
Полная версия:
Жестокость
За что? За что он так со мной???
Я же ничего не сделала!!!
Я просто хотела танцевать. Просто хотела побыть девятнадцатилетней девчонкой, у которой всё впереди!!! Как теперь жить с этой болью??? Как мне смотреть в глаза людям без страха???
Я била кулаками по матрасу. По своим бёдрам. По местам, где он меня касался. Хотелось содрать кожу. Выцарапать каждую метку. Вывести его запах из себя.
Господи... как больно...
Не физически. Морально. Где-то под рёбрами, где раньше жила надежда.
Я кричала, пока голос не сел окончательно. Пока из горла не начал выходить только хрип. А потом лежала и выла — тихо, монотонно, уткнувшись лицом в мокрую подушку. Слюна. Слёзы. Всё смешалось в один солёный ком.
Я была жалкой. Разбитой. Растоптанной.
Как же хочется домой...
Я вспомнила папу. Его теплую улыбку. Голос.
Прости меня, пап.
От этой мысли я закричала снова. И плакала, плакала, плакала, пока силы не кончились совсем.
Тишина пришла внезапно. Как будто кто-то выключил звук. Я лежала на боку, подтянув колени к груди, и смотрела в стену.
Так и заснула — грязная, зарёванная, с его спермой на бёдрах и солью на губах. На скомканных простынях, которые ещё пахли им. На постели, где он меня сломал.
Глава 11
Я провалилась в темноту без снов, без ощущений. Просто исчезла из этой комнаты, дома и тела.
А потом что-то тронуло моё плечо.
Я дёрнулась — резко, как от удара током. Глаза распахнулись. Сердце заколотилось где-то в горле. Первая мысль: он. Вернулся. Снова.
— Тише, тише... Это я.
Голос был мягкий. Женский. Я заморгала, фокусируя взгляд. Горничная стояла у кровати, чуть наклонившись, и смотрела на меня с тем же выражением, что и вчера. Жалость. Смешанная с тревогой, с осторожностью, желанием помочь и невозможностью это сделать.
— Вы проспали почти сутки... — сказала она тихо.
Она не договорила. Отвела взгляд.
Я попыталась сесть. Тело отозвалось болью. Рёбра ныли. Кожа на шее горела. Бёдра саднило. Руки дрожали. Простыни прилипли к коже. Кровь. Сперма. Пот.
Вера смотрела на меня, и я видела, как у неё дрожат губы.
— Я принесла завтрак, — сказала она, виноватым голосом — И халат. Чистый.
Она протянула руку к моему плечу, но замерла, не коснувшись. Спросила глазами: можно?
Я кивнула.
И тогда она присела на край кровати и помогла мне сесть. Её ладонь легла мне на спину. Тёплая. Осторожная. Человеческая.
— Господи... — выдохнула она, глядя на синяки.
— Давайте я помогу вам дойти до ванной, — сказала Вера. — Вы постоите под душем, и станет легче. Хотя бы немного.
Я не хотела говорить. Вера понимала это, её пальцы сжали край передника.
— Идёмте, — сказала она.
И помогла мне встать.
Северин
Я вызвал Веру сразу после того, как просмотрел записи с камер.
Двадцать три минуты сорок секунд. Вот сколько она провела в комнате девчонки, когда меня не было в доме. Принесла какие-то тряпки, хоть я не отдавал распоряжений насчёт одежды. Девчонка должна была оставаться в том, в чём приехала, — или без ничего.
Вера действовала самовольно. Но жалость не входила в её обязанности.
Вошла она тихо, как всегда. Встала у двери. Руки сцепила в замок. Я сидел за столом и не смотрел на неё. Экран ноутбука был развёрнут ко мне. На паузе — стоп-кадр: Вера выходит из комнаты с пустыми руками.
— Кто разрешал приносить ей одежду?
Тишина. Я поднял глаза.
