
Полная версия:
Жестокость

Пролог.
Милава
Он вошёл в меня одним движением и закричала так, что звук выдался хриплым, низким, нечеловеческим. Тело выгнулось дугой не в порыве страсти, а в попытке сбросить его с себя его слишком тяжёлое тело.
— Какого... — выдохнул он и замер.
Дыхание было частым. По щекам текло, но я не могла назвать плачем то, что происходило. Горячие и отчаянные слезы текли по щекам и я сжимала простыни так, что ткань трещала под ногтями.
Он посмотрел вниз, туда, где было больно. Очень больно.
— Блять, — произнес он, но в голосе прорезалась усмешка. — Ты целка?
Я не ответила. И мужчина стиснул мои бёдра до синяков.
— Я спрашиваю, — его голос стал жёстче. — Ты. Целка. Да?
— Не трогай... — прошептала я.
— Поздно, — он двинулся.
Я захрипела. Резко. Дико. Он прижал меня к кровати весом своего тела, отпустив запястья. Его рука легла на моё горло фиксируя, но не душа.
— Не дёргайся, — сказал он. — Будет больнее.
Я всё равно дёргалась и брыкалась, пытаясь ударить его коленом, но он перехватил ногу, развёл ещё шире, и стало ещё больнее. Я завыла открыто, навзрыд.
Он наклонился и впился в мои губы.
Я никогда не целовалась... Ни с кем. А он засунул язык мне в рот так грубо и глубоко что я чуть не задохнулась от отвращения. Слюна. Запах. Всё это было во мне сейчас.
Я оттолкнула его лицо, он укусил меня за губу, отчего я вскрикнула, а мужчина слизнул кровь и улыбнулся.
— Вкусная, — сказал он. — Очень вкусная.
Его руки двигались по моему телу. Он больно, не лаская сжал грудь. Провёл пальцами вниз по животу, нажал на то место, где вошёл в меня. Я закричала, попыталась отползти, но он схватил меня за волосы и притянул обратно.
— Кайф, — выдохнул он.
Начал двигаться. Медленно, но жёстко. Каждый толчок был как удар и я чувствовала каждую стенку себя, каждую секунду того, как он унижает меня.
Я плакала. Открыто, в голос, не стыдясь слёз с ощущением отвращения к себе — сломанная, сломленная.
— Смотри на меня, — приказал он.
Я зажмурилась. Он ударил по щеке, открытой ладонью. Не сильно, но унизительно.
— Я сказал — смотри.
Я открыла глаза, его лицо было в сантиметре. Глаза, тёмные, расширенные, а губы влажные, с моей кровью. Он улыбался. Ему нравилось происходящее. Мужчина реально получал удовольствие от того, как я плачу, дёргаюсь, как бесполезна моя борьба.
— Ненавижу, — выдохнула я.
— Я знаю, — он двинулся быстрее. — От этого ещё слаще.
Его дыхание стало чаще. Он коротко и с хрипом застонал.
— Сожми меня, — потребовал он. — Сожми, блять.
Я не понимала, о чём он. Внутри? Он хотел, чтобы я сжала его внутри себя? Я замерла от отвращения, и он сжал мои бёдра сильнее, и прорычал:
— Скажи "да".
— Нет.
— Скажи.
— Нет.
Он вжался в меня так глубоко, что мир погас перед глазами, а я выгнулась, и закричала. Насильник зажал мне рот ладонью. Я кусала его, но он не убирал.
— Тише, — прошептал он мне в ухо. — Или ты хочешь позвать охранников, посмотреть?
Я всё равно кричала в его ладонь, в себя, и эту проклятую комнату, из которой не было выхода.
Он снова грубо поцеловал меня, потом жадно спустился к шее плечам, кусая и оставляя следы. Я чувствовала, как зубы впиваются в кожу. Чувствовала, как он оставляет на мне свои метки.
— Будешь моей, — сказал он между поцелуями. — Будешь. Даже не сомневайся.
