
Полная версия:
Жестокость
На пятый день я решилась на последний вопрос. Выбрала момент, когда Вера была особенно спокойной — утром, после завтрака, когда солнце заливало комнату и всё казалось чуть менее мрачным.
— Вера, здесь есть охрана. Я слышу шаги. Кто они?
Она замерла с чайником в руках. Медленно поставила его на поднос.
— Вам не нужно это знать.
— Нужно. Я лежу здесь ночью и слышу, как кто-то ходит за дверью. Я не знаю, друг это или враг.
— Здесь нет друзей, — сказала она резко, и я впервые услышала в её голосе что-то кроме страха. Горечь. Усталость. — Здесь только те, кто выполняет приказы.
Она вышла. Но через несколько часов, когда принесла обед, сказала, не глядя на меня:
— Трое. Игорь, Дима, Семён. Сменяются. Игорь — старший. Он самый... жёсткий. Семён — молодой, но дисциплинированный. Дима... — она замялась. — Младший.
— Спасибо, — сказала я.
Она кивнула. И снова ушла.
Я сидела у окна и перебирала в голове крупицы того, что узнала за эти дни. Северин Тарханов — бизнесмен, богатый, влиятельный. Живёт один. Семьи нет. Дом загородный, до города далеко. Охрана — трое, Игорь, Дима, Семён.
Это было ничтожно мало. Но хоть что-то. Из ничего, из обрывков, из случайных фраз я начала собирать карту этого места. Я не знала, как использую её. Но я знала: когда-нибудь — использую.
За окном пошёл дождь. Мелкий, весенний, он барабанил по стеклу и карнизу. Я открыла форточку и впустила влажный воздух. Пахло мокрой землёй и хвоей. Пахло свободой.
Я вдохнула полной грудью. И сказала себе:
— Ты выберешься, обязательно...
Села в кресло. Дождь стучал по подоконнику, и я слушала его, как обещание.
Пока не открылась дверь.
______
Всем привет ❤️ 🫁
Девочки, мне очень интересно ваше мнение по поводу этой истории. Буду рада, если побалуете своего автора комментариями и звездами.🍷
Вы моё вдохновение 🌸
Отдельное спасибо, Наташе Нашей. Ваше внимание, выраженное в форме наград, мне безумно приятно. Надеюсь, что книга вам нравится.🙏❤️🔥
С любовью, Рика Аста 🖤
Глава 7
Северин
Выстрел.
Второй.
Пули в голове свистели, ударяясь об черепную коробку. С каждым разом казалось, что в обойме их остаётся всё меньше, но каждый новый заряд отдавал по телу невыносимыми спазмами, сводившими меня с ума.
Мигрень.
Я сидел в кабинете, откинувшись в кресле, и смотрел в темноту за окном. Дом спал. Тишина — густая, дорогая, купленная мной вместе со стенами, землёй и воздухом.
Боль я заработал честно. Она была моей платой за всё, что я имел. За каждый ноль в счетах, актив, отжатый у конкурентов и подпись, поставленную на документе, после которого чья-то жизнь шла под откос. Я сам выбрал эту дорогу и шёл по ней, не оглядываясь.
Русское "гетто" — не место на карте. Это состояние. Это атмосфера, пропитанная безнадежностью. Бетонные коробки, в которых люди живут поколениями и умирают, не увидев ничего, кроме ржавых качелей во дворе и ларьков. Там выживают — или гниют заживо.
Но я выбрался.
С нуля. Без старта и связей. Всё, что у меня было, — голова на плечах и злость. Злость стала топливом. Я заливал её в себя вместо бензина и шёл вперёд. Когда не было денег — находил тех, у кого они есть. Когда не было связей — создавал их с теми, кому был нужен. Когда вставали на пути — убирал. Без жалости, рефлексии, без оглядки.
Бизнес я не строил. Я его выгрызал. Зуб за зубом. Сделка за сделкой.
Промышленные объекты. Логистические узлы. Земля. Люди. Деньги, которые работают, пока я сплю. Совесть — это роскошь для тех, кто может себе позволить проиграть. Я не могу.
