
Полная версия:
Жестокость
— Нет.
— Жаль.
Он встал.
Глава 4
Кресло отъехало назад с глухим стуком. Мужчина поднялся во весь рост — огромный, широкий, обогнул стол и пошёл на меня.
— Не подходите... — я попятилась.
Но он не слушал. Я почувствовала его запах — терпкий, мужской. Он смотрел на меня сверху вниз. Голубые глаза больше не были ледяными. Они потемнели. Стали другими.
— Я не боюсь вас.
— Зря, — ответил он чуть наклонив голову и его руки сомкнулись на моей талии, а пол ушёл из-под ног. Я взвизгнула, забилась в воздухе, попыталась вырваться — он прижал меня животом к своему плечу.
— Отпустите! — я ударила кулаком по спине. Ещё раз. Ещё.
Он не реагировал. Шагал через кабинет широко, размеренно. Мои босые пятки мелькали в воздухе. Я вцепилась ногтями в его рубашку, но он будто не чувствовал.
— Куда вы меня несёте? Отпустите!
Мужчина толкнул плечом дверь в углу кабинета. За ней оказалась спальня. Сумрачная, с зашторенными окнами, с тяжёлым воздухом, который пах деревом и чем-то мускусным. Посередине стояла кровать. Широкая, застеленная тёмным покрывалом, с высокой спинкой.
Внутри у меня всё оборвалось.
— Нет, — выдохнула. — Нет!
Я начала вырываться всерьёз. Била ногами, извивалась, пыталась дотянуться до его лица. Он перехватил меня жёстче, сжал так, что рёбра затрещали, и бросил на кровать.
Я ударилась спиной о матрас, подпрыгнула, попыталась сразу же вскочить. Он толкнул меня обратно — ладонью в плечо, неумолимо. Я снова попыталась подняться. Он снова толкнул.
— Лежи, — сказал он.
— Не трогайте меня!
Я рванулась в сторону, поползла к краю кровати. Он поймал меня за лодыжку — пальцы сомкнулись как капкан — и потянул обратно. Я закричала, вцепилась в покрывало. Мужчина дёрнул сильнее. Мои пальцы соскользнули. Я оказалась на спине, а он навис сверху, упираясь коленом в матрас между моих ног.
— Не делайте этого, — сказала я быстро, сбивчиво. — Пожалуйста. Остановитесь. Я ничего не расскажу. Пожалуйста.
А он просто смотрел на меня. Лицо спокойное, почти скучающее. Только желваки на скулах ходили туда-сюда.
И тут меня осенило. Женщина, о которой говорил дядя... Я?
— Вы не имеете права, — продолжала я. — Это из-за дяди? Я здесь ни при чём. Отпустите меня. Прошу.
Он молчал.
— Почему вы, богатый и сильный, воюете с девятнадцатилетней девчонкой... Как... трус...
Пощёчина.
Голова дёрнулась в сторону — резко, хлёстко. В ухе зазвенело. Я не успела вдохнуть, как вторая ударила по той же щеке — ещё больнее, ещё злее. Из глаз брызнули искры. Во рту появился металлический привкус. Я замерла, оглушённая, чувствуя, как кожа на скуле наливается жаром.
Он взял меня за подбородок. Сильно, до боли в челюсти. Повернул лицом к себе.
— Закрой рот, — сказал он тихо.
Я попыталась вырвать подбородок из его пальцев — он сжал крепче, так что я застонала.
Я собрав все силы ударила его. С размаху, кулаком в челюсть. Голова чуть качнулась. Он моргнул. На лице мелькнуло что-то тёмное, опасное. Я брыкалась, пыталась лягнуть его коленом — он навалился всем телом, вдавливая меня в матрас. Лёгкие сжались. Я не могла вздохнуть.
— Сама напросилась, — сказал он мне в ухо.