— Никогда, — прошептала я.
Он засмеялся. Прямо мне в губы. И ускорился.
Его пальцы впились мне в бока. Он трахал меня так, будто я была вещью. Куклой. И я была ею. Потому что не могла ничего сделать.
Царапала его. Оставляла полосы на спине, на плечах. Он не замечал. Или замечал, и ему нравилось.
— Борись, — разрешил он. — Это ничего не изменит, всё уже случилось.
Я била его. Ладонями по груди. Один раз попала в глаз — он остановился на секунду, потрогал его и улыбнулся шире.
— Стерва, — сказал он. И двинулся снова. — Вкусная стерва.
Мои сипы кончились. Я лежала и смотрела в потолок, пока он брал меня. С силой. С наслаждением. Со стоном, который не скрывал.
— Кайф, — повторил он, когда его дыхание сбилось окончательно. — Просто кайф.
Он кончил. Я почувствовала это — горячее, чужое, внутри. Он замер на мгновение, потом выдохнул — длинно, сладко — и вышел из меня.
Я не двигалась. Между ног было мокро. Всё тело болело. Он наклонился. Взял меня за подбородок. Сжал — до хруста в челюсти. Повернул к себе.
— Я не закончил, — сказал он.
И поцеловал.
Так же жёстко, жадно и глубоко, как в первый раз, кусая уже разбитые, опухшие губы. И я чувствовала, как кровь выступает снова.
Я не сопротивлялась больше. Не было сил. Просто лежала, пока он брал мой рот, как только что с наслаждением и правом брал тело.
Он отстранился, посмотрел на меня, облизывая свои губы.
— Теперь всё, — сказал он.
Встал, и мне оставалось лишь слышать его шаги, затем, шорох ткани. Он искал что-то на полу, потом наклонился, поднял моё платье и небрежно вытер себя, будто тряпкой.
Развернулся.
Вышел.
Дверь закрылась.
А я лежала и смотрела на комок розовой ткани в трёх шагах от кровати, со следами спермы и крови.
И думала о том, что если бы я знала, чем всё кончится, то перерезала бы вены ещё в той комнате, где пахло домом.
__________
Всем привет! ❤️
Добро пожаловать в мою новую историю! Она будет темнее, чем всё, что я писала раньше. Это вызов для меня. Шаг в тень!
Здесь не будет простых решений, лёгкого прощения и безопасной любви. Будет боль. Будет власть. Будет одержимость.
Я знаю, на что иду, — и буду бесконечно благодарна каждому, кто пройдёт этот путь рядом со мной. Ваши звёздочки и комментарии— мой свет в этой темноте.
ТГК: Rika_Asta
С любовью, Рика Аста 🖤
Глава 1
В комнате пахло яблоками. Это был запах старого деревянного дома, который ещё помнил мамины руки. Она любила это место, поэтому всегда говорила: «В панельках души нет, а у нас — есть».
Я сидела на кровати, поджав ноги, и листала ленту. На экране — подруга с котом, однокурсник с гитарой, фото тортика из кафе, где я была в прошлую пятницу. Всё как всегда. Тысячи таких вечеров. Обычных. Скучных. Но от этого — не менее прекрасных.
Я поставила лайк подруге и написала: «Красотка». Отправила.
Ответ пришел почти сразу.
«Спасибо! В 10 в клубе, не опаздывай скромняшка»
Внизу что-то зашумело, у входной двери. Я подняла голову забыв про телефон и прислушалась.
Может, доставка еды приехала или посылка.
Но папа бы позвал. Он всегда так делал, когда приходило что-то на моё имя. «Мила, это тебе!», и голос у него становился почти мамин, такой же тёплый, когда он радовался за меня.
После мамы… после того, как её сердце остановилось год назад, кухня стала чужой. Она умела готовить так, что дом пах счастьем. Борщ, который она томила три часа. Пирог с яблоками, которые она резала тонкими дольками и выкладывала узором, говоря: «Любовь начинается с красоты».