Она стояла белая как мел. Губы дрожали. Пальцы сжались. Я видел, как она пытается подобрать слова и не находит их. Язык не слушался. Страх — липкий, животный — затопил её с головой.
— Я... я подумала... — начала она и запнулась. — Северин Александрович, я просто... она была голая, ей было холодно, я...
— Ты подумала.
Я откинулся в кресле. Смотрел на неё и молчал. Тишина давила сильнее крика. Мы оба знали правила.
— А что? — я говорил спокойно, почти лениво. — Твоему сыну лечение больше не нужно? Хочешь уволиться?
Она рухнула.
Просто подогнулись ноги — и она оказалась на коленях. На мраморном полу. Перед моим столом. Передо мной. Слёзы потекли сразу, как будто ждали этого момента.
— Умоляю... — голос сорвался. — Северин Александрович, умоляю... Не выгоняйте. Вы же знаете. Ему без лечения нельзя. Я всё что угодно. Я буду молчать. Больше не сделаю ничего без вашего разрешения...
Она говорила и говорила — быстро, сбивчиво, глотая слова. Слёзы капали на мрамор. Я смотрел на неё и не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни раздражения. Пустота.
— Встань.
Она замерла. Не поняла.
— Встань, я сказал.
Она поднялась. Медленно, неуверенно, держась за край фартука. Ноги держали плохо. Губы всё ещё дрожали. Она ждала.
— Ты хорошая работница, Вера. Я это ценю. Но если ты ещё раз сделаешь что-то за моей спиной...
Я выдержал паузу.
— ...ты вылетишь отсюда в тот же день. Помни, кто платит за жизнь твоего ребёнка.
Она закивала — часто, мелко, как болванчик. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в глазах уже мелькнуло облегчение.
— Да. Да, Северин Александрович. Я поняла. Спасибо. Спасибо вам.
— Так и быть, купи ей одежду. И позови ко мне Диму. Всё. Свобода.
— Да. Конечно. Сейчас.
Она попятилась к выходу. Развернулась. Вышла. За дверью послышались её быстрые шаги — почти бег. Я закрыл ноутбук. Посмотрел в окно. Дождь барабанил по стеклу. Сбивчиво. Хаотично. Как секунды вчера. Чёрт бы её побрал.
Я тряхнул головой и потянулся к папке, которую так и не удосужился просмотреть перед тем, как Стас привез девчонку. Теперь — самое время.
Раскрыл.
Верхний лист — стандартная справка. Фото. Имя. Дата рождения. Я пробежался глазами по строчкам — и замер.
Ларина Милава Романовна . 19 лет.
Я усмехнулся.
— М? Вот как сучку зовут.
Милава.
Я произнёс это вслух, пробуя на язык. Редкое имя. Мягкое. Певучее. Не подходящее ей.
Я читал дальше. Студентка второго курса. Филологический. Стипендия повышенная. Характеристика с места учёбы: «Ответственная, усидчивая, скромная». Скромная. Я хмыкнул. Скромные не расчленяют глазами, пока их трахают.
Отец: Ларин Роман Викторович. Рабочий сталелитейного цеха. Мать: Ларина Ирина Андреевна. Умерла год назад. Остановка сердца.
Я задержался на этой строчке. Год назад. Мать умерла. Отец — простой работяга. Дядя — мудак.
Я перевернул страницу. Медицинская карта. Хронических заболеваний нет. Аллергий нет. Гинекология: девственница.
Девственница.
— Ну, уже нет.
И я вспомнил, как туго она сжималась в первый раз. Как кричала. Как плакала.
Я захлопнул папку.
— Бедная девочка, — произнес в тишину кабинета.
Голос прозвучал ровно. Без жалости или раскаяния. Просто констатация факта. Бедная. Не повезло. Родилась не в той семье.
Я закурил. Дым пополз к потолку. За окном дождь набирал силу. В коридоре послышались шаги — Дима шёл на вызов. Я затушил сигарету. Посмотрел на папку. Милава. Теперь у неё было имя.