Мощная рука скользнула к вороту платья. Он захватил ткань в кулак и рванул, платье разошлось с отвратительным треском. Холодный воздух коснулся живота, груди. Я закричала, забилась под ним — он даже не пошевелился
— Не трогайте! — кричала я. — Не трогайте меня!
Мужчина расправлялся с одеждой методично, кусок за куском. Я вырывалась, а он просто делал своё дело. Когда платье сползло к бёдрам, он сдёрнул его и бросил на пол.
Я осталась в одном белье. Дышала как загнанный зверь. Попыталась отползти к изголовью — он поймал меня за бедро и вернул на место. Его большой палец вжался в нежную кожу над резинкой трусиков. Я вздрогнула от отвращения.
— Убери руки, — прохрипела я.
Он не слушал. Его ладонь прошлась по моему животу — медленно, с нажимом. Кожа была сухой и горячей, как нагретый на солнце камень. Я попыталась перехватить его руку, он отшвырнул мои пальцы легко, как пушинку. Потом ладонь скользнула ниже, к резинке белья. Он захватил кружево и рванул. Оно лопнуло сразу — тонкая ткань не выдержала. Я почувствовала, как резинка больно впилась в бедро и порвалась. Он смял бельё в кулаке и швырнул на пол, к платью.
Я осталась голой. Совсем.
Я попыталась закрыться — хотя бы руками. Он перехватил мои запястья, завёл мне за голову и прижал к матрасу одной рукой. Крепко, как стальной хомут. Я попыталась вырваться — он даже не напрягся. Его пальцы даже не сжались сильнее. Просто держал. И этого хватало.
— Так лучше, — сказал он.
Свободная ладонь легла на моё колено. Я дёрнулась, но он держал крепко. Двинулась вверх по бедру — неспешно, ощупывая каждый сантиметр. Пальцы были горячими, с твёрдыми подушечками, и от этого становилось ещё страшнее.
— Не трогайте, — повторила я, но голос уже сорвался.
Мужчина не ответил. Его рука скользнула выше, к внутренней стороне бедра. Я сжала колени изо всех сил. Он развёл их обратно — легко, без усилий, просто надавив. Большой палец лёг на кожу с внутренней стороны, туда, где вена ближе всего и я почувствовала свой собственный пульс — быстрый, панический, загнанный.
— Тише, — сказал он.
Он двинулся дальше. К лону, где я была открыта и беззащитна. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Он не ласкал. Проверял.
— Сухая, — сказал он вслух, будто отмечал факт. — Ну ничего.
Я открыла глаза — и увидела, как его руку, которая только что трогала меня там, движется к моему лицу. Я не успела отвернуться. Он протолкнул два пальца мне в рот, заставив почувствовать их вкус.
Я замычала, замотала головой, попыталась вытолкнуть их языком. Он надавил глубже, почти до корня. И тогда я сжала челюсти.
Я кусала изо всех сил. Но до того, как его плоть поддалась под моими зубами, он резко вырвал пальцы. И сразу же ударил.
Пощёчина пришлась по другой щеке. Ещё более хлёсткая, чем первые две. Голова мотнулась в сторону, из глаз брызнули слёзы — не от боли, просто рефлекс. В ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в колокол прямо над головой. Левая скула вспыхнула огнём, и теперь горели обе щеки. Я задышала часто-часто, пытаясь справиться с болью.
Он поднес её к лепесткам, смазывая вход. При этом глядя мне в глаза.
Мужчина отпустил мои запястья и выпрямился, возвышаясь надо мной. Я попыталась отползти к изголовью, но тело не слушалось. Руки затекли после его хватки, и я просто лежала и смотрела на него снизу вверх.
Он не торопился. Щелчок. Металлический язычок вышел из отверстия. Он потянул ремень из шлеек — кожа зашуршала о ткань брюк. Медленно. Издевательски медленно. Ремень упал на пол с глухим стуком.
Звук был резким, металлическим, и от него всё внутри сжалось в ледяной ком.
