Игра на выживание

Кажется… пока я не закрываю глаза и не вижу перед собой жесткую линию губ, раздувающиеся крылья носа, пронзительный темно-синий взгляд, стремящийся проникнуть внутрь в то время, пока он хладнокровно, нагло и уверенно раз за разом вбивается в мое тело.

Сглатываю и стараюсь запихнуть яркие видения подальше. Но куда там… Фантомно я его до сих пор внутри ощущаю, будто он и сейчас продолжает терзать тело, и от этого внутренние мышцы напрягаются и простреливают спазмом.

Накрывает ощущением, что мой мир вновь раскалывается на части, а я не успеваю ориентироваться. Замираю в нигде, чувствуя себя бесправной песчинкой.

Нет. Так нельзя. Сначала надо добраться до своей квартиры, а уж потом. Потом оцепенение растает, как дымка поутру, и меня накроет.

– Пожалуйста, – добавляю, прислушиваясь к неясному шороху и звону стекла сзади.

Даже спиной ощущаю, что он за мной наблюдает. Скользит ленивым взглядом по телу, касается кожи, пересчитывает позвонки, оглаживает плечи, зарывается в волосы и впивается в затылок.

Минута тишины кажется часом, в который я забываю, как дышать. Вроде бы свободна, могу двигаться и… не могу. Сомов уже доказал, что наши силы не то что неравны, даже рядом не стояли. И он легко сломает меня одной левой, если на то будет его интерес. Или принудит, навяжет свое желание.

Поэтому спрашиваю. Аккуратно. Молясь, чтобы он согласился. Чтобы отпустил.

– Можно, – раздается спокойный, густой баритон, от которого кожа покрывается мурашками.

Не успеваю с облегчением выдохнуть, как следует продолжение. – Сходи в душ. Вторая дверь по коридору.

Новая волна страха прокатывается вдоль позвоночника, обжигая льдистым холодом. Передергиваю плечами, стараясь скинуть напряжение, и не выходит. Меня ведет, будто силы почти на исходе.

– Я хочу к себе, – осмеливаюсь воспротивиться и отшатываюсь, когда Сомов внезапно появляется не просто в поле видимости, а рядом, буквально в шаге.

Он передвигается совершенно неслышно и потому, прежде чем опустить взгляд, отмечаю, что он так и не оделся. Но смущает меня не его подтянутое мускулистое тело, а та огромная часть, что до сих пор продолжает гордо вздыматься. Будто не он всего пару минут назад получил разрядку. Будто произошедшего ему было мало. Будто он вновь готов идти в бой.

– Не выйдет, Женя, – произносит все также спокойно.

И не так одновременно.

Становится ясно – спорить бесполезно. А в меня бес вселяется. И я пробую расширить границы дозволенного.

– Но ты же уже получил всё, что хотел.

Слегка повышаю голос, не успевая спрятать истеричные нотки. Нервное напряжение прорывается помимо воли. Дыхание учащается, а в груди растет колючий ком. Пока не растеряла остатки смелости, вскидываю голову и упираюсь в прямой немигающий взгляд.

– Ты так в этом уверена? – узкие губы растягиваются в улыбке, нет, скорее ухмылке, от которой хочется отшатнуться. – Зря. Это была лишь разминка. Когда я получу всё и закончу, ты об этом узнаешь первой.

Смотрю в непроницаемый синий лед и понимаю, что не шутит. Действительно всё решил. Для себя. И за меня. И прежде чем успеваю что-то ответить, он протягивает мне широкий толстостенный стакан, на треть наполненный темно-коричневой жидкостью.

– Держи.

Догадаться, что внутри алкоголь, не составляет труда. Медленно качаю головой, отказываясь принимать щедрое подношение, и вздрагиваю, когда горячая ладонь обхватывает мое запястье. Сомов уверенно вкладывает фужер в ледяные пальцы и накрывает их сверху своими, помогая удержать и не расплескать.

Не сопротивляюсь, лишь вопросительно хмурюсь, гипнотизируя место нашего соприкосновения.

– Пей, – следует новый отрывистый приказ.

Не реагирую. Алкоголь для меня в таком состоянии – это перебор. И так после суточной смены еле на ногах стою, а после пережитого стресса хочется забиться куда-нибудь в уголок, свернуться клубочком и исчезнуть минимум на двенадцать часов. А все вопросы и проблемы решать лишь отоспавшись.

