

«Я скажу ему, - думала она. - Непременно скажу. Завтра. Или когда она окрепнет. Или когда что-нибудь прояснится. Нельзя тревожить её сейчас. Нельзя тревожить его. Он так смотрит на неё...»

Она знала, как её сын смотрит на эту девушку. Она видела этот взгляд однажды - у его отца, тридцать лет назад, когда тот впервые увидел её саму на балу в Благородном собрании.

Именно поэтому ей было так страшно.

Она задула свечу и долго молилась в темноте.

Глава 4

Выздоровление шло медленно, как всякое настоящее выздоровление.

Первую неделю Надежда не вставала с постели. Она много спала - по двенадцать, по четырнадцать часов, - и Штерн, приезжавший через день, говорил, что это хорошо, что сон лечит лучше всех его микстур. Когда она не спала, она лежала и смотрела в окно, на верхушки лип, на облака, на ласточек, которые носились над парком с пронзительным счастливым писком. Ей приносили бульон, кисель, протёртую курицу, потом - творог со сметаной, потом - пирожки с капустой, которые Аграфена пекла специально для неё и которые она полюбила больше всего на свете.

Катя приходила каждый день.

Первый раз она ворвалась в комнату, как маленький светловолосый вихрь, остановилась у постели, прижала руки к груди и сказала с чувством:

- Боже мой. Вы ещё прекраснее, чем я думала. Вы совершенно как героиня. Я Катя. Мы будем подругами. Я так решила.

И Надежда, к собственному изумлению, засмеялась - во второй раз в своей новой жизни.

Они и правда стали подругами. Катя приносила ей книги - те самые романы, которые маменька запрещала, и стихи, и альманахи. Читала вслух, путая ударения и замирая на самых чувствительных местах. Рассказывала все новости усадьбы и уезда - какая корова отелилась, какой сосед проигрался в карты, какой гусар из стоявшего неподалёку полка посмотрел на неё в церкви особенно значительно. Расчёсывала Надежде волосы - длинные, тёмные, густые, - и заплетала их в косы, и восхищалась вслух. Приносила ей полевые цветы. Сочинила в её честь стихотворение, ужасное, с рифмами «Надежда - одежда - невежда», и Надежда смеялась над ним до слёз, а Катя ничуть не обиделась.

- Вы знаете, - сказала Катя однажды, сидя на краю постели и болтая ногами, - я ведь всегда хотела сестру. У всех моих подруг есть сёстры. А у меня только Мишель - и он, конечно, прекрасный брат, но он всё время молчит, или читает, или ездит верхом. А вы будете моей сестрой. Хорошо?

Надежда посмотрела на неё - на её румяное круглое лицо, на светлые кудри, на доверчивые голубые глаза - и почувствовала, как что-то сжалось у неё в горле.

- Хорошо, - сказала она тихо.

- Вот и прекрасно. - Катя чмокнула её в щёку. - А когда вы вспомните, кто вы, окажется, что вы - пропавшая дочь какого-нибудь герцога, и вы возьмёте меня с собой в Париж.

Надежда отвернулась к окну.

- А если я окажусь дочерью какого-нибудь разорённого игрока? - спросила она, и сама удивилась этим словам - откуда они взялись? - Или беглой преступницей?

- Не может быть, - убеждённо сказала Катя. - Преступницы такими не бывают. Я читала.

* * *

На второй неделе Штерн позволил ей вставать.

Ноги её ещё были забинтованы, ступать было больно, и первые дни она передвигалась от кровати до кресла у окна, опираясь на руку Дуняши. Потом - до двери. Потом - по галерее. Ей сшили домашние туфли из мягкой замши, на толстой войлочной подошве, и в них было почти не больно.

