Вентура

Я почувствовал тепло ее руки на затылке. Губы были точкой, которую она поставила на всех приготовленных мной вопросах. Это была попытка стереть вчерашний стыд сегодняшней смелостью.

Через секунду она отстранилась, но только для того, чтобы сказать:

– Ты мне нравишься. Слишком сильно. И в этом вся проблема. Теперь ты веришь? Или нужно еще доказательств, что я играю с огнем и прекрасно это понимаю?

Меня заводила эта ее игра, борьба между тем, кто она здесь, в этой тошнотворной школе, и тем, кем она была вчера вечером. Ее губы были ответом, который закрывал мне рот. Они говорили: «Просто почувствуй это». Поцелуй должен был усыпить мою настойчивость, но он лишь разжег во мне огонь еще сильнее.

Она сказала:

– Ты не представляешь, как сложно думать, когда ты рядом, и тем более принимать решения!

– Но ты его приняла?

Рейчел подумала и сказала:

– Что будет, если кто-то узнает?

– Неужели тебя волнует только это?

– Это должно меня волновать! Нельзя, чтобы в школе кто-то узнал. Это все, чего я прошу. Обещай, что будешь вести себя осторожнее.

– Прям как ты, когда поцеловала меня? Ты просишь меня быть осторожным, когда сама ведешь себя так, будто хочешь, чтобы нас поймали. Ты водишь меня по краю, и ждешь, что я буду притворяться, будто между нами ничего нет?

– Так нужно. Хотя бы здесь.

– Хорошо. Но «здесь» заканчивается за порогом этой школы. Ты понимаешь это?

– Да. Я на это и рассчитываю.

18

– Ты и Рейчел?! В ее квартире?! Почему я все узнаю в последнюю очередь? – сказал Алекс, громко дыша в трубку. Мы разговаривали по телефону, пока я шел к нему домой.

– Ты узнал первым.

– Это гениально! – воскликнул он. – Твой роман напрямую повышает твой средний балл. Кстати, раз уж на то пошло, попроси, чтобы она мне в семестре пять поставила. Скажи, что я твой лучший друг и что я одобряю.

– Прекрати. Никаких пятерок. Ты у нее на три еле тянешь. С какого перепуга?

– Потому что я теперь твое доверенное лицо. Блин. А как это вообще? Я честно даже представить не могу. Она же наша училка. А если честно, я видел, как ты пялился на нее весь семестр, как кот на сметану. Так вот почему ты вызвался проводить ее до дома! Хорошая стратегия.

– Да брось, не стратегия это. Я и сам не понял до конца как это вышло.

– Не понял, как это вышло? Ты так думаешь. Но я сейчас опишу, и ты поймешь. Это началось не на моей вечеринке, а где-то в сентябре. На второй неделе. Когда ты принес ей ту книгу – лингвистический сборник, который она оставила в столовой. Потом было то, что ты всегда сидел прямо посередине. Не сзади, где все прячутся, и не впереди, где все подлизы. И ты слушал, Крис. Вот это главное. На ее уроках не болтал, не хихикал. Все пялились на ее ноги или в окно, а ты смотрел на нее и реально вникал. Не потому, что ты такой тихоня – на физике вы с Ником трепались без остановки, а на ее уроках – нет. Видел же, что ей неприятно. А потом, в ноябре, она попросила кого-нибудь остаться после уроков помочь разобрать шкаф, и ты остался. Так что не говори мне, что это не стратегия. Это самая чистая, самая выверенная стратегия, которую я видел.

– Ты сейчас серьезно? Как ты все это заметил?

– Моя базовая функция – замечать, когда у одноклассника горят уши, стоит учительнице войти в класс. А Ник, например, замечает, только когда у кого-то новые кроссовки или пицца в столовой пахнет подозрительно. Мы все служим разным целям, – на том конце провода Алекс задумался. – Ну, я же тебя знаю. Ты не из тех, кто делает что-то просто так, без интереса. Может, ты сам себе тогда не признавался, но интерес был.

– Ладно, допустим. Может, ты и прав. Но это все было неосознанно. Я правда просто книгу вернул, просто слушал, потому что нравилось, как она говорит. А потом уже это переросло во что-то еще.