Боль — другое дело. Мой старый партнёр. Я знаю её, как никто другой. Она приходит без предупреждения: выстрел, второй, третий — и ты уже не человек, а оголённый нерв, натянутый на кости. В моём мире за всё нужно платить, и я плачу сполна.
Я сделал глоток виски. Поставил стакан на стол. Стекло звякнуло о столешницу — резко, металлически.
Главное — не дёргаться. Не показывать слабости. Даже когда в кабинете никого нет.
Потому что стены слышат. Люди смотрят. Мир ждёт, когда ты оступишься.
А я не оступаюсь.
Дверь открылась без стука — так заходили только свои. Игорь, тенью скользнул к столу, положил папку. Кожаный переплёт, сургучная печать — документы от юристов.
Он уже уходил, когда я задал вопрос.
— Как она?
Мужчина замер. Я слышал его дыхание — ровное, тяжёлое, как у быка. Он думал, что ответить. Не потому что боялся — потому что не знал, что я хочу услышать.
— Ведёт себя тихо. — сказал он наконец.
Тихо.
Я отпустил его коротким кивком. Дверь закрылась. Щелчок замка отозвался в висках глухо.
Тихо.
Странное слово. Оно не подходило к ней.
Планирует сбежать?
— Идиотка, — что-то внутри натянулось. — Но чертовски сладкая...
О, как она кричала. Этот звук до сих пор стоит у меня под рёбрами — низкий и рваный. Так кричит не жертва. Так кричит зверь, которому перегрызают горло. Я слышал его сквозь собственную ладонь, и он проходил через кожу, через нервы, через кровь. И оставался там.
Как же она выгибалась подо мной, не прекращая сопротивляться каждым мускулом и каждым вздохом. Даже когда силы кончились, а мышцы сдались, её глаза продолжали бой. Зелёные. Огромные. Полные такой чистой, незамутнённой ненависти, что у меня перехватывало горло от восхищения.
Я брал её и чувствовал: подо мной не тело, — воля. Несломленная. Неукрощённая. И это опьяняло сильнее виски и власти.
Она была узкой, как лезвие. Тугой, как тетива. И каждый толчок отдавался в ней болезненной дрожью, которую она пыталась спрятать. Пыталась — и не могла. Я чувствовал это. Чувствовал, как тело поддаётся, как впускает глубже, как обхватывает, пока она шепчет: «Ненавижу».
Я наклонился к её уху. Коснулся губами. Влажная кожа пахла солью и ванилью. «Будешь моей». Она ответила — тихо, но без колебаний: «Никогда». И тогда я улыбнулся. Потому что знал: это «никогда» будет звучать в ней с каждым моим прикосновением. С каждым вздохом. С каждой ночью, которую она проведёт в моём доме.
Я закурил. Дым потянулся к потолку — тонкий, сизый. За окном ночь. В висках — затухающее эхо. Мысль о ней пульсировала где-то на границе сознания, как далёкий разряд.
Идиотка. Сладкая, манящая...
Я затушил сигарету. Посмотрел на потолок — туда, где была её комната.
Я ещё не закончил.
Глава 8
Северин
Дверь в её комнату открылась почти беззвучно. Вошёл. Закрыл за собой. Щелчок.
Она сидела в кресле у окна. Поджала ноги, обхватила колени руками. Белая сорочка, совершенно неподходящая под обстановку комнаты, своей простотой, висела на ней как на вешалке. Волосы распущены, высохли неровно — где-то волной, где-то прядью прилипли к шее. В комнате пахло гелем для душа и едва уловимо — ею.
Она подняла голову. И я увидел то, за чем пришёл.
Шок. Короткая вспышка в зелёных глазах — узнавание, неверие, страх. Она не ждала меня сейчас. Может, надеялась, что забыл. Зрачки расширились, дыхание сбилось — грудь дёрнулась и замерла. Она сжалась. Не телом, им она, наоборот, выпрямилась, вскинула подбородок, — а где-то внутри. Я увидел, как страх пробежал по ней, как дрожь по воде, и как она тут же задавила его. Спрятала. Вбила обратно под рёбра.