Платьев у неё не было. Её собственное сожгли - Варвара Петровна сказала ей об этом сразу, коротко и твёрдо, как говорят о решённом: оно было испорчено безвозвратно. Надежда кивнула и почувствовала странное облегчение, словно вместе с этим платьем сгорело что-то, что ей не хотелось видеть. Катя отдала ей несколько своих - Надежда была выше и тоньше, и платья пришлось переделывать, - и две девушки из девичьей три дня сидели над нимис иголками. Получилось просто, но мило: светло-голубое кисейное, белое с вышивкой, серое шёлковое для вечера. Варвара Петровна, посмотрев на неё в сером, подняла брови и ничего не сказала. Но на следующий день из Твери привезли отрез лилового муара и тонкие кружева, и княжеская модистка, выписанная из города, сняла с Надежды мерку.

- Маменька не любит, когда в доме кто-то одет некрасиво, - объяснила Катя, хотя никто не спрашивал. - Это у неё такая доброта. Она никогда не скажет, что жалеет, - она пришлёт кружева.

Надежда начала понемногу узнавать дом.

Она узнавала его, как узнают новую страну - с удивлением, с осторожностью, с медленно растущей любовью. Большая зала с хрустальными люстрами, в которой давно не давали балов. Портретная галерея - генерал-аншеф в парике и звёздах, его жена в робронах, прадед, дед, отец Михаила - красивый седеющий человек с добрыми глазами. Гостиная, где стояли кресла, обитые жёлтым шёлком, и висели французские гравюры. Столовая с длинным столом на двадцать четыре персоны, за которым теперь обедали вчетвером. И библиотека.

Библиотеку она полюбила сразу и навсегда.

Это была длинная комната с окнами в сад, с дубовыми шкафами до потолка, с лесенкой на колёсиках, с глобусом, с огромным письменным столом, заваленным бумагами. Здесь пахло кожей, пылью и сухими розами. Здесь были книги на пяти языках - история, философия, путешествия, поэзия, романы. Надежда ходила вдоль шкафов, касаясь пальцами корешков, читая названия, и некоторые из них отзывались в ней странным эхом - будто она уже держала эти книги в руках, когда-то давно, в другой жизни. Руссо. Шиллер. «Векфилдский священник». Байрон. Жуковский, «Баллады». Она сняла с полки томик Жуковского, раскрыла - и вдруг увидела перед собой другую комнату, маленькую, с низким потолком, и окно, за которым шёл снег, и женщину в чепце у камина, которая читала вслух: «Раз в крещенский вечерок девушки гадали...» Мама. Это была мама. Она не помнила её лица - только голос, тёплый, чуть хрипловатый, и руку, которая гладила её по голове...

Книга выпала у неё из рук.

Михаил, сидевший за письменным столом над хозяйственными счетами, вскочил.

- Надежда! Что с вами?

Она стояла, прижав ладони к лицу.

- Ничего, - сказала она. - Ничего. Я вспомнила... кажется, вспомнила маму. Только голос. Она читала мне Жуковского. Был снег. И камин.

Он подошёл, поднял книгу, осторожно положил на стол.

- Это хорошо, - сказал он тихо. - Это ведь хорошее воспоминание?

Она отняла руки от лица. Глаза у неё были мокрые.

- Да. Хорошее. - Помолчала. - Мне кажется, она умерла. Мама. Я не знаю, откуда, но я это знаю. Мне кажется, она умерла давно, когда я была маленькой. И после этого... - Она нахмурилась, пытаясь удержать ускользающую нить. - После этого всё стало плохо.

Нить оборвалась. Она покачала головой.

- Не помню. Больше не помню.

Михаил молчал. Потом, словно решившись, сказал:

- Можно, я вам кое-что покажу?

Он подвёл её к угловому шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда большую папку, перевязанную лентой.

- Это рисунки моего отца. Он рисовал всю жизнь - для себя, никому не показывал. Пейзажи Белого Ключа. Маменька. Мы с Катей, когда были детьми. Я подумал... может быть, вам будет приятно посмотреть. Здесь есть родник. Вы его ещё не видели.