Теперь мы ели гречку и макароны. То, что можно сварить и не думать. Не вспоминать...
Мамины рецепты до сих пор лежали в синей картонной коробке из-под обуви. Которую я открыла один раз, через месяц после похорон. Там была закладка и мамин почерк, тонкий, с кудрявыми буквами: «Пирог "Нежность"». Закрыла, и заплакала прямо стоя у холодильника. Папа вошёл, обнял меня, и мы так и стояли молча, долго, пока чайник не закипел и не наполнил комнату диким свистом.
С тех пор коробку не трогали...
Я ждала. Тишина.
Странно...
Может, соседка зашла, тётя Валя иногда приносила молоко или домашний творог, повторяя: «Милка, ты худая совсем, ешь». Но она всегда кричала с порога: «Роман, открывай, молоко прокиснет!» А тут, тишина.
Потом я услышала голоса.
Папа говорил, глухо и неразборчиво. И второй голос, мужской, чужой, но… знакомый. Я его не слышала уже очень давно, примерно с маминых похорон. Когда он, в чёрном пальто обнимал отца у могилы, и папа тогда не отстранился, хотя обычно не любит, когда его трогают.
Дядя Стас.
Я встала. Босиком. Бесшумно. Подошла к двери и приоткрыла её. Лестница вниз была старой, скрипучей, но я знала, куда наступать. Мама научила. Ещё маленькой, когда я подслушивала её разговоры по телефону, а она делала вид, что не замечает меня.
Я села на верхнюю ступеньку. Так, чтобы меня не было видно.
Отец стоял в прихожей. Спина прямая, плечи сведены — я видела, как напряжены мышцы даже отсюда. Перед ним — мужчина. Дядя Стас. Он выглядел старше. И злее. Глаза запали, под ними — тени.
— Стас, проваливай, — отец сказал это спокойно. Слишком спокойно. Когда папа так говорит — лучше не спорить.
— Ром, ты даже не дослушал, — дядя Стас не двигался. — Я пришёл миром. Мне нужна помощь, — он шагнул вперёд. Отец не посторонился. Они стояли почти вплотную. — Я вляпался. Крупный человек. Очень крупный. Она просто поживёт у него какое-то время. Пару недель. Месяц. Здесь ничего такого нет, ну побудет она там и вернётся. Он её и пальцем не тронет. Я его знаю. Он только показать хочет, что я свой. Что могу отдать…
— Пошёл вон.
— Ром, прошу. Ради наших хороших отношений. Ради того, что мы братья. Спаси меня.
— Я сказал — пошёл вон.
Отец развернулся к двери. Я смотрела как дрожит его рука. Он выглядел старше, чем год назад. Мамина смерть забрала не только её.
— Ты пожалеешь. Ты очень пожалеешь. — дядя Стас сказал это тихо. Спокойно.
Отец не обернулся.
Дверь хлопнула. Стекло в рамке жалобно звякнуло.
В голове крутились обрывки: пару недель, он её и пальцем не тронет, спаси меня.
О ком они говорили? О какой-то женщине, которую хотят куда-то отправить. Кому-то, кого боится даже богатый дядя Стас.
Не моё дело.
Внизу зашаркали шаги. Отец прошёл в прихожую, остановился. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое.
— Пап? — позвала я, спускаясь.
Он стоял ко мне спиной. Плечи опущены. Не оборачивался долго — секунду, две, три. Потом повернулся.
Лицо усталое. Глаза красные — то ли от бессонницы, то ли от того, что он сдерживал что-то, чему не хотел давать выхода.
— Всё хорошо, Мила, — сказал он. Голос ровный, слишком ровный. — Дядя Стас… рассудком, видимо, помутился. Не обращай внимания.
— О чём он говорил? — спросила я.
— Ни о чём, — перебил он.