Растерянность. Пальцы сжали край сорочки и побелели. Девушка не знала, что делать. Встать? Отойти? Заговорить? Мозг просчитывал варианты, и ни один не работал. Она поняла это за секунду. Я увидел — поняла.
Встала с кресла. Медленно. Плавно. Будто не боится. Отступила на шаг. Ещё на полшага. Спиной почти коснулась подоконника. Дальше отступать некуда. Мы оба знали, что этот танец — вопрос времени.
Я смотрел на неё и думал: надо же. Прячет. Губы сжаты в нитку. Брови сведены. В глазах — вызов, который она нацепила, как маску, и держит из последних сил. А под маской — дрожит. Я видел её. Она была не в теле, а где-то глубже. На уровне инстинкта.
Я прошёл вперёд. Не глядя на неё. Спокойно. По-хозяйски. Подошёл к дивану. Остановился. Снял пиджак — небрежно, одной рукой, — бросил на подлокотник. Ткань упала с глухим шорохом.
Взялся за запонку на левом манжете. Металл звякнул. Я расстёгивал медленно — спешить было некуда.
Сейчас я сниму рубашку. Потом подойду к ней. И всё, что она прячет, — страх, дрожь, ненависть, — всё это будет моим. Снова.
Мысль была простой, как дыхание: расслабиться. Насладиться. Девушка здесь для этого. Сладкая, тёплая, сопротивляющаяся. И сейчас я снова это получу.
— Раздевайся, — бросил я.
— Нет! — крикнула она.
Я усмехнулся. Сделал шаг. Она метнулась в сторону к трюмо. Схватила с него первое, что попалось под руку: тяжёлый стеклянный подсвечник. Развернулась. Замахнулась.
— Подойди, — сказала она. Голос дрожал, но рука — нет. — Подойди, и я разобью тебе голову!
Я посмотрел на её лицо, руки, сжимающие стекло и грудь, вздымающаяся всё чаще и чаще.
Красиво. ЧЕРТОВСКИ!
— Тяжёлый, — сказал я, кивая на подсвечник. — Если промахнёшься, я выбью тебе зубы. Если попадёшь — всё равно трахну. Только жёстче. Выбирай.
Она не опустила руку. Смотрела на меня.
И тогда сделала то, чего я не ожидал.
Размахнулась — и швырнула его в зеркало.
Стекло взорвалось. Осколки брызнули во все стороны, как ледяной дождь. Зазвенели. Посыпались на пол, на трюмо, на неё. Девушка даже не поморщилась.
— Теперь попробуй подойти, — сказала она.
Крупные осколки лежали между нами, как минное поле. Она стояла по ту сторону — в ловушке, которую сама создала. Отрезала себя от двери, от меня. Думала, это её защитит.
Дура.
Я улыбнулся. Сдёрнул с дивана темное покрывала и бросил на осколки. Наступил. Стекло хрустнуло под подошвой, но не достало до ноги. Ещё шаг. Ещё.
Она отступала. Упёрлась спиной в стену. В глазах — ужас пополам с изумлением.
Я взял её за горло. Нежно. Почти ласково. Прижал к стене. Наклонился к уху.
— Ты могла порезаться. Понимаешь?
Она молчала. Дрожала. Осколок стекла блестел у неё в ключице — маленький, как рыбья чешуйка. Я стряхнул его пальцем.
— Какая же ты тупая. — сказал я.
И впился в её губы.