Они сели у окна и долго перебирали листы. Родник под берёзами - белый камень, из-под которого бьёт вода. Пруд в тумане. Липовая аллея зимой. Молодая женщина в белом платье на скамье - Надежда не сразу узнала в ней Варвару Петровну. Мальчик лет восьми на пони - серьёзный, с тёмными вихрами. Пухлая девочка с куклой.

- Вы были очень серьёзным мальчиком, - сказала Надежда.

- Я и сейчас очень серьёзный мальчик, - ответил Михаил, и она засмеялась.

Это был хороший день.

* * *

Но были и другие дни.

Однажды за обедом молодой лакей Петрушка уронил поднос с соусником. Соусник разбился, соус растёкся по паркету. Дворецкий Никанор, старый и обычно невозмутимый, рявкнул на Петрушку - громко, по-мужски, как рявкают на нерадивых слуг во всех барских домах России.

Надежда вскочила так резко, что опрокинула стул.

Она стояла, вжавшись спиной в стену, белая как мел, с расширенными глазами, и руки её были подняты, будто она закрывалась от удара. Губы её дрожали. Она смотрела на Никанора - растерянного, испуганного не меньше Петрушки - и не видела его. Она видела кого-то другого.

В столовой стало тихо. Катя замерла с поднятой ложкой. Варвара Петровна медленно положила салфетку.

Михаил встал и подошёл к ней - медленно, не делая резких движений.

- Надежда, - сказал он. - Всё хорошо. Это Никанор. Он кричал не на вас. Никто здесь не кричит на вас.

Она медленно опустила руки. Посмотрела на него. Посмотрела на Никанора, на осколки соусника, на Катю, на княгиню. Краска залила её лицо - от шеи до лба.

- Простите, - сказала она сдавленно. - Простите меня. Я не знаю, что со мной. Простите.

И выбежала из столовой - насколько могла выбежать в своих войлочных туфлях на ещё не заживших ногах.

Никанор, бледный, перекрестился.

- Ваше сиятельство, - сказал он Михаилу дрожащим голосом. - Я ведь не на барышню... Я ведь на Петрушку только...

- Я знаю, Никанор, - сказал Михаил. - Ты ни в чём не виноват. Но с нынешнего дня в этом доме никто не повышает голоса. Ни на кого. Передай всем.

Вечером он нашёл её в библиотеке. Она сидела в глубоком кресле у камина, поджав ноги, - камин не топили, лето, - и смотрела в пустую чёрную пасть очага.

- Мне стыдно, - сказала она, не поворачиваясь, когда он вошёл. - Я вела себя как безумная. Что подумала ваша матушка...

- Матушка подумала, что вам кто-то сделал очень много зла, - сказал Михаил. - Как и все мы.

Она помолчала.

- Я испугалась не Никанора, - сказала она наконец. - Я испугалась голоса. Мужского голоса, который кричит. Когда я его слышу, у меня внутри всё... - она сжала руку в кулак у груди, - всё сжимается в комок. И я жду. Жду, что сейчас будет больно.

Он сел в кресло напротив. Долго молчал.

- Я был на войне, - сказал он. - На Кавказе. Там был один солдат в моём эскадроне, Фомин. Хороший солдат, храбрый. Его однажды завалило камнями при обвале - он пролежал под ними двое суток, пока мы его не откопали. Он выжил. Но после этого он не мог спать в палатке. Спал только под открытым небом, в любую погоду, даже в снег. Потому что, когда над ним был полог, ему казалось, что это опять камни. Он знал, что это полог. Он понимал умом. Но тело его помнило камни.

Она повернулась к нему.

- И что с ним стало?

- Со временем прошло. Не сразу. Через год, может быть. Он женился на казачке в станице, и она, говорят, каждую ночь держала его за руку, пока он засыпал под крышей. - Михаил чуть улыбнулся. - Я это к тому, Надежда, что ваше тело помнит то, чего не помнит голова. Это не безумие. Это раны. Раны заживают.