Он не смотрел на меня. Он смотрел мимо — в стену, в окно, куда угодно, только не мне в глаза.
Я хотела спросить ещё. Про то, почему дядя Стас умолял о спасении. Про то, от кого он просил защиты. Про то, почему у меня внутри так мерзко, хотя это вообще не моё дело.
Но папа уже развернулся и пошёл на кухню.
Я пошла за ним.
— Ты не скажешь мне, да? — спросила я, хотя знала.
— Не бери в голову, — ответил он, не поднимая головы от тарелки.
Я не брала.
Но внутри всё равно мерзло. Какая-то смутная тревога, которой не должно было быть.
Я отогнала её.
Глава 2
Стемнело быстро. Только что за окном было серо, и вдруг стало черно. Фонарь у дома зажёгся сам, тусклый, с жёлтым налётом.
Папа стоял в прихожей и зашнуровывал тяжелые ботинки с металлическим носком, которые завод выдал два года назад, и он берёг их как зеницу ока. Наклонился, сопел, а я смотрела на его широкую спину, обтянутую старой серой футболкой, что немного выцвела от стирок, но он ее не выбрасывал. Мама покупала. Как и всё в этом доме, куплено её руками, выбрано её сердцем.
— На две смены? — спросила я, хотя знала ответ.
Он разогнулся, поморщился, спина болела после сорока пяти, но он не жаловался. Говорил: «Работа у меня не тяжёлая, Мил. Скучная».
Сталелитейный цех. Смены по двенадцать часов. Летом, там плавился асфальт под ногами, зимой гуляли сквозняки. Он работал оператором станка, который резала металл так, что искры летели до потолка. Я один раз приезжала к нему с мамой, ещё маленькая, и запомнила: грохот стоит такой, что земля дрожит. А папа стоит спокойный, сосредоточенный, и руки у него двигаются плавно, привычно. Он там был как часть машины — надёжный и точный.
Теперь мамы нет, а папа всё так же уходит в ночь. Потому что за две смены платят больше, и нужно тянуть дом, налоги, мою учёбу.
— На две, — ответил он и посмотрел на меня. — Ты слышала, что я сказал?
— Слышала.
— Повтори.
Я вздохнула. Вот так всегда. Мне девятнадцать, а он разговаривает со мной как с ребенком.
— Из дома ни ногой, — послушно повторила я. — Дверь на цепочку. Никому не открывать. В десять позвонишь.
— В девять, — поправил он.
— Пап, ну какая разница...
— Мила, — он посмотрел на меня тем взглядом, который я знала с детства, — я сегодня весь день как на иголках. Пожалуйста. Просто сделай как я прошу.
Я замолчала. Он никогда не говорил. Дядя Стас напугал его сильнее, чем он хотел показать.
— Хорошо, — сказала я тихо. — В девять.
Он кивнул. Взял с тумбочки ключи от машины, старой «Лады», которая заводилась с пятого раза. Сунул в карман куртки телефон и пачку сигарет, хотя бросил три года назад. За последний год, я пару раз чувствовала запах табака от его куртки. Не спрашивала. Он имел право.
— Завтра утром яичницу пожарю, — сказал он уже от двери и чуть улыбнулся. — Как ты любишь. С помидорами.
— Буду ждать, — сказаая и и он вышел за дверь.
Я накинула цепочку и прислушалась к тому, как его шаги спускаются с крыльца. Тяжёлые шаги. У него была немного косолапая походка — левая стопа чуть загребала внутрь. Я знала этот звук с детства. Им можно было мерить время: вот папа ушёл на работу, вот папа вернулся.
Я стояла в тишине минуту. Может, две, пока на телефоне загорелся экран.
«Ну чё ты? Готова?»
Я не говорила папе про клуб. Не потому что врала. Просто... он бы не понял. Он бы сказал: «Какие танцы, Мила? Там пьяные, там опасно». И я бы осталась дома, потому что не умею с ним спорить. А я хотела танцевать. Хотела выдохнуть. Хотела хоть один вечер побыть просто девятнадцатилетней девчонкой, которой хочется громкой музыки и смеха.