Олег будто предвидит реакцию, лишь коротко хмыкает и настойчиво подталкивает мою руку, направляя фужер к губам. Отказаться не выходит. Делаю небольшой глоток и тут же задыхаюсь. Горло опаляет огнем. На глазах выступают слезы, закашливаюсь и сгибаюсь пополам, прикрывая рот.

Ничего удивительного. Никогда не умела пить крепкие напитки.

– Не… – сиплю, но договорить не выходит.

– Еще. Давай. И не спорь. Тебе надо, – следуют друг за другом отрывистые предложения.

И стекло вновь касается губ. В покое меня оставляют, лишь когда вся огненная жидкость оказывается внутри. По телу мгновенно разливается тепло, мандраж отступает, щеки опаляет румянцем, а в голове слегка шумит.

На голодный желудок да после пережитого шока почти сразу пьянею, улавливая в себе первые признаки заторможенности.

– Не надо было, – шепчу, заглядывая в равнодушные холодные глаза.

И на секунду мне кажется, что в них проскальзывает теплая искорка.

Напилась, отмахиваюсь от наивного видения и прикусываю губу.

***

– Иди в душ, Женя, – произносит Сомов, отходя к комоду, чтобы поставить пустой стакан. – Потом можешь лечь спать.

Щедрый какой.

Молча провожаю его уставшим взглядом и подтаскиваю к себе поближе покрывало. Ползать вокруг кровати, чтобы собирать разбросанные и порванные вещи – выше моих сил. Ходить голой – неприемлемо.

– Я. Пойду. К себе. Домой, – произношу отдельно каждое слово.

Не то чтобы его выбесить хочу. Скорее, чтобы не проглотить половину букв. Первый показатель того, что я пьяна – нарушение чистоты речи. Вот такой вот яркий аргумент. Язык перестает слушаться.

Неграциозно сползаю с постели и морщусь. Боль между ног дает о себе знать тянущими неприятными ощущениями. А душ – да – сейчас жизненно необходим.

– А я думал, ты устала, – нехорошо усмехается Олег, приближаясь. И на целую секунду я пропускаю мысль, что мы сможем договориться… пока его новая фраза не сгоняет с меня все краски. – Что ж, это даже хорошо, значит, сможем продолжить.

– Что ты собрался делать? – взвизгиваю испуганно, когда он легко, как пушинку, вскидывает меня на плечо и для надежности кладет свою лапищу на зад, обхватывая бедро. – Отпусти немедленно.

– В ванной отпущу, – следует веселый ответ.

Я же охаю, потому что висеть вниз головой – жуткое удовольствие: страшно неудобно и просто страшно.

– Это тебе не понадобится, – заявляет Сомов, без усилий вырывая из слабых рук покрывало и не глядя откидывая его в сторону, а спустя минуту сгружает меня на кафельный пол просторного санузла.

Мельком оглядываюсь, но плывущим зрением цепляю лишь белоснежное джакузи и две раковины, утопленные в каменную столешницу, высокий пенал и комод со стопкой синих полотенец, а затем Олег делает еще один шаг ко мне, и я обо всем забываю.

Есть только он. Большой, сильный, пугающий. Сжимаюсь, стараясь прикрыть стратегически важные места и пячусь, пока не упираюсь спиной во что-то жесткое и холодное.

Замираю, затаив дыхание, и не отшатываюсь лишь потому, что и так зажата со всех сторон. Мой же пленитель неторопливо протягивает руку, но не касается, а лишь распахивает стеклянную дверцу, в которую я вжимаюсь, и жестом показывает забираться внутрь.

– Заходи, – давит, не повышая голоса, а мне в обморок хочется упасть, только вот организм сопротивляется и продолжает бодрствовать.

Перешагиваю порог, потому что выбора нет, и теряюсь. Чувствую спиной глубокое дыхание. Сомов и тут не оставляет меня одну. Он заходит следом.

– М-можно, я сама помоюсь, – выдавливаю, боясь обернуться.

– Зачем же, я помогу, – произносит обманчиво мягко, отчего волоски на руках становятся дыбом, а потом командует. – Руками в стену упрись и не шевелись.

Мысленно всячески сопротивляюсь, но в реальности делаю, как велено, и грустно прикрываю глаза. Все, что со мной происходит в последний час напоминает какой-то жуткий сюр. И я не знаю, сколько еще продержусь, чтобы не завыть белугой.

Боже, когда я узнала новость, что мой муж попал в аварию и погиб, я напилась. Открыла его бар, к которому мне запрещалось ранее прикасаться, достала бутылку какой-то коллекционной дряни и напилась. Вусмерть.