Дверь открылась. Дима встал у стола. Ждал.
— С этого дня, будешь следить за девушкой. — сказал я. — Если с ней что-то случится — захочет, вздернуться, утопиться в ванне, — ответишь головой.
Он моргнул. Кивнул.
— Присматривать?
— Камеры. В комнату без причины не входить.
— Принято.
— Свободен.
Вышел.
Я закурил снова. И вдруг поймал себя на мысли: а не похер ли мне?
Сдохнет и сдохнет. Дом большой. Похоронят. Или нет — есть люди, которые решают такие вопросы. Я даже имени её не знал до сегодняшнего дня.
Я затянулся. Выдохнул дым в потолок.
Нет. Не всё равно.
Потому что она ещё не отработала. Я не наигрался.
Снова вспоминал вчерашнюю ночь. Вернее, вечер. Вернее, тот момент, когда она перестала вырываться и просто принимала меня, считая. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Ни одного удара. Ни одной попытки сбросить меня. Просто лежала и принимала. Потому что поверила.
И вот это — вот это было слаще всего.
Сопротивление — да, даёт азарт. Когда она царапалась орала и пыталась ударить — заводило и разгоняло кровь. Но когда затихла... это было совершено другое. Глубже. Она отдалась не телом, им она и так была моя. Она отдалась решением.
И это доверие — глупое, детское, обречённое — я раздавил с особым удовольствием.
Потому что сломать брыкающуюся — это просто. Сломать ту, что сама подставилась, — вот где кайф.
Я стряхнул пепел в хрустальную пепельницу. Да. Определённо. Второй раз мне понравился больше, чем первый. Хотя первый был... первым. Её кровь на моих губах. Её тело, сжимающееся от боли. Её крик — дикий, нечеловеческий, честный. Я помнил всё. И, чёрт возьми, хотел ещё.
Глава 12
Милава
Прошло два дня. Или три. Я сбилась со счёта.
Стены душили. Кремовая краска, которую я возненавидела, казалось, сжималась вокруг меня, стоило закрыть глаза. Я просыпалась и засыпала с одним и тем же видом: окно, сад. Окно. Сад.
Я больше не могла сидеть в четырёх стенах, мне нужно было выйти. Хоть куда-нибудь. Лишь бы не здесь.
На следующий день, после насилия совершенного Северином, Вера пришла с одеждой. Поставила поднос. Молча. Положила на кровать платье — тёмно-красное, из мягкого трикотажа. Ни выреза, ни открытой спины. Закрытое. Строгое. Но качественное. Очень. Я провела ладонью по ткани и почувствовала, как она дышит под рукой.
— Это... мне?
Вера кивнула. Отвернулась. Я смотрела на её прямую спину, на туго затянутый пучок, на пальцы, сжатые в замок, — и понимала: что-то случилось. Она была другой. Отстранённой. Закрытой.
— Вера, — позвала я.
— Одевайтесь. Завтрак остынет.
Я оделась. Платье село идеально — будто на меня шили. Я подошла к двери. Вера уже собиралась уходить.
— Подожди. Я хочу выйти. Я больше не могу сидеть здесь. Помоги мне.
Тишина.
— Нельзя, — сказала она наконец. — Распоряжений не было.
— Вера, пожалуйста. Я с ума сойду. Просто дай мне пройтись.
Она обернулась. Медленно. И я увидела то, что она пыталась прятать. Жалость. Всё та же. Живая. Тёплая. Она никуда не делась. Просто теперь ей нельзя было её показывать.
— Я... — она запнулась. Пальцы теребили край передника. — Я не могу. То есть... я попробую. Спросить. У хозяина, он сегодня уезжает... Так что, может быть, он... если он будет в настроении...
Слова путались, цеплялись друг за друга и рассыпались, как сухие листья.
— Вера...
— Я пойду, — выпалила она. — Мне надо. Мне уже пора...