– Ну, «переросло» – это ты точно подметил. Так что, и как теперь? Все строго секретно, я так понимаю?

– Абсолютно. Никто не должен знать. Только ты. И, Алекс, я серьезно. Ты единственный, кто знает.

– Расслабься. Я сохраню твой секрет, если ты сохранишь мой.

– Не знал, что у тебя есть секреты.

– У меня есть секреты. Теперь знаешь.

– Ты не сказал какой именно.

– Я не знал, могу ли доверять тебе. Но раз уж ты посвятил меня в главный секрет своей жизни, то, наверно, и я могу рассказать.

– Говори уже.

– Ты далеко?

– Подхожу.

– Отлично. Дверь открыта, если что.

– Что за секрет?

– Скажу внутри. Это не телефонный разговор.

Идти от школы до дома Алекса было довольно далеко, но я решил, что нужно больше гулять пешком. Это полезно для здоровья. Я вошел через главный вход, внутри пахло табаком. В прихожей я разулся и пошел дальше. Он был на кухне.

– Итак, я здесь. Почему это не телефонный разговор?

– Привет, – Алекс поставил кружку с горячим напитком на стол. – Некоторые вещи нельзя говорить по телефону. Их нужно произносить вслух, глядя в лицо человеку, чтобы видеть, как меняется его выражение, и чтобы понять, останется ли после этого все по-прежнему. Я думаю, ты сейчас поймешь, о чем я. Это серьезно.

Серьезно, повторил я про себя. Серьезно – это когда у тебя нет денег на еду. Серьезно – это когда тебя бьет отец. Серьезно – это диагноз, который ты читаешь в интернете и не понимаешь половины слов. Что такого серьезного хотел сказать мне Алекс? У него не было никаких серьезных проблем. У него был большой дом, дорогая машина, карманные деньги. Даже Брукс, кажется, больше не доставал его.

Алекс открыл один из ящиков, предназначающихся для столовых приборов – таких металлических приспособлений, созданных для того, чтобы подносить пищу ко рту. Вместо них лежала эта штука. Она лежала там голая. Не завернутая во что-то непрозрачное и плотное. Ее просто бросили в ящик, будто это была заурядная безделушка.

– Это «chiappa rhino», – пояснил Алекс.

– Я не разбираюсь в марках.

Я действительно не разбирался. Мне не хотелось разбираться.

– Жаль.

В этот момент все во мне опустилось. Мой энтузиазм, сохранившийся после предыдущего разговора, пропал.

Есть такие люди. Они думают, что если сказать плохое в момент хорошего, то оно как бы разбавится. И тогда они говорят ту самую тяжелую вещь, которую давно собирались сказать. Им кажется, что если ты в хорошем расположении духа, то последствия смягчатся, типо ты лучше это воспримешь.

Но чтобы поменьше ждать, я решил спросить сам. Прямо. Потому что иначе было нельзя. Раз уж он сам достал его, то больше не надо было ходить вокруг да около.

Я спросил:

– Ты убил Нейта?

– Нет, – ответил он сразу. – Я его не убивал. Я даже не видел его в ту ночь.

– Тогда какой секрет ты хотел мне рассказать?

– Ты подумал, что я убил Нейта!? Мой секрет в том, что я храню оружие.

– Черт. Нужно сначала предупреждать об этом, а потом доставать револьвер!

– Извини, мамочка, что потрепал твое слабое сердечко. Я хотел сказать об этом прямо сейчас.

– Кстати, ты выбрал очень надежное место, – я ткнул пальцем в ящик для ножей и вилок.

– Надежнее сейфа.

– Зачем тебе оружие? Ты стрелял из него?

– В человека – нет.

– В животное?

– Тоже нет.

– Значит, ты потенциально не опасен?

– Смотря какое у меня настроение.

– Ладно.

Я присел на стул рядом с ним, чтобы хорошенько разглядеть то, что было у него в руках.

Алекс сказал:

– Если ты никогда не стрелял, то могу научить. Постреляем вместе по бутылкам.

– Нет. Я против оружия и всего, что с ним связано.

– Перестанешь со мной общаться из-за того, что у меня дома лежит ствол?

– Нет, конечно. Ты ведь никого не убивал.