Они были сухие, искусанные ею же, и я почувствовал вкус запёкшейся крови. Она сжала челюсти — я надавил большим пальцем на скулу, туда, где кость сходится с челюстью, заставляя раскрыться. Протолкнул язык внутрь — глубоко, властно, не оставляя пустоты. Её рот был горячим и узким, и я заполнил его собой. Она замычала — протестующе, яростно, — и этот звук вибрацией прошёл через мою глотку вниз, в грудь, в пах. Упёрлась ладонями мне в плечи — я перехватил её запястья. Завёл над головой. Прижал к стене. Она извивалась подо мной, пыталась вырвать руки, мотала головой, но я держал. Губы не размыкал. Продолжал целовать — жёстко, жадно, вбивая себя в неё языком так же ритмично, как через минуту вобью член. Глубже. До упора. Её дыхание сбилось окончательно. Она не стонала, а задыхалась. Но не сдавалась. Я чуть ослабил хватку и она замерла, дрожа, с моим языком у себя во рту.
Я отстранился. Отпустил её запястья. Девушка судорожно вдохнула. Губы — красные, припухшие, влажные. В уголке рта — капля крови, её или моей, уже не важно. Глаза мокрые, но всё ещё злые. Всё ещё мои.
— Вот так, — сказал я. — Поиграем.
ВИЗУАЛЫ
Северин)

А как вам такой?)
Милава
Милава и Северин)
Сцена из 8 главы.
Жду ваши реакции в комментариях!❤️🔥❤️🔥❤️🔥
Как по мне, визуалы шикарные!😄
ТГК: Rika_Asta
Глава 9
Северин
Я снова взял её за горло. Нежно. Почти ласково. Она дышала часто, сбито, и её пульс бился под моими пальцами как у загнанной птицы.
— У тебя есть минута, — сказал я.
Она замерла.
— Одна минута. Ты считаешь вслух. Не сопротивляешься. Если справишься и не собьёшься — я тебя отпущу. Пойдёшь домой. Даю слово.
— Твоё слово чего-то стоит? — спрашивает девушка почти шепотом.
— М? Сомневаешься? — спросил я с усмешкой.
Она посмотрела на меня. В зелёных глазах — недоверие пополам с надеждой. Маленькой. Хрупкой. Почти детской. Она не верила мне.
— Считай, — сказал я. — Как положено. Вслух.
Она облизала разбитые губы. Сглотнула.
— Один... — голос тихий, хриплый. — Два...
Я развернул её резко, одним движением. Лицом к стене. Она упёрлась ладонями в холодный камень. Вздрогнула, но не перестала.
— Три... четыре...
Я взялся за ворот сорочки. Рванул вниз. Треск резкий, как выстрел. Ткань разошлась по спине, открыв позвоночник, лопатки и талию. Кожа была бледной, почти светящейся в полумраке. Я провёл пальцем по линии позвонков — она дёрнулась, но счёт не прервала.
— Пять... шесть...
Голос дрогнул. Она знала, что будет дальше. Верила? Или просто решила, что минута — это цена, которую можно заплатить? Какая разница. Главное — она считала. А я слушал.
Пальцы скользнули по её бёдрам. Узкие. Девичьи. Кожа была прохладная, гладкая, с мурашками. Я сжал. Сильно. Она всхлипнула, но продолжила.
— Семь... восемь...
Я поднял её ногу. Она пошатнулась, но удержалась, упёршись ладонями в стену. Открылась передо мной — сухая, но беззащитная. Я вошёл одним движением. Без подготовки. Без пощады.
Она закричала — коротко, сдавленно, — и тут же заглушила себя:
— Де... девять...
Голос сорвался в хрип. Но она считала. Даже сейчас, когда я был внутри неё — тугой, горячей, сжимающейся вокруг меня в спазме боли и ужаса. Я замер на секунду. Закрыл глаза. Почувствовал её — всю. Как девушка дрожит, а тело борется, хотя уже проиграло. И голос ломается о цифры.
Кайф.
Чистый, концентрированный, как яд в вене. Не просто от тела — от того, что она делает. Считает, верит, надеется. Загущаяя и усиливая мой экстаз.
Я чуть выше приподнял её бедро и вошёл до упора и её сдавленного вскрика. Мои пальцы сомкнулись на её горле. Я прижался лицом к её волосам. Вдохнул запах — ваниль, страх, мой гель для душа. Моя метка.
— Считай, — шепнул я ей в ухо. — Я не закончил.