Сказала себе: «Я вернусь в двенадцать. Он даже не узнает».
И пошла собираться.
Включила свет в комнате. Платье ждало меня. Розовое, облегающее, но скромное — ни глубокого выреза, ни открытой спины. Просто мягкий трикотаж, который обнимал тело как вторая кожа. Я купила его месяц назад, с первой стипендии, и ещё ни разу не надевала. Боялась.
Скинула домашнюю футболку. Провела ладонями по плечам — кожа была прохладной, мурашки побежали от сквозьняка. Потом натянула платье. Оно село идеально.
И встала перед зеркалом.
На меня смотрела девушка, которую я не всегда узнавала. Миниатюрная, тонкая в кости, с едва небольшой грудью и узкими бёдрами, которые платье очертило мягко, нежно. Длинные волосы — тёмно-русые, почти каштановые, — спускались ниже лопаток и лежали волнами. Я не завивала их — они сами, если дать им высохнуть на воздухе.
Лицо было бледным после зимы. Зелёные глаза смотрели серьёзно, как всегда, но сегодня в них было что-то ещё — азарт? Любопытство? Пухлые губы, которые я иногда кусала, когда волновалась, и, ровные, тёмные брови, чётко очерченные, будто их провёл по линейке художник. Я никогда их не выщипывала. Никогда не красила. Они были такими от природы — и это, пожалуй, было единственное в моей внешности, что я по-настоящему любила.
Я взяла с подоконника помаду. Розовую, почти прозрачную, с лёгким блеском. Открыла. Понюхала — пахло ванилью и чем-то неуловимо косметическим. Провела по губам. Они стали чуть ярче, чуть сочнее. Будто я уже целовалась сегодня.
Потом взяла телефон, написала подруге: «Выхожу». И сунула в сумочку всё, что нужно: ключи от дома, телефон, помаду, немного денег.
Я накинула куртку — весной, ночью холодно. Подошла к двери.
И замерла.
В голове стукнуло: «Из дома ни ногой».
Я стояла секунду. Две. Три. Где-то тикали часы — старые, с кукушкой, которая не куковала уже года три. Я слышала, как в холодильнике загудел мотор. Как за окном проехала одинокая машина.
А потом, сказала себе то, что говорят себе все взрослые дети перед тем, как сделать глупость: «Ничего не случится».
И открыла дверь.
Парк встретил меня тишиной. Фонари горели через один — два на весь вход, ещё один где-то в глубине аллеи, и тот мигал, будто вот-вот погаснет. Я шла быстро. Каблуков не надела — кроссовки, потому что после клуба всё равно идти пешком домой. Это был парк моего детства: заросший пруд с утками, деревянные скамейки, на которых мы когда-то ели мороженое втроём.
Сейчас он был чужим. Чёрные деревья стояли голыми и шуршали голыми ветками. Под ногами хрустели остатки мокрого снега. Пахло сыростью и подступающей весной.
Я писала Даше на ходу: «Иду через парк, буду минут через десять».
Она ответила смайлом и бокалом.
Я улыбнулась. Убрала телефон в сумочку. Застегнула молнию.
И тогда услышала шаги.
Не свои. Чужие. Быстрые. Сзади, метрах в десяти, может, ближе.
Я хотела обернуться. Не успела.
Чья-то рука зажала мне рот — грубо, всей ладонью, так что зубы впились в кожу. Я дёрнулась, попыталась закричать, но вышел только сдавленный хрип. Второй схватил меня за плечи, рванул в бок, в тень, в кусты, куда не доставал жёлтый свет фонарей. Я успела лягнуть одного — попала в голень, он будто не почувствовал. Успела дёрнуть головой и освободить рот на секунду.
— Помо...
Ладонь легла снова, жёстче, и мой крик утонул в чужой плоти. От него пахло металлом и кожей.