– Еще нет, – улыбнулся Алекс, и только после этого он осознал, что эта шутка меня напугала. Он добавил: – Я пошутил, если что.

Я понял, что он пошутил. Но почему именно так – этого я не понял.

19

От дома Алекса я также направился пешком. Было тихо. Так тихо, что слышалось жужжание фонарных столбов. Я уже почти дошел до угла, где Ла-Рамон пересекается с Гранд-Сентрал, и почувствовал легкое облегчение – еще сотня метров, и я дома.

Фонари на Ла-Рамон горят редко, может, один на три столба, создавая не коридор света, а цепочку отдельных островов в черном море асфальта. Я шел от одного острова к другому, и между ними было темно настолько, что на мгновение исчезала даже собственная рука.

До середины самого длинного темного пролета оставалось совсем немного. Слева у тротуара стояли машины. Когда я поравнялся с одной из них, меня ослепил только что включенный дальний свет фар и оглушил длинный рев гудка из этой же машины.

– Быстрее! Он уйдет! – выкрикнул водитель. – За ним, твою мать!

Я замер. Не от ужаса, а от полной потери контекста. Поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и увидел, как кости пальцев просвечивают кроваво-красным сквозь закрытые веки. Я не мог быть уверен наверняка, но что-то подсказывало, что главная причина происходящего – это я. Я сорвался с места, прежде чем услышал хлопанье дверей.

Я бежал не видя. Вернее, видел только негатив мира – черные силуэты на выжженной сетчатке. Влетел в узкий проход между двумя грузовиками, задев плечом зеркало. Услышал, как оно с треском отогнулось. Один из тех, кто кричал в машине, врезался в тот же грузовик. Послышался глухой удар плечом о бампер и сразу ругательство.

Но они не отставали. Их было несколько. Я мельком заметил отражение в черном стекле машины – большие, расплывчатые силуэты, движущиеся с ужасающей, размашистой скоростью. Топот окружал меня с двух сторон, пытаясь отрезать. Один бежал прямо по следу, дыша ртом, с присвистом. Другой – левее, по тротуару.

– Стой! – рявкнул кто-то из них.

Сделав несколько поворотов между машинами, я смог оторваться. Они отставали, спотыкаясь друг об друга, бормоча что-то невнятное и злое. Было темно, я боялся поскользнуться или улететь в какую-нибудь открытую канализационную яму. Приходилось вглядываться не вперед, а в землю прямо перед своими кроссовками, и эта концентрация отнимала последние силы. Впереди был только бесконечный ряд машин и темные подъезды, которые были не укрытием, а ловушками.

Я выскочил с другой стороны, на соседнюю улицу. Она была светлее. И пустынна как Ла-Рамон. От этого стало еще страшнее – негде спрятаться. Я – единственная движущаяся цель на этом длинном прямом отрезке под желтыми глазами фонарей. Плюс к этому громкое дыхание выдавало меня с потрохами.

Пришлось остановиться – не хватало воздуха. Я стоял во дворе какого-то многоэтажного дома, опершись руками о колени. Воздух обжигал горло. Прислушался изо всех сил: голоса исчезли. Наверно, они остались позади. Появилось время, чтобы прийти в себя. Дрожь медленно начала уходить. Нужно было понять где я, и осмотреться получше.

Отсюда было два выхода: обратно в арку, откуда я прибежал, и узкий проход между гаражами в дальнем углу. Наверно, он вел на следующую улицу. Я сделал шаг от стены, чтобы лучше разглядеть тот проход. В этот самый момент все и случилось.

Не было времени что-либо понять. В сознании запечатлелась лишь смазанная тень позади. И тут же я почувствовал удар.

Он не пытался сдержать силу удара, а, наоборот, вложил в него всю свою мощь. Боль была нестерпимой и острой. Но главное – она подкосила мои ноги, и я упал на асфальт.

Он был большой.

– Все, – сказал он. – Кончилась твоя прогулка.

Я прикрыл голову руками. Голова – это самое ценное и хрупкое. Остальное не так важно, можно перетерпеть. Я думал так ровно до того момента, как его нога врезалась в мое плечо. Руки, прикрывавшие затылок, на мгновение ослабли. Не от бессилия, а потому что нервный импульс от плеча был настолько мощным и ярким, что перекрыл остальные сигналы. Убедившись, что угроза ответного удара равна нулю, он сделал шаг и перестроился поудобнее.