— Десять... — выдохнула она.
И я двинулся.
Секунды больше не имели значения. Я слышал цифры сквозь собственное дыхание, стук крови в висках и её сдавленные всхлипы. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Голос ломался, срывался на стон от бессилия. Тело не слушалось. Она не получала удовольствия — я знал это, по тому, как она сжималась, деревенела внутри пытаясь тстраниться, хоть и отступать было некуда. Стена держала её крепче моих рук.
Четырнадцать. Пятнадцать.
Я брал жёстко. Ритмично. Каждый толчок — до основания, до её хрипа и места, где она переставала считать и начинала просто дышать. Ртом. Часто. Загнанно.
Шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать.
Её пальцы царапали стену. Ногти ломались. Она стонала коротко, сдавленно. Без страсти или тепла. Чистая физика: тело реагировало на вторжение единственным доступным способом.
Девятнадцать. Двадцать.
Я отпустил её ногу. Вышел из неё — резко, не предупреждая. Она пошатнулась, чуть не упала, но я уже подхватил её. Одной рукой под колени, другой под спину. Поднял. Она была лёгкой и вся дрожала. То ли от холода, то ли от шока.
Я понёс её к кровати. Она не сопротивлялась. Просто смотрела на меня — огромными, мокрыми, всё ещё не сломленными глазами. В них плескалась ненависть. И то, чего я пока не понимал.
Я опустил её на простыни. Она осталась лежать, голая, с моими следами на бёдрах. Я навис сверху. Развёл её ноги. Вошёл — одним движением, до упора.
Девушка закричала.
Не сдержалась. Не смогла. Крик вырвался сам — хриплый, низкий, животный. Я поймал его губами. Схватил её за горло — не душа, просто держа, фиксируя, — и впился в рот. Грубо. Глубоко. Язык протолкнулся внутрь, заполнил её заглушая крик.
И начал трахать не разрывая поцелуя.
Жёстко. Жадно. Каждый толчок отдавался вибрацией стонов в ее горле, которые я ловил своими губами. Она задыхалась подо мной без воздуха и выхода, — но я не отпускал. Моя ладонь держала шею. Мой рот пожирал её губы. Мой член вбивался в неё с ритмом, который не оставлял ни шанса на передышку.
Я пил её: стоны, слёзы, ненависть. Всё это текло в меня, как горячий алкоголь, и от этого кайф становился только острее.
Когда я оторвался от её губ. Она судорожно и жадно вдохнула кислород. Глаза были мокрыми, а по подбородку текла слюна вперемешку с моей.
Красивая.
Разбитая.
— Ну же, — сказал я, глядя сверху вниз. — Считай, сучка. Что, домой не хочется? А?
Сказал я, с насмешкой, густой и тягучей, как патока. Она смотрела на меня — взгляд плыл, но ярость и ненависть застыли на дне зрачков.
— Двадцать четыре... — выдохнула она.
Я улыбнулся.
— Умница.
И вошёл жёстче. Так, что кровать дрогнула. Она закричала — громко, открыто, уже не сдерживаясь. Тело выгнулось, пальцы вцепились в простыни, а ногти рванули ткань.
Я улыбнулся, но не дал ей уйти в крик или забыться. Моя ладонь легла на её грудь — небольшую, упругую, с бледно-розовым соском, сжавшимся от холода и страха. Я сжал его не лаская. По-хозяйски. Взвесил в ладони. Почувствовал, как он твердеет под большим пальцем.
— Считай, — крикнул я.
— Двадцать пять... — вытолкнула она.
Я наклонился. Провёл языком по ключице — солёная. Поддел сосок губами, втянул в рот. Она дёрнулась, попыталась отстраниться, но я держал. Язык обвёл тугую вершинку по кругу — раз, другой, — и я почувствовал, как она дрожит от напряжения. От попытки не закричать, не разрыдаться, не сбиться со счёта.
Я ещё увижу твои слёзы девочка. Не сомневайся.
— Двадцать шесть... двадцать семь...