И выскользнула в коридор. Быстро. Почти бегом.
Дверь закрылась. Щелчок замка.
Я осталась стоять посреди комнаты. Красивая ткань холодила кожу. Я провела ладонью по бедру — мягко. Дорого.
Я подошла к окну. Сад был всё тот же. Деревья. Гравий. Серая лента дороги, уходящая к воротам.
Прижалась лбом к стеклу. Холодное. Чужое.
Уезжает значит. Надеюсь - навсегда.
Я боялась столкнуться с ним. До дрожи. До спазма в животе. Но ещё больше я боялась остаться здесь навсегда.
Значит, надо выбираться.
Но как?
За адскую неделю в этом доме, я научилась различать шаги.
Тяжёлые, с металлическим отзвуком — Игорь. Проходил мимо, как танк. Никогда не задерживался. Лёгкие, быстрые — Вера.
И ещё одни. Мягче, чем у Игоря. Медленнее. Они всегда затихали у моей двери на секунду дольше, чем нужно. Иногда я слышала дыхание с той стороны. Иногда — тихий смешок.
Дима.
Первый раз он зашёл без стука через несколько часов после того, как Вера оставила мне одежду. Видимо хозяин дал собаке дополнительное задание — следить. Я лежала в кровати. Он открыл дверь, окинул меня взглядом — от босых ступней до спутанных волос — и усмехнулся.
— Ну и вид. Долго босс развлекался.
Я не ответила. Натянула простыню до подбородка. Он хмыкнул и вышел.
На второй день он принёс еду вместо Веры. Поставил поднос на стол. Сел в кресло напротив. Закинул ногу на ногу и уставился на меня в открытую. Я ела, а он смотрел. Не как сторож...
— Ты чего? — спросила я.
— Смотрю. Ты симпатичная. Худая только очень. Но это поправимо.
Он не шутил. Говорил прямо, спокойно. От этого становилось жутко.
— Что тебе нужно? — спросила я.
— Сейчас — ничего. Просто смотрю. Босс не любит, когда трогают его вещи. А ты пока что — его вещь. Но скоро станешь моей.
Он сказал это так буднично, будет говорил о погоде или графике дежурств.
Мразь.
Я отложила ложку. Аппетит пропал.
— И ты думаешь, я соглашусь?
— А кто тебя спрашивать будет? — он подался вперёд, уперев локти в колени. — Ты здесь никто. Когда босс наиграется, он отдаст тебя нам. По очереди. А я хочу быть первым. Потому что ты мне нравишься. И я могу сделать так, чтобы тебе было... не так больно. По сравнению с тем, что сделают другие.
Я молчала. Он смотрел на меня и ждал. Как будто я должна была ответить. Поблагодарить? Согласиться?
Опасность витала в воздухе. Колени потряхивало от негодования и внутреннего напряжения. Как же я ненавидела их...
— Ты такая же тварь, как он, — сказала я тихо.
Дима не обиделся. Пожал плечами.
— Я просто знаю, как устроен этот мир. Здесь каждый либо что-то отдает, либо получает. И ты можешь научиться брать. Например, мою благодарность. Я не такой, как босс. Я быть поласковее. Если захочешь.
— Я не захочу.
Он улыбнулся.
— Это сейчас. Через месяц посмотрим.
Мужчина встал и вышел. А я осталась сидеть с мыслью, что у меня появился враг, который хочет стать союзником. Или союзник, который в любой момент станет врагом.
Следующая встреча случилась через пару дней. Дима просто вошёл и встал у косяка, скрестив руки на груди.
— Тебе разрешили выходить. Радуйся малышка.
Я уставилась на него. Не шутит?
— И ты хочешь меня проводить? — спросила я.
— Хочу посмотреть на тебя. Ты в этом платье выглядишь очень даже.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
Я смотрела на него и пыталась понять, что у этого ублюдка в голове. Светлые волосы. Серые глаза. Острый подбородок. Красивое лицо. И абсолютно пустые глаза.