Он бил только в спину и в плечи. Не по голове, не по почкам – не пытался убить сразу.

Через пару минут перестал так же внезапно, как и начал. Последний, особенно сильный удар в центр заставил меня выдохнуть весь остаток воздуха. Последующие вдохи отзывались колющей болью в том месте, куда пришелся первый удар в грудь. Я был разбит. Совсем.

Потом услышал скрип подошвы по земле. Он обошел меня, встал так, чтобы я мог его видеть, если открою глаза. Я не открывал.

Он достал карточку и бросил на асфальт. Позже я понял, что это был школьный пропуск, который я недавно потерял.

– Вот и хорошо. Теперь усвоил урок, – он сделал маленькую, почти незаметную паузу, чтобы убедиться, что я слушаю. – Больше не будешь ходить, где не положено. Если захочешь жаловаться – пожалуйста. Расскажи всем, как тебя избил муж женщины, которой ты пользовался. Посмотрим, кто тебе поможет. Ты испортил мне жену, я испорчу тебе жизнь. Запомни свое место, сука.

20

Я пришел в себя на рассвете. Был разбужен настойчивым и громким щебетом птиц. Их свиристение казалось предназначенным специально для меня, будто они пытались вернуть мое сознание на место и вправить его обратно в тело. Постепенно до меня дошло, что я отполз сюда ночью, в это маленькое безопасное пространство у стены. Опираясь на шершавую поверхность, я поднялся на ноги. Голова гудела, но мысли были уже яснее. Нужно было идти домой.

Я проверил телефон: пропущенных нет. Отлично, обо мне, как всегда, никто не вспомнил. И это было хорошо. За что я люблю маму, так это за то, что она не звонила мне в час ночи и не спрашивала, когда я собираюсь домой. Она знает, что утром я буду на уроках, а вечером мы увидимся за ужином, и я сам расскажу ей, если со мной что-то случилось.

К счастью, дом мой был всего в пятисот местрах от того места, где я провел ночь. Добравшись до дома, я сразу же поплел в ванну и стянул футболку. Ткань поднялась с трудом, будто прилипла к коже. Под ней были сине-фиолетовые пятна, растекшиеся по спине. Я посмотрел на футболку, скомканную на полу – следов крови нет, все чисто. Снаружи все выглядит так, как будто ничего не случилось. Я могу ее надеть и пойти на улицу, и никто не догадается, что у меня сзади.

Я даже подумать не мог, что у Рейчел есть муж. Это была мысль, которой просто не существовало. Это была самая важная деталь, а я ее не увидел.

У нее не было кольца. Я почти уверен в этом. Ее руки держали стакан, касались моего плеча и запястья. Я бы запомнил, если оно было, почувствовал его. Но ничего не было. Или было? А может они только собираются пожениться?

Теперь я думаю: как он нашел мой пропуск? Может, она спрятала его под одежду в ящике, а он искал носки. Он вытащил его и увидел мое лицо, улыбающееся с пропускной фотографии. Чужой парень в спальне его жены. Или пропуск просто валялся под кроватью, когда она была в душе.

Если бы он нашел пропуск в сумке с тетрадями или на столе, среди классных журналов, то бы наверняка подумал, что какой-то ученик его забыл, а она, как учительница, подобрала, чтобы вернуть на следующий день. Это была бы нормальная мысль. Здоровая. Но он так не подумал. Потому что случайно найденный пропуск не лежит в ящике с носками. Его не засовывают под стопку футболок. Случайно найденный пропуск лежит на столе у двери, или в кармане сумки, или на видном месте, чтобы не забыть отдать. Его не прячут. А если он валялся под кроватью… то, что он там делал?

И тогда я понял: вначале он пошел за объяснениями к ней. Прежде чем действовать, ему нужно было подтверждение. Он должен был услышать это от нее.