Он не сводя с меня глаз, спустил брюки и я увидела его член — твёрдый, крупный, пугающий, осознавая неизбежность своих страданий. Тёмные волосы внизу живота, сильные бёдра, колени, которыми он раздвигал мои ноги. Я не могла отвести взгляд от этого чужого тела, которое надвигалось на меня, как неизбежность.
— Нет, — прошептала я, мотая головой. — Нет, нет, нет...
Мучитель снова перехватил мои запястья одной рукой, завёл над головой и прижал к кровати. Его лицо оказалось прямо перед моим. От него пахло чем-то животным необузданным. Глаза были тёмными, почти чёрными, и в них горел голод.
Я ударила его коленом в бок. Попала неудачно, соскользнула. Он перехватил бедро, сжал до боли, развёл ноги шире. Я закричала — громко, отчаянно, надеясь, что кто-то услышит. Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха.
— Тебе никто не поможет, — прошептал он, я почувствовала как его член упирается в моё лоно.
*Сцена из пролога*
Глава 5
Он вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина.
Я осталась лежать там, где он меня бросил — на скомканном покрывале, среди обрывков платья и пятен крови. Чужой запах всё ещё витал в воздухе — тяжёлый, животный, с примесью железа. Он впитался в простыни, в мою кожу, в волосы.
Тело болело. Везде. Запястья ныли после его хватки. На горле, там, где он держал меня пальцами, наверняка оставались синяки. И между ног — саднящая, разрывающая боль, которая пульсировала в такт сердцу.
Я лежала и смотрела в потолок. Там была лепнина — та же, что я заметила утром в другой комнате, когда проснулась впервые в этом доме. Завитки, листья, цветы. Сто лет назад какой-то мастер вырезал их по гипсу, стараясь, чтобы вышло красиво. Чтобы кто-то жил здесь и радовался.
Я не радовалась.
Внутри было пусто. Не больно — боль придёт позже, когда я дам ей волю. А сейчас внутри была тишина. Я заставила себя сесть. Движение отозвалось болью в низу живота — острой, как лезвие. Я замерла, пережидая. Потом спустила ноги на пол. Паркет был холодным. Приятным. Я посидела так минуту, чувствуя, как прохлада поднимается от ступней к щиколоткам, к коленям, и заземляет меня. Возвращает в тело.
Потом встала.
Ванная нашлась за узкой дверью справа от кровати. Я не помнила, как дошла до неё, — просто в какой-то момент обнаружила себя стоящей на холодном кафеле перед большим зеркалом. Оттуда на меня смотрела чужая девушка. Со спутанными волосами. С алыми пятнами на скулах. С разбитой губой, на которой запеклась кровь. На шее проступали отпечатки пальцев. На запястьях — такие же. А ниже — синяки на бёдрах, там, где он держал меня, когда разводил ноги.
Вода была почти ледяной. Я просто встала под струи и дала им хлестать себя по плечам, по спине, по животу. Холод обжёг кожу, но мне было всё равно. Я смотрела, как вода стекает в слив, и вместе с ней уходит что-то тяжёлое. Не всё. Не главное. Но хотя бы верхний слой грязи. Запах. Пот. Кровь.
Я стояла долго. Пока зубы не застучали. Пока пальцы не сморщились. Пока не почувствовала, что кожа стала моей. Не чистой — нет. Чистой она будет не скоро. Но моей.
Я выключила воду. Вытерлась жёстким полотенцем и вернулась в комнату.
Там ничего не изменилось.
И я вдруг почувствовала, как внутри что-то поднимается. Не слёзы. Не крик. Что-то другое. Холодное. Спокойное. Твёрдое.
Я села в кресло у окна. Обхватила колени руками. И сказала вслух то, что должна была сказать, чтобы это стало правдой:
— Я тебя уничтожу. Ты будешь ползать у меня в ногах и молить о прощении.
Голос был хриплым, чужим. Горло саднило от крика.
— Ты меня не сломал. Я жива. Я дышу. И когда-нибудь я отсюда выйду.