Я прикусил сосок. Осторожно, самую малость. Она вскрикнула. Тело выгнулось навстречу, хотя она этого не хотела. Мышцы сжались вокруг меня — туго, горячо, — и я застонал от удовольствия.
— Двадцать восемь...
Я переместился выше. К шее. Туда, где кожа самая тонкая. Прижался губами. Втянул в рот — сильно, до тёмного пятна, которое будет цвести сиреневым цветом ещё неделю. Она замычала, замотала головой, но я держал. Ещё один засос. Ещё. Я ставил их, как печати. На шее. На плече. На ключице. Каждая — моя подпись. Моя метка. Моя территория.
Она считала.
— Тридцать пять... тридцать шесть... — голос срывался.
— Хорошая девочка.
Я скользнул губами ниже. К животу. Почувствовал, как мышцы напряглись под кожей — она ждала боли и боялась. Я поцеловал ложбинку под рёбрами. Лизнул. Укусил — легко, но она всё равно охнула.
— Тридцать семь...
Она отвернулась. Рефлекторно. Лицо ушло в сторону, зарылось в подушку и спряталось от меня. Я остановился. Движения замерли. Тишина.
Я взял её за подбородок. Развернул обратно. И ударил ладонью по щеке, не сильно, но хлёстко. Кожа загорелась красным. Глаза распахнулись.
— Не смей отворачиваться, — сказал я.
Она смотрела на меня. Губы дрожали. Но глаза были злыми.
— Тридцать восемь...
Я вышел. Она не успела выдохнуть — я уже подхватил её под бёдра, приподнял, развернул под нужным углом. Ноги девушки оказались на моих плечах, а лопатки вжаты в матрас. Я вошёл ещё глубже, чем раньше. До самого конца, до её сдавленного вскрика.
И начал брать.
Сильнее. Быстрее. Без пауз. Кровать заскрипела в такт. Её тело сотрясалось подо мной, как от ударов током. Грудь подпрыгивала. Пальцы впивались в простыни. Она уже не кричала — выталкивала цифры сквозь зубы, сквозь стоны, сквозь слёзы, которые всё-таки потекли.
— Тридцать девять... сорок... сорок один...
Я наращивал темп. Пот градом катился по спине. Воздух в комнате стал горячим и влажным. А её голос единственнм ориентиром в этом хаосе. Она считала. Ловила дыхание. И считала снова.
— Сорок ... сорок один... сорок два...
Ей было всё труднее. Я видел, как каждое новое число даётся с боем. Губы дрожали. Грудь ходила ходуном. Пальцы на ногах поджимались. Она теряла ритм, теряла себя, но продолжала.
— Сорок восемь... сорок девять... пятьдесят...
Я чувствовал, как она сжимается вокруг меня — уже не сопротивляясь, а просто потому что тело больше не слушалось. Оно жило своей жизнью. Оно подстраивалось под меня. Оно принимало меня.
— Пятьдесят три... пятьдесят четыре...
Я наклонился. Уперся лбом в её лоб. Дышал в её губы. Смотрел в зелёные, залитые слезами глаза.
— Пятьдесят пять.. пятьдесят шесть.. пятьдесят семь...
Она дошла. Сама не веря, что смогла. Голос — хриплый, сорванный, чужой. Но цифра прозвучала.
— Пятьдесят восемь.
Я усмехнулся и перевернул её на живот.
Лицом в подушку. Зажал рот ладонью — она замычала, забилась, но я уже был сверху. Придавил весом. Сжал её бёдра коленями. Вошёл — резко, глубоко, до её сдавленного крика в мою ладонь. Пара движений — жёстких, рваных, — и её стоны стали похожи на лай. Короткие. Хриплые. Отчаянные.
Я наклонился к её уху. Горячее дыхание. Влажная и дрожащая кожа.
— Какая же ты идиотка.
Глава 10
Милава
Я правда дура.
Самая настоящая. Конченая. Клиническая дура, которая поверила, что у этого урода есть хоть капля чести. Что его слово чего-то стоит, а минута — это цена, которую можно заплатить и выйти на свободу.