Рейчел была в ванной, или на кухне, или, может, смотрела телевизор. Он подошел и просто показал пропуск. Спросил: «Что это?» Тогда она все ему рассказала. Не всю правду, может, какую-то свою версию. Но она призналась, что это не просто забытая вещь. Рейчел сказала мое имя, что мы… что что-то было. Наверняка она боялась мужа в этот момент, поэтому пыталась объяснять, умолять, может, плакала. И именно из этого разговора он узнал все, что было нужно. Узнал, что это не ошибка. Что это измена. Только тогда, получив от нее подтверждение, принял решение. Его гнев нашел свой вектор на меня.

Хорошо, если это действительно так. Но что, если вначале он отыграться на ней? Я сижу здесь, в ванной, и пытаюсь увидеть в зеркало свои синяки, которые не имеют никакого значения. А что, если на ее теле в этот самый момент такие же?

Она увидела в его взгляде то, что видела раньше. Может, не часто, но достаточно, чтобы узнать. Возможно, даже не закричала. От шока не кричат. Наверное, просто ахнула, как будто у нее вырвали воздух из легких. Он увидел бы подтверждение. Да, я сделала это. Да, ты имеешь право меня бить. Все это – молча, потому что крики могут услышать соседи.

Когда он закончил, а гнев иссяк и превратится в усталость, взгляд мужа упал на пропуск, валяющийся на полу. Тогда он понял, что урок не закончен и есть еще один виновный.

А теперь, когда все кончилось – по крайней мере, для меня, – я остаюсь с этой картинкой. С Рейчел, одной в той квартире после его ухода. Или, что еще хуже, после его возвращения. Он ударил ее? Сломал что-то? Или просто оставил синяк? Эта мысль вытесняет все остальные. Мне нужно знать, что с ней все в порядке. Даже после того, как она соврала мне. Даже зная, что она боялась его и ничего не сказала мне. Рейчел человек, которому, возможно, сейчас больно и страшно. Я стал частью причины этого. Пусть она напугана или ей стыдно – лишь бы она была цела, и он не тронул ее по-настоящему.

Я достал телефон, но не мог ей позвонить или написать СМС. Всего два слова: «Ты в порядке?», и получить любой ответ, значащий, что она может держать телефон в руках. Что, если он рядом? Тогда этот звонок станет для нее новой проблемой.

Кто-то прошел по коридору. Шаги приблизились, поравнялись с дверью в ванную и прошли дальше. Вдруг они остановились, так и не дойдя до конца. Я случайно поднял глаза на зеркало и в отражении увидел, что дверь приоткрыта. Как я мог забыть ее запереть? Шаги, которые только что затихли, снова ожили – теперь они развернулись и неспешно направились обратно.

Я развернулся лицом к Андеру еще до того, как он успел войти. Только это ничем не помогло, потому что отражение за моей спиной все равно все видело. Оно показало мою спину, всю в синих и фиолетовых пятнах. Андер остановился на пороге, смотря в зеркало. После этого сделал шаг вперед и прикрыл за собой дверь.

– Откуда это? – он не уточнил, что именно, но это и не было нужно.

Я посмотрел на свои колени, на воду в ванне, которую набрал, но она уже остыла и стала мутной и сказал:

– Навернулся с лестницы. В школе.

– Кувыркался по всем пролетам? С верхнего этажа до подвала, что ли?

Я потянулся за полотенцем, но движение выдало боль. Андер заметил. Конечно, заметил. Он все замечает.

– Было темно, не увидел ступеньку. Какая тебе, собственно, разница?

– В нашем доме кто-то выглядит как боксерская груша. Это привлекает внимание, – он посмотрел на меня с тем разочарованием, которым смотрел всегда, и видел не брата, а очередную проблему, которую нужно решить по инструкции. – Тебя избили.

– Поздравляю, Шерлок. Теперь можешь идти.

– Назови имя, и я уйду.

– А что ты сделаешь? Составишь протокол? Выпишешь штраф за неправильное падение с лестницы?

– Это не шутка.

– Меня никто не трогал.

– Ты врешь. И врешь плохо. Даже не пытаешься говорить убедительней.

– Это личное.

– Личное заканчивается там, где начинаются побои.

– Ты не понимаешь.

– Тогда объясни.