Слова упали в тишину и остались там. Я не знала, как выйду. Не знала, когда. Не знала, что с папой, с дядей Стасом, с этим домом и его хозяином. Но я знала одно: он заплатит. Не сегодня. Не завтра. Может, не скоро. Но он заплатит за каждую пощёчину, за каждый синяк, за каждое прикосновение.
***
Я сидела в кресле.
Глубоком, старом, с вытертыми подлокотниками — дерево проступало сквозь тёмный лак, как мясо сквозь истончившуюся кожу. Кресло пахло пылью, табаком и чем-то ещё — едва уловимым, мужским. Его запахом. Я не стала пересаживаться. Просто сидела, поджав под себя ноги, смотрела в стену и запрещала себе думать. Мысли всё равно лезли — обрывочные, страшные, — но я обрывала их, как гнилые нитки. Не сейчас. Сейчас надо дышать. Смотреть на блики на полу. Считать паркетные досточки. Снова дышать. Снова считать.
Дверь открылась без скрипа, но я всё равно вздрогнула — всем телом, до дрожи в пальцах, — и вжалась в спинку кресла. Сердце ударило под горло.
Это был не он.
На пороге стояла горничная, которую я видела мельком, когда меня вели по коридору. Тёмные волосы собраны в тугой узел на затылке, ни одна прядь не выбивается. Белый фартук поверх серого платья. Лицо спокойное, вышколенное — человека, которого учили не видеть лишнего. Но глаза… В глазах что-то дрогнуло, когда она посмотрела на меня. Что-то быстрое, как рябь на воде, и тут же исчезло.
— Вам нужно перейти в другую комнату, — сказала она ровным, хорошо поставленным голосом. — Сейчас вы находитесь в спальне господина Тарханова.
Я молчала. Спальня господина Тарханова. Вот где он меня бросил. В своей постели. Как вещь, которую распаковали и оставили пылиться до следующего раза. Я обвела взглядом комнату — теперь, зная, чья она, я видела её иначе. Тёмные стены. Тяжёлые шторы. Минимум мебели: кровать, кресло, шкаф, столик у окна — всё добротное, дорогое, но безликое. Комната человека, который здесь не живёт, а ночует.
— Как вас зовут? — спросила я.
Мой голос прозвучал хрипло, горло ещё саднило после крика. Горничная замерла на секунду — вопрос явно выбивался из инструкции.
— Вера, — сказала она, и в голосе прорезалось что-то человеческое. — Вы можете сказать, если вам что-то нужно, и я сделаю.
— Ясно, — сказала я.
Мы встретились глазами. И я увидела это снова — жалость. Самую настоящую, живую, которую невозможно спрятать за вышколенным лицом и прямыми плечами. Она знала, что здесь произошло. Знала и молчала. Может, боялась. Может, просто делала свою работу, чтобы прокормить кого-то там за пределами этого дома.
Я встала. Движение отозвалось болью в низу живота — тупой, ноющей, — и я на секунду замерла, пережидая. Потом сделала шаг к двери. Полотенце, которое я обмотала вокруг тела после душа, ослабло и съехало на пару сантиметров. Я поправила его машинально.
Вера вздохнула.
Тихо, сдавленно, тут же зажав рот ладонью, будто этот звук вырвался сам, против её воли. Её глаза расширились и уставились куда-то ниже моей талии. Я опустила взгляд.
По внутренней стороне бедра текла кровь.
Тонкая алая дорожка спускалась вниз, к колену, и капля уже сорвалась и упала на паркет. Я смотрела на неё и не чувствовала ничего — только пустоту и холод где-то в груди.
— Я сейчас, — пробормотала она и выскочила за дверь.
Щелчок замка.
Я постояла минуту, глядя на закрытую дверь. Потом развернулась и пошла в ванную.