— Что смотришь? Надеешься ещё? Думаешь: «Может, сбегу. Может, спасёт кто-то." Нет.
Я продолжала молчать.
— Будь умнее, — продолжил он. — Я предлагаю тебе сделку. Когда он наиграется. Ты будешь моей. Потому что я — твой единственный шанс не пойти по кругу между нами. Или друзьями Тарханова.
Внутри все похолодело.
— Значит, из всех зол — ты меньшее. — сказала я медленно.
— Да.
— А если я не буду.
Он пожал плечами.
— Твоё право. Но знай: у тебя есть вариант. Один. Я.
Он оттолкнулся от косяка и вышел.
Дима был прав. Я всё ещё надеялась на чудо. На то, что Северин однажды проснётся и станет другим. Глупо. Никто не придёт. Никто не спасёт. Надежда — это то, что убьёт меня быстрее, чем его руки или его член.
Значит, надо думать. Холодно. Как они.
Дима хочет меня. Смотрит голодными глазами и ждёт, когда лев насытится, чтобы подобрать объедки. Чертов падальщик. Но даже у него есть зубы. И эти зубы могут вцепиться не в меня. В кого-то другого.
Если я смогу его использовать. Если я смогу направить его голод в нужную сторону.
Если я смогу сделать так, чтобы он захотел не просто тело, а меня для себя, не после Северина. А вместо.
Это опасно, мерзко. Раньше, я бы даже думать не смогла о подобном.
Но раньше я была другой.
Глава 13
Северин
Сделка должна была стать главным событием месяца.
Переговорная — длинный стол красного дерева, кожаные кресла, панорамное окно во всю стену. За ним — серый город, припорошённый мартовским снегом. В комнате — шестеро. Четверо с той стороны, двое с моей. Я и Захар — мой заместитель, цепкий, подожжёный мужик.
На кону — контракт на три года. Логистика. Транспортные узлы по всей области. Цена вопроса — сумма с восемью нулями. Партнёры — иностранцы. Серьёзные люди. При деньгах. При связях.
Я должен был слушать, отвечать и вести эту встречу так, как вёл десятки до неё: жёстко, уверенно, без единого лишнего слова. Я так и сидел — прямой, с каменным лицом, пальцы сцеплены на столе. Идеальный образ. Идеальный контроль.
Но внутри был хаос вперемешку с желанием вернуться в ту чёртову комнату, где находилась она.
Третий час переговоров. Захар что-то втолковывал, его голос гудел, как трансформатор, — ровно, монотонно, убаюкивающе. Я смотрел на партнёров — седой, в дорогом костюме, и его зам, помоложе, в очках, — и не видел их. Совсем.
Я видел её.
Опять. Снова. Как заевшая пластинка или вирус. Она сидела в моей голове и не желала оттуда вылезать.
Да что б тебя.
Я сжал челюсти. Попытался вслушаться в то, что говорил Захар. Слова долетали, но не задерживались. Отскакивали и возвращались обратно.
С утра, едва открыв глаза, я уже знал, что день пойдёт под откос. Потому что первая мысль была не о сделке, не о деньгах. Первая мысль была о ней. Как её волосы разметались по подушке. Тёмно-русые. Волнистые. Я не трогал их в ту ночь, не успел. Вообще я много чего собирался с ними сделать. Например, опустить нё на колени, намотать непослушные пряди на кулак и .... Стоп. Я сейчас, посреди чёртовой переговорной!
— ...консолидация активов позволит нам выйти на новый уровень...
Голос партнёров плыл фоном. Я держал ручку. Кивал. Делал вид, что слушаю.
Кожа. У неё была очень нежная кожа. На внутренней стороне бедра — особенно. Я помнил это ощущение. Как пальцы скользят вверх, раздвигая её ноги. По тому, как кожа теплела под моими ладонями, хотя она сама дрожала от холода и ужаса. И по тому, как на этих местах расцветали метки. Тёмные пятна на бледном. Красные. Сиреневые там, где я втягивал губами слишком сильно. Я ставил их как печати. И каждая, чёрт возьми, до сих пор была перед глазами.