Она смотрела на него долго, и он видел, как в её серых глазах медленно тает что-то застывшее, ледяное.

- Вы очень добры, - сказала она тихо.

- Нет, - сказал он. - Просто я тоже кое-что помню телом.

Он не стал объяснять. Она не стала спрашивать. Но с этого вечера между ними возникло что-то новое - тихое понимание людей, каждый из которых знает, что у другого есть своя тьма.

* * *

Были и ночи.

Кошмары приходили не каждую ночь, но часто. Всегда один и тот же: тёмная комната, маленькая, тесная, без окон. Запах пыли и мышей. Дверь, которая заперта снаружи. И шаги за дверью - тяжёлые, медленные, неторопливые. Шаги приближаются. Останавливаются. Ключ поворачивается в замке...

Она просыпалась с криком. Дуняша, спавшая теперь на кушетке в её комнате, вскакивала, зажигала свечу, давала воды. Иногда прибегала Катя - в ночной рубашке, с распущенными кудрями, - забиралась к ней в постель и обнимала, как обнимают маленьких детей.

Надежда попросила, чтобы дверь её комнаты на ночь не закрывали. Совсем. Чтобы она оставалась приоткрытой и в коридоре горела лампада. Варвара Петровна, услышав об этом, долго молчала, а потом распорядилась поставить в коридоре у её двери лампаду в красном стекле, которая горела теперь всю ночь.

* * *

Варвара Петровна вообще вела себя странно.

Она была с Надеждой безупречно вежлива. Справлялась о её здоровье. Присылала кружева, шали, гребни. Следила, чтобы её хорошо кормили. Но она никогда не разговаривала с ней наедине, никогда не улыбалась ей, никогда не называла её иначе как «сударыня» или «мадемуазель». И Надежда часто ловила на себе её взгляд - долгий, тяжёлый, испытующий.

- Ваша матушка меня не любит, - сказала она однажды Михаилу.

- Неправда, - сказал он. Но не очень уверенно.

Он знал, что мать недовольна. Она сказала ему это прямо - в тот же вечер, когда случилась история с соусником.

- Михаил, - сказала она, вызвав его к себе в будуар, - так продолжаться не может. Эта девушка живёт в нашем доме третью неделю. Мы не знаем, кто она. Мы ничего о ней не знаем. Уже говорят по всему уезду. Ракитины спрашивали меня в церкви. Мальцева присылала узнать.

- Пусть говорят.

- Не будь ребёнком. Ты обязан сообщить. Предводителю, исправнику. Её, может быть, ищут. Её родные, может быть, с ума сходят от горя.

- Или ищет тот, кто её бил, - сказал Михаил жёстко. - Вы видели её спину, маменька. Вы видели её руки. Вы слышали, как она кричит по ночам. Хотите, чтобы я отдал её исправнику, а исправник - тому, кто сделал это?

Варвара Петровна побледнела.

- Я не говорю, что надо её отдавать...

- А что тогда?

Она молчала. Ключ на цепочке, рядом с нательным крестом, жёг ей грудь. Она могла сейчас сказать. Показать платок. Сказать: «В. Ш.», графская корона, и полоска на пальце, и, может быть, граф Шелестов, о котором говорят шёпотом. Сказать: «Мишель, она, вероятно, замужем. Она чужая жена. Ты не имеешь на неё никаких прав. Ни ты, ни я, ни Господь Бог». Это было бы честно. Это было бы правильно.

Но она посмотрела на сына - на его лицо, на сжатые губы, на глаза, в которых было что-то, чего она не видела в них с тех пор, как он вернулся с Кавказа, - что-то живое. И не смогла.