С радости. Я отмечала свою свободу. Свободу от монстра, свободу от клетки, свободу от побоев и тотального всевластия Власова. И неважно, что потом мой дикий смех перерос в жуткий вой. Это выходил весь стресс, весь негатив и весь ужас, который копился все годы нашей совместной жизни.

Именно тогда, двадцать седьмого сентября, я отмечала свой новый день рождения, в который поклялась себе больше никогда не выходить замуж и не позволять ни одному человеку мной командовать и меня унижать.

И вот еще год не прошел, а я… я уже нарушила свою клятву.

Руки дают слабину и подгибаются, я упираюсь лбом в стеклянную перегородку и жмурю глаза до боли. Хочется быть сильной, но у меня опять ничего не выходит.

Я сдаюсь. И одновременно со всхлипом, который идет из самого нутра, на меня обрушивается тропический ливень. Упругие теплые струи заставляют сначала вздрогнуть, но постепенно расслабляют, согревая замерзшее изнутри и снаружи тело. А потом спины касается что-то мягкое и начинает плавно двигаться вдоль позвоночника, по плечам и предплечьям, по шее и груди, попе и бедрам.

Пенные потоки скользят по телу, а носа касается яркий цитрусово-ментоловый запах. Он кружит голову и почему-то успокаивает. Так пахнет Олег. Я помню.

Сомов аккуратно водит мыльной губкой по телу, уделяя внимание каждому участку. И теперь в его действиях я не чувствую жадных касаний, скорее расслабляющие, а потому дезориентирующие.

– Перестань зажиматься, я все равно тебя вымою, везде, – сквозь шум воды раздается его будоражащий голос, и губка скользит уже по внутренней стороне бедра.

Стараюсь не реагировать, но это почти невозможно. Не убитая до конца моим покойным мужем природная скромность требует сдвинуть ноги, чтобы запретить такие фривольные прикосновения чужих рук. Но я заставляю себя стоять смирно и не шевелиться. Угроза о продолжении еще свежа в памяти.

– Поворачивайся, – хриплый баритон бьет током по оголенным нервам.

Секунду медлю, а потом делаю, что велят, и моментально проваливаюсь в темно-синий пронизывающий взгляд. Он давит, сканирует, считывает все до одной эмоции, пусть я и стараюсь мысленно закрыться. Но, кажется, этому мужчине подвластно все. Он будто видит меня насквозь, сам же так и остается по большей части загадкой.

Кроме его отменной физической формы, финансового достатка, судя по машине и вещам, а также любвеобильности, если вспомнить сменяющих друг друга красоток, что регулярно покидают ночами его квартиру, я знаю о нем очень и очень мало. По сути только имя, которым он представился в день нашего оригинального знакомства в подъезде, когда мне пришлось его чинить. А еще, что на его левом боку есть пулевое ранение, полученное, судя по шраму, лет пять-семь назад.

Даже фамилию я выяснила случайно. Почтальонша перепутала почтовые ящики и сунула письмо, предназначенное ему, ко мне. На этом – всё. Ни кем работает, ни где служит, чем живет и дышит – ничего не знаю.

Мы всего лишь соседи, которые почти год продолжаем здороваться и по неясной причине обмениваемся непонятными долгими взглядами. До сегодняшнего дня мне казалось, что он слишком ко мне внимателен, даже чересчур, поэтому сама реагировала, хоть и бранила себя за лишнюю мнительность и глупость.

Но после сегодняшнего его поступка…

– Спать пойдешь или поможешь мне помыться? – ухмыляется Олег, беря в капкан крепких рук, которые ставит на уровне плеч с двух сторон.

Моментально прихожу в себя и краснею, потому что успеваю отметить его полную боевую готовность. Вот же сексуально озабоченный…

– Я… – заикаюсь на первом же слове и замолкаю.

Он предлагает выбор, но оба пункта одинаково мне не нравятся, и я мечтаю о третьем: убраться отсюда подальше. Уверена, даже если соглашусь идти спать, а сама рвану к входной двери, чтобы бежать к себе домой, у меня ничего не выйдет. Он среагирует быстрее, да и не факт, что дверь окажется открыта. Скорее всего она давно и надежно заперта на личину, а ключи где-то спрятаны.

Но есть и вариант пострашнее – в коридоре могут находиться его друзья.

Или уже в самой квартире?

Боже, они же не могут прийти сюда?

Или могут?

Нет.

Я не хочу!

Нет. Нет. Нет!