— ...риски минимальны, если рассматривать волатильность в долгосрочной перспективе...
Губы. У неё были губы, которые я не мог выкинуть из головы. Розовые. Мягкие. Когда она не плакала и не кричала, они были чуть припухшими, будто её только что целовали. А когда я целовал её сам — грубо, вбивая язык глубже, чем она готова была принять, — они становились красными. Сочными. Как спелая ягода, которую раздавили пальцами. Как сейчас помню вкус крови на этих губах — её или моей, уже не важно.
Я хотел поцеловать её снова. И это желание сидело во мне, как заноза.
— Северин Александрович, — голос Захара пробился сквозь мысли. — Вы согласны с этим пунктом?
Я моргнул. Переговорная вернулась на место.
— Повтори, — сказал я.
Захар запнулся. Он не привык, чтобы я отвлекался.
Он начал говорить, а у меня в ушах стоял только её голос. Даже когда она кричала — много, — в нём было что-то, что неотвратимо цепляло. Не писклявый, не визгливый — бархатный. Редкий тембр. Я не слышал такого ни у кого.
И вдруг подумал: а как бы он звучал, если бы она не плакала и не считала секунды, пока я имею её? Если бы она сама хотела меня — как бы он звучал? В экстазе. В удовольствии. Когда она выгибается не от боли, а от наслаждения, а стонет не в подушку, а мне в губы. Когда шепчет моё имя — не с ненавистью, а с желанием. Чтобы я не останавливался. Чтобы я продолжал. Чтобы я...
Я сжал ручку так, что пластик хрустнул.
Член встал колом. Прямо здесь. На переговорах. Как у прыщавого юнца. Но ткань брюк продолжала натягиваться, а кровь приливать к паху.
Сука.
Я выругался про себя. Что за блядская одержимость? Я трахал её дважды. Два гребаных раза. До неё были десятки и я даже лиц не помнил. Почему эта застряла?
— Северин Александрович, — снова Захар. На этот раз настойчивее. — Пункт четвёртый. Мы согласовываем?
— Да, — бросил я.
Партнёры переглянулись. Седой чуть приподнял бровь. Заметил, что я не здесь. Плевать.
Я вспоминал её тело. Как она дрожала и кожа покрылась мурашками. Как сосок твердел под моим языком... Хотелось снова. Прямо сейчас. Встать из-за стола, сесть в машину, подняться в её комнату и взять. Жёстко. Так, чтобы стереть это наваждение.
Идиот. Раскис. Из-за кого? Из-за соплячки, которую привезли в дом как долг. Девки, у которой ни сисек толком, ни опыта — целка, блядь, девятнадцатилетняя. Что в ней такого? Что?!
Я не находил ответа. И от этого злился ещё больше.
Ни одна сучка не смеет занимать мои мысли. Ни одна. Я не для того строил империю, чтобы теперь сидеть с каменным стояком и думать о том, какого цвета у неё соски. Это унизительно.
И что самое мерзкое — мне нравилось. Мне нравилось хотеть её. Мне нравилось, что она — там. В моём доме.
— Северин Александрович, — Захар почти умолял. — Финальный пункт. Подписываем?
Я посмотрел на бумаги перед собой. Буквы расплывались. Цифры теряли смысл. Я взял ручку. Подпись. Печать.
Рукопожатия. Партнёры заулыбались. Седой что-то говорил про плодотворное сотрудничество, про ужин, про будущее. Я отвечал односложно. Механически. Как робот.
Когда они ушли, Захар повернулся ко мне:
— Всё в порядке?
Я посмотрел на него. Он осёкся. Отвёл глаза. Правильно сделал.
— Бумаги подготовь к вечеру, — сказал я. — И свяжись с юристами.