«А если я ошибаюсь? - думала она. - А если это вовсе не Шелестовы? А если платок чужой? Я разрушу всё - его покой, её покой - из-за догадки. Нет. Подожду. Пусть она окрепнет. Пусть память вернётся сама. Тогда всё и решится».

Она знала, что лжёт себе. Знала, что ждёт не ради них, а потому что боится. Боится увидеть, как лицо сына снова станет мёртвым.

- Хорошо, - сказала она устало. - Пусть пока будет так. Но, Михаил... Будь осторожен. Ради Бога. Ты не знаешь, кто она. И она не знает.

- Я знаю, кто она, - сказал Михаил. - Она - человек, которому нужна помощь. Этого достаточно.

Он поцеловал ей руку и вышел. Варвара Петровна долго сидела одна. Потом встала, подошла к окну.

В саду, на скамье под старой липой, сидела Надежда в Катином голубом платье, с книгой на коленях. Книга была раскрыта, но она не читала. Она смотрела туда, где на дорожке появился Михаил, - и лицо её светилось, как светится лицо девушки, которая видит того, кого любит.

Она, кажется, ещё сама этого не знала.

Варвара Петровна знала. Она отошла от окна и долго стояла перед образом Богородицы.

«Матерь Божья, - шептала она, - не дай мне ошибиться. Не дай мне погубить их. Ни моим молчанием, ни моими словами».

Но Богородица молчала, и только огонёк лампады дрожал в полумраке.

Глава 5

В середине июля Штерн снял последние повязки с её ног, осмотрел розовые молодые рубцы, похлопал её по пятке, как ребёнка, и объявил:

- Ну, мадемуазель Надежда, отныне вы здоровы. Можете ходить, бегать, танцевать и лазить по деревьям. Последнего, впрочем, не рекомендую. А голова?

- Не болит, - сказала она. - Почти никогда.

- А память?

Она покачала головой. Штерн вздохнул и не стал продолжать.

В тот же день Михаил повёл её к роднику.

Они пошли втроём - Катя увязалась, разумеется, - по липовой аллее, потом через старый парк, где деревья смыкались над головой зелёным сводом и стояла прохладная влажная полутьма, потом вниз по тропинке, по ступенькам, вырубленным в склоне. Внизу, в лощине, росли берёзы - семь старых берёз с белыми, как бумага, стволами. А между ними, из-под большого белого камня, похожего на спящего зверя, бил ключ.

Вода выходила из-под камня беззвучно и мощно, поднималась невысоким бурлящим горбиком и стекала в каменную чашу, выложенную ещё при генерал-аншефе. Из чаши она переливалась в ручей, а ручей убегал, звеня, вниз, к пруду. Вода была такая прозрачная, что казалось, её нет вовсе: на дне чаши лежал белый песок, и песчинки в нём кружились, танцевали, поднимаемые течением из глубины земли.

Надежда остановилась на краю чаши и долго молчала.

- Можно? - спросила она наконец.

- Конечно.

Она опустилась на колени, зачерпнула воды ладонями и выпила. Вода была ледяная - такая, что заломило зубы, - и сладкая, и пахла чем-то, чему она не знала названия: может быть, самой землёй, глубиной, камнем.

- Отец говорил, - сказал Михаил, садясь на камень рядом, - что кто выпьет из Белого Ключа, тот непременно вернётся сюда. Откуда бы ни уехал. Сколько бы ни прошло лет. Он сам пил отсюда перед тем, как уйти на войну с Наполеоном. И вернулся. А я пил перед Кавказом.

- И вернулись, - сказала Надежда.

- И вернулся.

Она посмотрела на воду в своих ладонях. В ней отражалось небо, ветки берёз, её собственное лицо - неясное, дрожащее.

- Значит, я тоже теперь вернусь, - сказала она тихо. - Откуда бы ни уехала.

Михаил ничего не ответил. Катя, бродившая между берёзами и собиравшая колокольчики, вдруг почему-то перестала напевать.