Я не сдавалась. Царапалась.
Правая рука была свободна — куртка задралась, платье натянулось пока меня тащили, и я достала до его лица. Ногти у меня короткие, но острые. Я вонзила их во что-то тёплое — щёку, кажется, — и рванула вниз изо всех сил.
Мужчина зашипел, как змея, сквозь зубы.
— С-сука, — выдохнул он. — Царапается...
— Держи её, — сказал второй спокойно. — Да не лицо, придурок! Отверни!
Первый перехватил мою руку, вывернул запястье — больно, до искр из глаз. Я всё ещё брыкалась. Сумочка болталась на плече, била меня по бедру. Вокруг шуршали кусты, хрустели ветки, и весь этот шум казался мне оглушительным, хотя на самом деле он был тих и не достигал ничьих ушей.
Меня тащили к машине. Я увидела её сквозь листву — тёмный внедорожник, припаркованный с другой стороны парка, там, где дорога упирается в тупик. Задняя дверь была открыта. В салоне горел тусклый свет.
Я ударила ещё раз. Локтем назад, в корпус тому, кто держал меня за плечи. Он охнул, но не отпустил. Тогда я вцепилась зубами в ладонь, которая зажимала мне рот — прокусила до крови.
— Блядь! — теперь уже не шипел, выругался в полголоса.
И в этот момент меня втолкнули в машину.
Я упала на сидение. Сумочка задралась мне под подбородок, ремешок впился в шею. Я хотела отползти к другой двери, но там уже сидел кто-то третий. Я не увидела его лица — просто силуэт, тёмный и большой. Он схватил меня за плечо и прижал к сидению.
— Не дёргайся, — сказал он тихо.
Первый мужчина ввалился следом, захлопнул дверь. Я увидела его на секунду в свете салонной лампочки: шрам — четыре свежие борозды поперёк левой щеки.
— Тварь, — сказал он и замахнулся.
Но ударить не успел. Третий перехватил:
— Не калечить. Приказ.
А потом я почувствовала резкий запах спирта, холод на плече — мне задрали рукав куртки, — и острую боль от укола.
— Вот так, — сказал тот, что держал меня, почти ласково. — Сейчас уснёшь, красавица.
Я попыталась вырваться снова, но тело уже не слушалось. Сначала онемели пальцы, потом ноги. Потом перед глазами поплыли чёрные пятна — они росли, сливались, затягивали фонарь, лица, салон.
Последнее, что я услышала — как тот, кого я поцарапала, всё ещё шипит и трогает щёку.
И голос третьего:
— Поехали. Шеф ждёт.
Машина дёрнулась.
Темнота накрыла меня мягко, как одеяло перед сном.
Только в этот раз я не знала, проснусь ли.
Глава 3
Сознание возвращалось медленно. Сначала — свет. Красноватый, пульсирующий сквозь веки. Потом — звук. Где-то далеко пела птица. Одна. Вторая. Третья подхватила, и целый хор рассыпался за окном трелями. Весенние. Мартовские. Нахальные.
Я открыла глаза.
Потолок был чужим. Высоким, с лепниной по углам. У нас дома была простая побелка и трещина, которая шла от люстры к стене. Здесь всё было ровным, дорогим, чужим.
Я резко села — и застонала. Голова закружилась. В висках стучало. Во рту пересохло. Я облизала губы — они пахли ванилью. Розовая помада, которую я нанесла перед выходом. Значит, это было вчера. Или сегодня?
Комната оказалась небольшой, но добротной. Широкая кровать с кованым изголовьем, белое постельное бельё — хрустящее, накрахмаленное. Одеяло сбито в ногах, я всё в том же розовом платье — помятом. Куртки нет.
Сумочка. Где сумочка?
Я огляделась. Светлые однотонные обои. Тяжёлые шторы цвета слоновой кости. Письменный стол у окна, на нём пустая ваза и стакан с водой. Я не притронулась. Тёмный паркет, комод. Рядом — дверь в ванную, виднелся белый кафель.