В других обстоятельствах я бы попытался. Если бы это была простая драка, или несчастный случай, или что-то, что можно уложить в несколько понятных слов. Но сегодня я не собирался ничего объяснять. Иногда вина и невиновность так переплетаются, что их уже не разделить. Ты одновременно и жертва, и причина. Это как быть одновременно поджигателем и тем, кто оказался в горящем здании. Ты чувствуешь жар пламени на коже, задыхаешься от дыма – но ты же и чиркнул спичкой. Невозможно объяснить копу, тем более такому, как Андер за что муж моей учительницы вдруг возненавидел меня. Он начнет раскручивать этот клубок, и первым же витком нитки задушит Рейчел.

– Хорошо, – он улыбнулся, поняв, что ничего нового от меня не услышит. – Не знаю какой к тебе требуется подход, но я его найду. И в следующий раз, пожалуйста… – он развернулся спиной ко мне и вышел, – запирай дверь в ванную.

21

Иногда злость приходит не в тот момент, когда это было бы очевидно. А в тот, когда видишь, что с человеком все в порядке, худшее не случилось и ты готов ощутить облегчение. Но вместо этого – будто наносят удар в живот.

Я увидел Рейчел. Она была цела. Разговаривала и кивала.

Это была не злость за то, что она жива. Ради бога, конечно же, нет. Пока она могла быть жертвой, моя собственная боль не имела права голоса. Но осознание того, что она в порядке, внезапно дало моей памяти разрешение вернуться к тому, что случилось со мной вчера.

Я стоял в школьном коридоре и смотрел на нее, пока она разговаривала с директором. Рейчел обернулась, увидела меня, что-то сказала Фоксу и пошла в мою сторону. Лицо ее в мгновение стало серьезным.

– Что он сделал с тобой? – спросила она шепотом.

– Ничего такого, чего бы я не заслужил.

– Прости меня.

– За что? За то, что у тебя есть муж? Так это надо у него прощение просить.

– Формально мы еще не женаты.

– Между нами больше ничего не будет.

Она как будто не расслышала моих слов и продолжила:

– Мне страшно. Я не могу вернуться домой. Сегодня точно нельзя. Я не знаю, что он может сделать.

– Тогда не приходи.

– Кристиан!

– Просто не иди домой и все.

– Тогда куда мне идти?

– Не знаю. Сходи в кино, в кафе, к подруге. Куда угодно. Погуляй по ночному городу. Это не мои проблемы. Вся эта ситуация нездоровая. Я не хочу больше в этом участвовать. Надеюсь, вы с ним разберетесь без моего участия.

– Кристиан, пожалуйста. Мне некуда идти.

– Ты хоть на секунду задумывалась о последствиях? Его это только больше разозлит, ты же понимаешь? Ты хочешь, чтобы мы оба сегодня ночевали в больнице?

Она покачала головой.

– Тогда сходи в гостиницу и сними номер. У тебя есть деньги?

Она кивнула.

– Вот и все, проблема решена. Одна ночь в номере с телевизором и мини-баром. Это лучше, чем то, что ждет тебя дома. И определенно лучше, чем то, что ждет нас обоих, если мы продолжим общаться.

– Мне нужна помощь только сегодня. Рауль быстро взрывается, но также быстро остывает. Завтра он сам начнет просить прощение.

– Прекрасно. Значит, к утру ты уже будешь в полной безопасности. Это единственное, что я могу тебе предложить.

Оставив ее одну в том же коридоре, я не испытывал тревоги: передо мной была взрослая и самостоятельная женщина. У нее твердый характер, и она сама со всем справится. Рейчел не из тех, кто будет плакать в углу. Я был абсолютно уверен, что она легко разберется без моей помощи. У меня даже сомнений не было.

По расписанию как раз начиналась физика, поэтому я просто пошел на урок. Спустился по лестнице с третьего этажа на первый, нашел нужный кабинет и зашел внутрь. Было тихо и пусто – я пришел раньше всех. Сел на свое место, положил учебник на парту. На телефон мне пришло сообщение, я сразу понял кто это.

Вентура: Есть минутка поболтать?

Я: Нет.

Вентура: Проблемы в личной жизни?

Я: Откуда ты знаешь?

Вентура: У тебя на лице написано.

(Пауза 30 секунд)

Вентура: Давай сыграем в игру? Я задаю вопрос – ты отвечаешь честно.