* * *

С того дня началось лето.

Настоящее лето - такое, какое бывает только в молодости, только в деревне, только в старых русских усадьбах, где время течёт медленно, как мёд с ложки. Позже, через много лет, Надежда будет вспоминать эти недели так, как вспоминают сон, - и не будет уверена, что они были на самом деле.

По утрам она просыпалась от того, что в открытое окно влетали ласточки. Она вставала, умывалась холодной водой из кувшина, одевалась - в лиловое муаровое платье, сшитое модисткой, или в Катино голубое, - и спускалась в столовую, где уже пахло кофе и свежими булками. После завтрака они гуляли. Или читали в библиотеке. Или Катя тащила её в сад - рвать малину, или на пруд - кормить лебедей, или в девичью - смотреть, как девушки плетут кружево. Днём, в жару, все расходились по своим комнатам, и дом затихал. Вечерами пили чай на террасе, с вареньем шести сортов, и смотрели, как над прудом поднимается туман.

Она узнавала о себе удивительные вещи.

Она узнала, что умеет ездить верхом. Это обнаружилось случайно: Катя собиралась на прогулку на своей смирной гнедой кобыле и предложила Надежде поехать в коляске следом. Но Надежда, увидев, как конюх выводит из конюшни лошадей, вдруг подошла к гнедой, погладила её по шее, взяла под уздцы - и Михаил, наблюдавший с крыльца, понял по тому, как она это сделала, что она знает лошадей. Ей нашли старую амазонку Варвары Петровны, подогнали, посадили её в дамское седло - и она поехала. Сначала осторожно, шагом. Потом рысью. Потом, когда они выехали за ворота на луг, - галопом, так что ветер сорвал с её головы шляпку и тёмная коса расплелась и полетела за спиной. Она смеялась. Михаил, скакавший рядом, никогда не слышал, чтобы она так смеялась, - свободно, громко, во весь голос.

- Где вы научились? - крикнул он ей.

- Не знаю! - крикнула она в ответ. - Не помню! Мне кажется - всегда умела!

Она узнала, что умеет рисовать - не так хорошо, как покойный князь, но хорошо: акварелью, лёгкими прозрачными мазками. Что умеет вышивать гладью. Что знает наизусть половину «Евгения Онегина» и целые сцены из Расина. Что может вести счета - однажды, заглянув через плечо Михаила в хозяйственную книгу, она мимоходом указала ему на ошибку в сложении, которую он искал целый час. Что разбирается в травах: когда у дочери скотницы, пятилетней Малаши, случился ожог - девочка опрокинула на себя горшок с кипятком, - Надежда, прибежавшая на крик раньше всех, велела принести ей сырую тыкву, растёрла её и приложила к ожогу, а потом наложила повязку с облепиховым маслом, и Штерн, приехав, только развёл руками: «Я бы сделал то же самое».

- Откуда вы это знаете? - спросил он.

- Не знаю, - сказала Надежда. Она сидела на лавке в скотницкой избе, держа на коленях всхлипывающую Малашу. - Мне кажется, у нас в доме была старая няня, которая лечила всех травами. Я помню... запах сушёной ромашки. И руки. Тёмные, морщинистые, тёплые. - Она закрыла глаза. - Её звали... Нет. Не помню.

И она узнала, что умеет играть.

* * *

Это случилось в дождливый день в конце июля.

Все собрались в малой гостиной, где стояло старое фортепиано работы Тишнера - покойный князь купил его в Петербурге для Варвары Петровны лет двадцать назад. Варвара Петровна когда-то хорошо играла, но после смерти мужа не прикасалась к инструменту. Катя играла плохо и неохотно, путая аккорды. Фортепиано стояло закрытым, под вышитой шалью, и только раз в год приезжал настройщик из Твери.

В тот день Катя, которой было скучно, сняла шаль, открыла крышку и стала одним пальцем подбирать какую-то модную песенку.