Входная дверь. Я подошла — заперто.
Прижалась лбом к дверному полотну, закрыла глаза. Всё вспыхнуло в памяти: парк, шаги, чужие руки, шипение мужчины, укол, темнота. Меня передёрнуло. Я обхватила себя руками. Плакать нельзя.
Я села на кровать и стала ждать.
Прошёл час. Может, два. Телефона не было. Тишина в доме стояла такая, будто все вымерли.
А потом раздались шаги. Тяжёлые, мужские. Лязгнул замок. Я отшатнулась к окну.
На пороге стоял... охранник? Здоровый, с бычьей шеей и руками, которые едва помещались в рукава чёрного пиджака. Лицо широкое, с перебитым носом и маленькими равнодушными глазками. Он смерил меня взглядом — как мебель, — и сказал:
— Пошли.
— Куда? Что происходит? — голос дрогнул.
Он не удостоил ответом.
— Либо ты идёшь сама, либо потащу. Выбирай.
Я сглотнула. Он не шутил. Я не хотела, чтобы меня трогали и пошла.
Коридор был широким, с окнами в пол. Темный деревянный пол, кремовые стены, несколько картин в тяжёлых рамах — пейзажи. Безлюдно. Мы спустились по лестнице в просторный холл. Мраморный пол в шахматную клетку, большая бронзовая люстра, у стены — холодный камин.
Мордоворот подвёл меня к высокой двустворчатой двери, с бронзовой ручкой в виде змеи. Постучал.
— Войдите, — донеслось изнутри. Голос низкий, спокойный.
Дверь открылась. Я шагнула внутрь.
Кабинет. Высокие окна в сад. Вдоль стен — стеллажи с книгами. Настоящими, с потёртыми корешками. Массивный письменный стол. За ним — мужчина.
Я замерла.
Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на меня спокойно, не мигая. Крупный мужчина. Широкие плечи, сильные руки с закатанными до локтей рукавами тёмно-серой рубашки. На запястье — часы на тёмном ремешке.
Тёмные волосы зачёсаны назад, одна прядь падала на лоб. Черты лица резкие: широкий лоб, прямая линия носа, тяжёлая челюсть. Губы красиво очерчены, сжаты в лёгкой усмешке. Кожа смуглая, будто в нём была южная кровь. И глаза — голубые, светлые, ледяные. Они смотрели на меня из-под тёмных бровей и совсем не сочетались с остальным. Это было красиво. И страшно.
Я же, стояла перед ним босая, в мятом платье, и чувствовала, как колотится сердце где-то в горле. Он молчал. Просто смотрел на меня и молчал. Тишина давила, заполняла кабинет, забиралась под кожу.
— Что происходит? — мой голос прозвучал тихо. — Почему я здесь?
Он не ответил.
— Где я? Что вам от меня нужно?
Тишина.
— Вы меня слышите? — голос дрогнул. — Меня схватили на улице, усыпили, привезли сюда. Кто вы? Что это за место?
Голубые, ледяные глаза обжигали холодом. Они скользили по моему лицу без всякого интереса. Было видно, что мужчина не в духе.
— Побудешь здесь, — сказал он. — Потом решу, что с тобой делать. Свободна.
И отвёл взгляд к бумагам на столе.
Внутри у меня похолодело. От страха и непонимания.
— Что значит «побудешь»? — я сжала кулаки. — Я не вещь. Вы не имеете права. Мой отец будет искать меня, поднимет шум. Полиция...
Он поднял глаза. Снова. На этот раз в них мелькнуло раздражение.
— У меня есть друзья, — продолжала я быстрее, чувствуя, как дрожат пальцы. — Я написала им перед выходом. Если я не буду отвечать, они пойдут к отцу. Меня будут искать. Похищение человека — это уголовное дело.
— Ты закончила? — спросил он.