– Эй, Женя, ты чего там себе опять надумала? Побелела, краше в гроб кладут.

Сомов хмурится, а меня колотит, и в груди больно.

И страшно.

Боже, как же мне страшно.

– Й-а-а помою. П-помою, – киваю головой, как китайский болванчик, и подрагивающими пальцами тянусь к мочалке.

Из двух зол надо выбирать меньшее, насилия я не переживу. Тем более группового.

Непослушными руками перехватываю бутыль с гелем и, не жалея, выливаю на губку, взбивая пену до тех пор, пока она не течет между пальцами густой шапкой.

– П-поворачивайся, – «командую», сглатывая сухим горлом, и с удивлением отмечаю, что Олег слушается.

Встает, упираясь кулаками в стену, также, как и я прежде, и расставляет ноги на ширине плеч. Но даже так он все равно пугает, потому что его послушность обманчива, как и расслабленность. Мы оба знаем, что он – главный, и вся сила в его руках.

Прикусываю губу и медленно скольжу по рельефной спине Сомова. Она такая идеальная, тугая, упругая, с шикарно проработанными мышцами, сокращающимися под моими пальцами. Сама не замечаю, как, подчиняясь монотонным успокаивающим действиям, помимо воли залипаю от эстетической красоты.

Господи, это все алкоголь, нахожу себе оправдание, потому что идея коснуться смуглой кожи не только мочалкой, но и ладонью, становится невыносимой.

Колдовство какое-то…

Смаргиваю бредовые мысли и резко опускаюсь на корточки, чтобы намылить ноги. Крепкие, мускулистые, покрытые ниже колен темной порослью. Но глаза так и замирают на узкой по сравнению с широкими плечами заднице, которую безуспешно стараюсь игнорировать.

А потом он оборачивается…

Глава 7

Олег

– Как она? – спрашивает Барс, кивая в сторону спальни.

Мы втроем, я, Илюха и Степан Миронов, тихонько расположились на кухне в моей квартире минут через двадцать после того, как Женя уснула.

Лишь только удостоверившись, что поверхностный беспокойный сон девушки перешел в стадию глубокого, заставил себя от нее оторваться и кинуть смс мужикам, что жду. Но даже теперь, разговаривая с подчиненными, чувствую себя как на иголках. Сижу и, будто сторожевой пес, прислушиваюсь к любому шороху из ее комнаты, чтобы, не дай бог, она не проснулась и не испугалась еще сильнее.

Одиннадцать месяцев, мать его, ходил возле нее кругами, изучал, как живет и чем дышит, потому что досье – всего лишь голые бездушные факты на листе бумаги, облизывался, говорил себе, что «нельзя иметь отношения с объектом», а сегодня не выдержал. Планку сорвало окончательно. Точнее, ее сорвало еще пару дней назад, когда идиотка-Маслова приглашением в «Мираж» перед моим носом повертела.

Тупая овца повелась на слова незнакомца, точнее на пару-тройку красных бумажек с водяными знаками, которые ей вручили с просьбой разыграть соседку и сделать так, чтобы та обязательно согласилась пойти в клуб. Ну, Элечка, меркантильная ссучка, естественно не отказалась от заработка, вцепилась в Женьку. И подставила передо мной по полной. Не специально, конечно. Хотела и нашим, и вашим угодить: и Ветрову уломать, и передо мной с Барсом хвостом вильнуть. Давно же, шавала, облизывается, как видит, да в гости по любому поводу зазывает, то сиськами, то голой жопой сверкая.

Это не Женька, которая каждой тени боится и от мужиков шарахается. Вон как от Илюхи отпрыгнула и в дверь вжалась, испуганно распахнув свои огромные невозможно серые глазища. Еле сдержался, чтобы не схватить ее за худющую талию и за спину не задвинуть. А другу по роже не съездить, чтобы аккуратнее себя вел.

Знакомиться он, мать его, надумал. Кобель хренов.

Хотя Барс и сам смекнул, что к чему, когда ее эмоции считал. А следом поплыл, среагировав на девочку и ее искренние переживания, неподдельный страх и беззащитность. Да и как тут остаться непричастным, когда кругом только лживые, меркантильные и завистливые стервы бродят, от которых фальшью за километр прет, а рядом она – Ветрова – бесхитростная, открытая и нежная.

Ангел.

Чистый ангел среди дерьма.

И только мой.