Вода на этот раз была тёплой. Я встала под струи, упёршись ладонями в кафель, и смотрела, как розовые разводы утекают в слив. Кровь не пугала — я понимала, что это последствия, что так бывает после первого раза, особенно такого. Но видеть её на себе было невыносимо. Будто он всё ещё был здесь. Будто всё ещё трогал меня.
Я намылилась гелем — первым, что попался под руку. Его гелем. Запах был терпкий, древесный, и от него к горлу подкатила тошнота. Снова тёрла кожу мочалкой до красноты. Лицо. Шею. Плечи. Грудь. Живот. Бёдра.
Выключила воду. Вытерлась — нашарила единственное полотенце на крючке. Оно было влажным после первого раза, но другого не было. Надеть было нечего.
Я оглядела ванную. Ничего. Только халат висел на крючке — тёмно-синий, махровый, большой. Его халат.
Я стояла и смотрела на него целую минуту. К горлу подступал ком. Я не хотела к нему прикасаться. Не хотела, чтобы его вещь касалась моей кожи.
Но оставаться голой было хуже.
Ткань была тяжёлой, мягкой. Просунула руки в рукава — они оказались мне до кончиков пальцев. Запахнула полы, затянула пояс. Халат висел на мне, как на вешалке. Я была миниатюрной, а он — огромным. Ворот доходил до подбородка. Рукава пришлось закатать в несколько оборотов. Я чувствовала себя ребёнком, который надел отцовскую одежду. Только это был не отец.
Запах ударил в нос сразу.
Терпкий, древесный, с чем-то мускусным. Я почувствовала, как желудок сжимается в тугой узел. Страх и отвращение поднялись одновременно — горячей волной, которую я с трудом подавила. Дыши. Просто дыши.
Я зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и посмотрела в зеркало. Из него смотрела бледная девушка в огромном синем халате. Влажные волосы — длинные, тёмно-русые, волнистые — спадали по плечам и спине, оставляя на махровой ткани мокрые дорожки. Я не заплетала их. Не было сил. Просто откинула назад, чтобы не лезли в лицо. Капли воды срывались с кончиков и падали на пол.
Я вышла из ванной.
И замерла на пороге.
Комната была другой. Кровать застелена свежим бельём — белым, хрустящим, без единой складки. Покрывало разглажено. Подушки взбиты. Обрывков платья на полу нет. Белья нет. Его рубашки нет. Всё исчезло, будто ничего не было. Будто комната проглотила всё, что он сделал.
Вера стояла у окна. Рядом с ней — мужчина. Лет сорок, залысины на лбу, очки в тонкой металлической оправе. На нём был белый халат, в руке — небольшой кожаный саквояж. Он держался скованно, плечи приподняты, взгляд бегал — так выглядят люди, которых вызвали срочно и непонятно зачем.
— Это врач, — сказала Вера тихо. — Господин Тарханов распорядился, чтобы вас осмотрели.
Я замерла у кровати. Пальцы сжали ворот халата.
— Я не нуждаюсь в осмотре.
— Пожалуйста, — Вера шагнула ко мне. В голосе — та же мольба, что и полчаса назад. — Он просто осмотрит. Это быстро. Пожалуйста.
Врач кашлянул в кулак. Посмотрел на меня поверх очков. В его взгляде не было ни сочувствия, ни любопытства — только профессиональная отстранённость человека, который видел слишком много пациентов, чтобы каждому сопереживать.
— Лягте на кровать, — сказал он. — Я постараюсь не задерживать вас надолго.
Я не двинулась. Вера подошла ближе и едва слышно прошептала:
— Умоляю. Если он узнает, что вы отказались, будет хуже. И мне, и вам.
Я смотрела на неё секунду. Потом две. Потом подошла к кровати и легла на спину, уставившись в потолок. Знакомая лепнина. Я уже ненавидела этот потолок.
Врач поставил саквояж на столик, щёлкнул замками. Достал перчатки — тонкие, латексные, — натянул на руки. Его движения были отточенными, машинальными. Он делал это тысячу раз.