- Перестань, - сказала Варвара Петровна, не отрываясь от пасьянса. - У меня от тебя голова болит.

- А пусть Надежда сыграет! - сказала Катя. - Надежда, вы ведь умеете? Вы всё умеете!

- Я не знаю, - сказала Надежда. Она сидела у окна с вышиванием и смотрела, как дождь стекает по стеклу.

- А вы попробуйте!

Надежда отложила вышивание. Медленно подошла к фортепиано. Села на табурет. Положила руки на клавиши - и долго сидела так, не двигаясь, глядя на свои пальцы на пожелтевшей слоновой кости.

Потом начала играть.

Это был ноктюрн Фильда - тот самый, ми-бемоль мажорный, который в Москве играли в каждой гостиной. Но она играла его не так, как играют в гостиных барышни, выученные гувернантками. Она играла его так, будто сама сочинила, - медленно, задумчиво, с той особой певучестью, когда кажется, что звук не обрывается, а тает в воздухе. Мелодия поднималась и опускалась, как волна, и в ней было столько печали и столько нежности, что Варвара Петровна опустила карты.

Михаил, сидевший в кресле с газетой, отложил газету.

Катя замерла у окна, приоткрыв рот.

Надежда играла, закрыв глаза. Лицо её было спокойным и далёким. Дождь стучал в стекло, словно подыгрывая ей. Последний аккорд прозвучал и растаял, и в комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на камине.

- Боже мой, - сказала Варвара Петровна. Голос у неё дрогнул. - Где вас учили, дитя моё?

Это был первый раз, когда она назвала её не «сударыней», а «дитя моё». Никто, кажется, этого не заметил - кроме Михаила.

Надежда открыла глаза и растерянно посмотрела на свои руки.

- Не знаю, - сказала она. - Был учитель... кажется, итальянец. Старый. Он бил меня линейкой по пальцам, если я ошибалась. - Она чуть улыбнулась. - Но не больно. Он говорил: «Синьорина, у вас золотые руки и железное сердце. Это редкость».

- Сыграйте ещё! - потребовала Катя. - Ну, пожалуйста! Что-нибудь весёлое! Вальс!

Надежда кивнула и снова положила руки на клавиши. Она начала играть вальс - первые такты, лёгкие, кружащиеся, - и вдруг пальцы её споткнулись. Остановились. Ударили фальшивый аккорд.

Она отдёрнула руки от клавиш, как от огня.

Лицо её стало белым. Губы задрожали. Она смотрела на клавиши, и в глазах у неё был тот самый ужас, который Михаил видел на дороге, в тот первый день.

- Свечи, - прошептала она. - Много свечей. И этот вальс. Его играли... играли слишком громко. И кто-то смеялся. И рука... рука на моём запястье...

Она вскочила, опрокинув табурет, и прижала ладони к ушам, словно музыка всё ещё звучала.

- Не надо, - сказала она. - Пожалуйста. Не надо вальса. Никогда.

Михаил был рядом, прежде чем кто-то успел опомниться. Он не взял её за руку - при матери, при Кате это было бы немыслимо, - но встал между ней и фортепиано, так, чтобы она не видела клавиш.

- Никакого вальса, - сказал он. - Никогда. Обещаю. Катя, закрой крышку.

Катя, перепуганная, торопливо закрыла.

Надежда стояла, опустив руки, и медленно приходила в себя. Потом сказала тихо:

- Простите. Я опять... Простите.

- Не за что, - сказала Варвара Петровна. Она встала, подошла к Надежде и - впервые - взяла её за руку. Рука у княгини была сухая и прохладная. - Не за что, дитя моё. Пойдёмте. Я велю подать вам чаю с мятой. И вы мне расскажете про этого итальянца, который бил вас линейкой. Мой учитель музыки тоже бил меня. Это был немец, и бил он больно.