Да, я так решил. Единолично. Как привык. И лучше не вставать у меня на пути. Не отдам. Ни Барсу, ни бывшему муженьку, ни кому-то другому. Любого голыми руками разорву, кто отнять попробует. Особенно теперь, когда я свою девочку попробовал, в руках подержал, открытой видел, обнаженной не только физически, но и эмоционально, и отклик ее словил. Против воли полученный, но ведь полученный же.

Одно бесит, я действительно на секунду допустил возможность того, что она хотела попасть в тот гребанный закрытый клуб и пуститься во все тяжкие. Сам себя убедил, что, устав от одиночества и годового траура, решила в отрыв уйти. А почему нет, подумал я, чужая же душа – потемки, вот и в красивой головке Ветровой вполне могло родиться шальное желание зажечь с парочкой кобелей разом.

Да ни хера!

Отметаю к черту все оправдания своего дерьмового поступка и кулаки до хруста сжимаю. Спецом я сам себя накрутил, потому что уже крышу стало клинить, как хотелось с ней сблизиться. Перестало меня устраивать то, что она – «объект», а я – «сторонний наблюдатель».

Сторонний наблюдатель?

Да хрен бы там.

Я – заинтересованный. Еще какой заинтересованный. И не наблюдатель, а участник.

И сегодняшнее представление спецом для Жени велел разыграть, а заодно и шлюшку Элю проучить, чтобы хоть иногда мозг дура включала. Но больше реакции Ветровой ждал, хотел найти хоть каплю фальши в ее поведении, слабое место. А в итоге свое обнаружил. Не вытянул я. Полетел в пропасть похоти, как только ее обнял и запах вдохнул. А дальше – как туман.

И все действия лишь на инстинктах – забрать, присвоить, пометить и не отпускать. Не так я планировал с ней начать отношения, но теперь поздно сожалеть. Переиграть не выйдет, а, значит, будем танцевать от тех карт, что судьба подкинула в руки.

Одно знаю наверняка, даже когда дело Ветровой будет закрыто, а это произойдет уже скоро, я ее не отпущу. Попала девочка. Конкретно попала. Но тут уж сама, как говорится, виновата. Я не привык отступать от своих решений и отпускать тех, кого считаю своим.

А она – моя.

Стопроцентно уверился сегодня, но почувствовал еще в первую встречу. Тогда стоило лишь в глаза ее взглянуть, сладкий клубничный аромат втянуть поглубже, ощутить на коже нежные, но уверенные касания аккуратных пальчиков, услышать робкий голосок, трепетно зовущий и требующий вернуться из туманного марева, как поплыл, среагировал словно мальчишка, загорелся, заискрил.

Так что хрень всё полная, когда говорят, что мужику для понимания – его баба или нет, время нужно. Оно нужно, чтобы ей лапшу на уши вешать и пользовать в свое удовольствие. А чтобы определиться – пяти минут достаточно. И то лишку.

Мне хватило двух, чтобы очнутся после большой потери крови и нехилого удара по голове. А дальше мгновенно сработала химия, и все мои маячки на нее среагировали. Завопили бешеной сиреной и единогласно проскандировали – наша. Хватай и тащи в берлогу.

Я тогда реально очумел. Смотрел на нее и тупил по полной. А затем в один миг весь расклад сил переиграл.

Не я должен был жить с Женей по соседству в этой дыре. Квартиру Барсу снимали. Ему я давал задание быть тенью вдовы Власова, но вышло как вышло. Однозначно судьба-шутница вмешалась.

Я приехал, чтобы лично все проверить, дать ЦУ подчиненным и вернуться в Питер. Но… нарвался на утырков, что к Ветровой в квартиру решили по-тихому вломиться, пока ее нет. Помешал. Правда, не учел, что оба бандита будут ножичками владеть не на уровне баловства, а профессионально. Вот и пропустил один неприятный удар. По итогу, конечно, справился. Барс подоспел, когда уже следовало наводить порядок. А я, идиот, сознание начал терять, тогда-то и пересекся с Женей на лестничной клетке, а дальше, как по накатанной пошло.

Не смог от нее уехать. Назвался соседом и остался, красиво обосновав «верхам» эту странность крайней необходимостью. А так как мне дали полный карт-бланш на решение «портового» вопроса, то никто слова против не сказал.

Вот так начальник безопасности концерна «Порт-Северо-Запад» стал личной нянькой Евгении Ветровой. Добровольной нянькой, причем такой, что от безобидного вопроса Барса о Ней моментально крыть начинает.

– Женя спит, – озвучиваю, что и так понятно, не желая обсуждать МОЮ девочку. – А эта что?