— Разденьтесь, — сказал он.
Я развязала пояс. Халат распахнулся. Холодный воздух коснулся груди, живота, бёдер. Я смотрела в потолок и считала завитки. Один, два, три, четыре...
Врач склонился надо мной. Его пальцы — холодные — коснулись моих скул. Нажали осторожно.
— Гематомы поверхностные, — произнёс он негромко, будто диктовал кому-то невидимому. — Пройдут в течение нескольких дней.
Пальцы двинулись к шее. Я зажмурилась, когда он коснулся мест, где меня держали. Он развернул ворот халата, осмотрел.
— Отёка нет. Сосуды целы.
Пальцы скользнули ниже. Плечи, ключицы, грудь. Он ощупывал рёбра — я поморщилась, когда он нажал на левое.
— Трещин нет. Ушиб мягких тканей. Ничего серьёзного.
Он перешёл к животу. Надавил в нескольких местах, спрашивая, больно ли. Я мотала головой. Потом он попросил раздвинуть ноги.
Я зажмурилась так, что перед глазами поплыли белые круги. Дыши. Просто дыши. Это не он. Это врач. Это просто осмотр. Но пальцы, даже чужие, даже в перчатках — там, где всё болело и саднило, — вызывали тошноту.
Он осматривал молча. Быстро. Профессионально. Через минуту выпрямился, стянул перчатки и бросил их в саквояж.
— Повреждения незначительные, — сказал он, не глядя на меня. — Мазь от синяков и ссадин оставлю. Наносить дважды в день.
Он достал из саквояжа небольшой тюбик без этикетки, положил на прикроватный столик. Потом извлёк блистер с таблеткой — одна штука, серебристая упаковка.
— Это экстренная контрацепция, — сказал он тем же ровным голосом. — Если вы не хотите забеременеть, рекомендую принять в течение ближайших двенадцати часов. Эффективность высокая, но не абсолютная. Побочные эффекты — тошнота, головокружение. Возможна задержка цикла. В остальном — безопасно.
Он положил таблетку рядом с мазью. Защёлкнул саквояж, поправил воротник.
— Если будут сильные боли или кровотечение — передайте через горничную, — сказал он уже у двери. — Но я не думаю, что это потребуется. Ничего серьёзного.
И вышел.
Вера проводила его взглядом, потом посмотрела на меня. Я лежала на кровати, в распахнутом халате, и смотрела на таблетку в серебристом блистере. Маленькая круглая пилюля. Экстренная контрацепция. Чтобы не забеременеть от насильника.
Я села. Запахнула халат. Взяла таблетку, выдавила из блистера прямо в ладонь. Подержала на ладони — она была почти невесомой. Потом взяла стакан с водой с прикроватного столика, закинула таблетку в рот и запила.
— Я помогу вам перейти в новую комнату, — сказала Вера. — Там уже всё готово.
Я встала. Мазь взяла с собой. Всё остальное оставила здесь — пустую упаковку, стакан, свою невинность.
И пошла за Верой.
Глава 6
Я столько лет жила под крылом своей семьи, мечтала, строила планы. Университет, первая работа, когда-нибудь — своё жильё. Всё было предсказуемо, понятно, надёжно. Я знала, что завтрак будет на столе, что папа вернётся со смены, что подруга ответит на сообщение. Я знала правила игры.
Теперь я не знала ничего.
Даже имени человека, который меня уничтожил.
Новая комната была идеальной. Не просто чистой — вылизанной до стерильности. Паркет из тёмного дуба, гладкий, без единой царапины. Стены обиты тканью тёплого кремового оттенка. Окно от пола до потолка, рамы деревянные, белые. Ручка блестела латунью. Я проверила её в первый же день — заперто. Разумеется.