— Вы уже уезжаете?
Я не ответил. Встал. Одернул пиджак.
Вышел в коридор. Остановился у окна. Прижался лбом к холодному стеклу. За ним — серый город. Люди, машины, чужая жизнь.
В висках стучало. Член всё ещё был твёрдым. Мысли — рваными.
Что это за хрень? Почему она не выходит из головы уже третий день? Она лезла в каждую мысль, как сорняк.
Я ненавидел это. Ненавидел себя за это. Ненавидел её — за то, что она со мной сделала.
Но где-то глубоко, под слоем злости и раздражения, уже зрело другое чувство. Тёмное. Глухое.
Я оттолкнулся от окна. Игорь ждал в коридоре и молча двинулся следом.
В машине я сел на заднее сиденье. Откинулся. Закрыл глаза. Перед внутренним взором — она.
— Возвращаемся.
----------
Как вам такой Северин?
Глава 14
Милава
Северина не было уже три дня. И дышалось значительно легче. Воздух будто стал прохладным, пахнущим деревом и снегом из приоткрытой форточки. И я впервые за эти бесконечные дни могла расправить плечи, не чувствуя, как они тут же сжимаются обратно в ожидании удара. Конечно, это не отменяло сальных взглядов Димы, и того, что я все ещё была пленницей в этом доме.
Но хотя бы, можно было гулять. Я ходила босиком по холодному мрамору холла, трогала корешки книг в гостиной, смотрела в окно на серую ленту дороги, убегающую к воротам. Иногда садилась в кресло у холодного камина и просто сидела, поджав ноги, глядя на пустую решётку. Тишина звенела в ушах. Но она была хорошей, не предвещающей скорого шторма.
Так мне казалось.
Страх не ушёл, а просто затаился в углах комнат, за закрытыми дверями, на дне чашки с остывшим чаем. Я знала что он вернётся. Но старалась не думать об этом, проводя время на яву, в не роя могилу психике в вечных раздумьях и скорби по собственной судьбе.
Я наткнулась на Диму в гостиной на следующий день после нашего последнего разговора. Он стоял у шкафа, опершись локтем о деревянную полку, и листал что-то в телефоне. Увидев меня, улыбнулся. Улыбка была красивая — белозубая, открытая, — но от неё у меня внутри всё сжималось в тугой узел.
— Гуляешь? — спросил он.
— Гуляю.
Я прошла мимо, но не отвернулась. Не ускорила шаг. Вместо этого остановилась у окна и посмотрела на сад. Деревья просыпались, мокрые после ночного снега. Брусчатка блестела под тусклым мартовским солнцем. Я смотрела в даль и чувствовала взгляд на своей спине.
Отвратительно.
— Ты был прав, — сказала я, не оборачиваясь.
Тишина. Я слышала, как он подошёл ближе. На шаг. На два. Достаточно, чтобы я почувствовала его запах — цитрус, табак, что-то ещё, дешёвое, резкое.
— В чём именно? — спросил он. Голос был спокойным, но в нём прорезалась новая нота. Любопытство, или предвкушение.
— В том, что из всех зол — ты меньшее, — Я говорила медленно, подбирая слова.
Дима молчал. Я повернулась. Он стоял в шаге от меня. С пустыми глазами, в которых сейчас загорался голодный огонёк.
— Ты говорил, что... будешь ласковым, — продолжила я, глядя ему прямо в лицо. — Это правда?
Он чуть склонил голову набок. Разглядывал меня. Как товар.
— Правда, — сказал он. Голос стал ниже. Интимнее. — Но с теми, кто этого заслуживает.
— Тогда, может быть... — я запнулась, опустила глаза, — когда он отстанет, ты не дашь меня в обиду? Я не хочу, чтобы меня... чтобы другие...
Я не договорила. Пусть он сам додумает. Пусть представит, как защищает меня от Игоря, Семёна, от друзей Тарханова. Пусть почувствует себя рыцарем.