Киваю влево, где находится квартира Масловой.

– В отрубе, умаялась кукла, – хмыкает Степа, холодно ухмыляясь. – Какие по поводу нее будут дальнейшие распоряжения? На деревню к дедушке? Подальше с глаз?

– Нет. Без изменений пока. Пусть остается, чтобы своим исчезновением ненужное внимание не привлекать, – ставлю задачу. – Но, если включит дуру и станет слишком мешать, угомоним.

– Ясно, – кивают парни почти синхронно и вновь замолкают, ожидая дальнейших инструкций.

– К шестому в «Мираже» должны быть наши люди. Каким способом, пусть Герман думает. Он у нас аналитик. Мне нужен результат.

– Принято, – сухо бросает Миронов.

– То есть, Женя пойдет на встречу? – а вот Барс нисколько не скрывает недоумения в голосе.

– Пойдет, – промучив его пару секунд своим привычным тяжелым взглядом, от которого большинство меня тихо ненавидит, выдавливаю через силу.

И пусть интонация ровная и не отражает никаких эмоций, ломает и корежит меня на хорошо. Опасно это. Еще как опасно. Но и выхода другого нет. Женька – ключевой элемент в преступной цепи, хотя, судя по тому, что мы узнали о ней за год, ни хрена она это не осознает.

А вот твари знают, что бывшая пешка в шаге от того, чтобы стать королевой на шахматной доске, потому и начинают вылезать.

Да и срок подходит. Двадцать седьмого числа будет год, как все закрутилось.

И, по нашим подсчетам, двадцать седьмого сентября все закончится. Замороженные на специальном депозитном счете деньги, которые муж Ветровой и его партнер по бизнесу Сименко украли у моего концерна, вновь станут доступны. А значит, хитрожопые и жадные утырки полезут из всех щелей, чтобы ими завладеть.

Только обломятся. Деньги порта вернутся в порт, а уроды получат по полной программе за все свои махинации. И именно Женечка поможет мне поймать преступников, даже если будет сопротивляться, даже если вдруг не захочет пойти против собственного мужа. Потому что я так решил и других вариантов ей не оставлю.

Глава 8

Просыпаться и открывать глаза очень не хочется. И отчего-то страшно.

Хмурюсь, пытаясь определить причины беспокойства, и тяну легкое пуховое одеяло до самого носа, чтобы закутаться в него с головой и вновь уплыть в безмятежное ничто, где все прекрасно. Однако, пробивающиеся в нос резкие ментоловые нотки, откуда-то уже знакомые и совсем не похожие на привычный цветочный аромат моего кондиционера для белья, заставляют напрячься. Да и сознание, что до этой минуты пребывало в полудреме, резко светлеет и подсовывает одно за другим ночные события, участницей которых я стала.

Вздрагиваю, хватаю ртом воздух, резко распахиваю глаза, пытаюсь подняться и упираюсь чуть расфокусированным взглядом в мощную фигуру. Смаргиваю пелену и вновь вжимаюсь в подушку. Сомов сидит на краю постели, в которой я непростительно расслабилась, и, не мигая, меня изучает.

– Доброе утро, Женя, – произносит ровно.

Так ровно, что, как не напрягаю слух, различить чего-то особого не могу.

Ни теплоты, ни холода.

Ни дружелюбия, ни враждебности.

Молчу. Не отвечаю, но фразу обдумываю и не соглашаюсь.

Ошибочная она. Солнце, заглядывающее в окно, слишком высоко стоит, значит, утро давно миновало, и уже скорее всего за полдень. Да и по поводу «доброго» – шутка, не иначе.

Но спорить вслух не берусь, хотя, судя по чуть плотнее сжавшимся губам и прищурившимся глазам, что сверлят меня подобно рентгену, ответа ждут.

Сглатываю, приоткрываю рот и… не говорю, просто безмолвно киваю.

Этого вполне хватает. Олег отступает. Точнее, встает и отходит.

– Поднимайся, пока можешь одеть мою футболку, – на колени приземляется серая свернутая ткань. – Как приведешь себя в порядок, жду на кухне.

Не реагирую, но во все глаза слежу за хозяином дома. Тот же спокойно отворачивается и направляется к выходу из комнаты.

– У тебя десять минут, – выдает напоследок. – Не задерживайся.

Сомов уходит, прикрыв за собой дверь, и только тогда я выдыхаю. Беззвучно. Потому что кажется, что он из любой части этой явно немаленькой квартиры меня прекрасно слышит.