Кровать была широкой, с высоким изголовьем, застеленная светлым покрывалом — шёлк и хлопок, прохладные на ощупь. Подушки — четыре штуки, разного размера. Ванная — мраморный пол с подогревом, душевая кабина со стеклянной дверью, полотенца белые, пушистые, сложенные ровной стопкой на полке. Всё это напоминало дорогой отель. Не дом — отель. Место, где ты временно, где ты не останешься.
Я ходила по этому великолепию босиком, и мои шаги не производили ни звука. Паркет не скрипел. Двери не хлопали. Тишина здесь была такая же дорогая, как и всё остальное, — глубокая, ватная, она поглощала звуки, как дорогой ковёр поглощает пыль.
Я ненавидела её всей душой. В тишине мысли становились громче.
Первый день я почти не двигалась. Тело заживало, и это забирало все силы. Я лежала на кровати и смотрела, как солнце переползает по подоконнику, по ковру, по краю покрывала. Я думала о папе. Как он там? Вернулся со смены, увидел пустой дом. Что он подумал? Что я сбежала? Что случилось страшное? Он же чувствует, он всегда чувствовал, когда мне плохо. Даже когда я была маленькой и падала с качелей, он бросал всё и бежал, хотя я не кричала. Просто чувствовал.
Теперь он не прибежит.
Я запретила себе плакать. Слёзы не помогут. Я просто лежала и дышала.
Еду приносила горничная, входила бесшумно, ставила поднос на столик у окна, поправляла что-то — салфетку, чашку, — и уходила. Ни слова.
Завтрак: омлет с трюфельным маслом, круассаны, свежевыжатый сок в хрустальном стакане. Обед: крем-суп из спаржи, телятина с овощами, чай с бергамотом. Ужин: рыба на пару, зелень, фруктовая тарелка. Всё было красиво, как в ресторане, и так же безлико. Повар где-то там, за пределами моей клетки, старался. Для кого? Для пленницы? Или так было всегда — дом держал марку, независимо от того, кто в нём жил?
Вкуса я почти не чувствовала. Ела, потому что надо есть. Организму нужно топливо — это я помнила.
На второй день горничная задержалась на минуту дольше. Я сидела в кресле у окна, смотрела в сад, когда она вошла с обедом. Она поставила поднос, поправила приборы, а потом, поколебавшись, тихо сказала:
— Как вы себя чувствуете?
Я повернула голову. Она стояла у стола, сцепив пальцы в замок. В её голосе было не дежурное участие — что-то живое, осторожное.
— Живая, спасибо — сказала я.
Она кивнула и быстро вышла. Но я заметила, что она чуть выше подняла голову, когда закрывала дверь. Будто моя благодарность что-то для неё значила.
На третий день я начала задавать вопросы. Осторожно, по одному за раз, чтобы не спугнуть.
— Вера, где мы находимся? Я имею в виду — это далеко от города?
Она замерла у двери с подносом в руках.
— Загородный дом. Далеко.
И вышла.
На следующий день я спросила:
— Человек, который... хозяин. Вы давно у него работаете?
— Два года.
— У него есть семья?
Она покачала головой, и я увидела, как дрогнули её губы — будто она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Дверь закрылась.
Я сидела в кресле и прокручивала в голове каждое её слово, каждый жест. Загородный дом — значит, до города далеко. Два года — значит, она знает его неплохо. Семьи нет. Я повторяла это снова и снова, как мантру.
Вечером того же дня Вера пришла позже обычного. За окном уже стемнело. Она поставила поднос, включила торшер у кресла — мягкий золотистый свет разлился по комнате.
— Как его зовут? — спросила я, желая знать имя этой мрази.
— Северин Тарханов.
Я замерла. Северин. Я повторила про себя: Се-ве-рин. Редкое имя. Холодное. Оно подходило ему — острое, как лезвие.
Теперь у него было имя. Это ничего не меняло — но мне стало чуть легче. Враг с именем — это уже не абстрактное зло, а человек. У человека есть слабости, прошлое, или то, чего он боится. Я пока не знала, что именно, но теперь могла хотя бы искать.