Он дал мне минуту.
И я считала, как дрессированная собачка. Глотала цифры, пока он разрывал меня изнутри, оставляя метки и выбивая воздух из лёгких. Я считала, верила, надеялась.
Он назвал меня идиоткой. И он прав...
Я лежала на животе, лицом в подушку, и чувствовала, как Северин всё ещё внутри меня. Тяжёлый. Горячий. Чужой. Его пальцы сжимали мои бёдра, а дыхание обжигало затылок. Он не двигался пока, просто держал.
— Скажи, — раздалось над ухом. Голос низкий, спокойный, с ленцой. — Скажи: «Я идиотка».
Я замерла. Воздух в лёгких кончился. Сердце ударило под горло.
— Скажи. И я закончу быстрее.
Его ладонь скользнула с бедра вверх, по позвоночнику, по лопаткам, и легла мне на затылок так, чтобы я чувствовала вес. Чувствовала, что он может сделать всё что угодно. И сделает.
Я молчала.
Он вошёл глубже — резко, без предупреждения. Я вскрикнула в подушку. Хрипло. Сдавленно. Пальцы сами вцепились в простыни.
— Ну же, — его голос был почти ласковым. — Всего два слова. Ты знаешь, что это правда.
В том-то и дело.
Я ведь правда верила. Думала что цифры могли меня спасти. Как будто он — человек, который изнасиловавший меня в первый день и наслаждающийся моими слезами — мог сдержать слово.
Он снова двинулся — медленно, с расстановкой. Я чувствовала каждую секунду своего позора. Каждую вену на его члене и каждый спазм внутри.
— Я жду, — сказал он.
Я сжала зубы. Соленые капли текли по щекам, впитываясь в подушку.
— Я...
Голос сорвался. Хрип. Всхлип.
— Я идиотка.
Он замер. А потом я почувствовала, как его губы растянулись в улыбке где-то у моего виска.
— Вот так, — выдохнул он. — Умница.
Движения стали быстрее. Каждый толчок выбивал из меня воздух и мысли. Я больше не считала. Просто лежала и чувствовала, как он кончает — горячо, глубоко, внутри меня. Мужчина выдохнул сквозь зубы, протяжно и удовлетворенно.
На секунду всё замерло.
А потом он вышел, перевернул меня на спину — грубо, одним движением, как куклу, — и впился в губы.
Жадно. Глубоко. Его язык заполнил мой рот и я почувствовала вкус собственных слёз, крови и его слюны. Ладонь легла на мою щёку почти нежно. Почти.
Я не отвечала. Не могла. Просто лежала, пока он пил меня — в последний раз за этот бесконечный час.
Он оторвался. Взглянул на меня сверху — волосы растрёпаны, глаза тёмные, на губах моя кровь. Усмехнулся.
И шлёпнул по щеке.
Не больно. Унизительно.
— Хочешь домой? Старайся. Пока ты отработала только возможность не быть оттраханной моей охраной.
Встал с кровати. Потянулся за брюками. Я лежала и смотрела, как он одевается — спокойно, не торопясь, будто ничего не случилось.
— Приведи себя в порядок. А то похожа на дешёвую шлюху. — сказал он.
Дверь закрылась. Щелчок замка.
Я осталась лежать на скомканных простынях — с его спермой между ног, слюной на губах и словами, застрявшими в голове.
Я не шлюха.
НЕ ШЛЮХА!
Я дождалась, пока шаги растворятся в тишине, а дом снова станет мёртвым.
И тогда меня накрыло.
Всхлип. Короткий. Жалкий. Потом — второй. Третий. Четвёртый. И вот я уже рыдаю в голос, захлёбываясь, заходясь в истерике такой силы, что казалось крыша обрушится прямиком мне на голову.
Я кричала в подушку — громко, страшно. Просто потому что больше не могла держать это в себе. Страх, боль, унижение, — взрывались внутри меня и выплёскивается на ружу наружу, как вулкан.

