Комнаты за стенкой

— А за мной что?

— За тобой тридцать девять метров, которые тебе Лапин написал.

— Там кухня шесть.

— У тебя сейчас кухня шесть.

— Сейчас у меня ноль!

Полный голос в девяти метрах не поместился. Правое ухо заложило, под ключицей толкнуло изнутри. Звук прошёл фанеру насквозь, и в зале сразу тронулось: пружина под чьим-то весом отпустила, диван доиграл её одной долгой нотой.

Ольга встала в проёме. Полотенце на плече, руки красные до середины предплечья, с мокрым блеском, и с мизинца в пол набиралась капля.

— Так. — Порог она не перешла, одна нога осталась за ним. — Я всё слышала.

— Иди отсюда.

— Нет уж, Ира. Ты сюда одна пришла, в перерыв, когда я на работе должна была быть, — а я отгул взяла. Удачно, да?

— Я пришла к отцу.

— Ты пришла, пока меня нет.

Ладонь легла на пакет сверху — тем самым движением, которым Лапин накрывал свой лист.

— Я пришла сказать то, что говорила при всех.

— При всех ты говорила «две комнаты». Здесь ты говоришь «кабинет и зал». Это другое, Ира. Это весь второй этаж, если бы он у нас был.

— Это тридцать девять метров, которые мне уже посчитали.

— Тебе посчитали тридцать девять, а с кладовкой и сорок четыре выходило. А ты теперь просишь сверху ещё и тут. Чтобы и в новой тридцать девять, и тут кабинет под Катю, пока оформляют. Я угадала?

Под воротником у Ирины дважды дёрнулась жилка.

— Угадала, — сказала Ольга. — Я по лицу вижу. Ты тридцать лет этим лицом у нас в семье просишь.

— Девочки.

Со стороны кухни пришла Нина Сергеевна, и пришла с чайником, потому что руки у неё не умели приходить пустыми.

— Я чай поставила.

— Мам, не сейчас.

— Ольга.

— Я сказала: не сейчас. — И сразу, сестре, поверх материнского: — Я в столовой с шести. Я котлы таскаю. Моему двадцать два, он на раскладушке, и он на ней с десяти лет, и он на ней женится, если так дальше пойдёт. Мне дали тридцать два. Раздельные. Ты знаешь, что Лапин сказал? Если тебе сорок четыре — у меня двадцать восемь и смежные. Из моих метров твои пять.

— Я от сорока четырёх отказалась.

— Ты не отказалась. Ты их не взяла, потому что за кольцом. Ты сюда пришла взять те же пять метров с другой стороны.

Чайник встал на самый край газеты. Донышко легло на лист, и под ним пошёл ободок — бумага потемнела и обвисла.

— Я помогала, — сказала Ирина. — Я. Кто маму в двадцать первом в больницу возил? Кто отцу давление мерил каждое утро два года, когда он после второго инфаркта? Кто из аптеки таскал всё, чего в поликлинике нет?

— Ты.

— Вот.

— Ты, Ира. И ты это сейчас в счёт поставила. Вслух. При них.

Рот у Ирины открылся и ответа не нашёл, и в эту секунду у соседей вода в трубе дошла до плинтуса и стихла.

— Я не ставила.

— Поставила. Я слышала.

— Девочки, у меня чай...

— Мам!

Это сказали обе, одновременно, обе — не глядя на неё, обе — в сторону друг друга.

Руки у Нины Сергеевны стали пустые. Правая нашла левую и сомкнулась на кисти, выше косточки, и держала.

Спор вышел в коридор сам, без шагов: сначала голоса, потом Ольга отступила к вешалке, потом за ней двинулась Ирина, и чьё-то бедро задело коробку «зимнее», и коробка пошла по мокрому углом и встала. Фразы легли поверх друг друга, в два слоя, и в этих двух слоях ни одной паузы не оставалось — ни для матери, ни для кого.

— ...двенадцать лет на кухне...

— ...а я за шифоньером, и света нельзя...

— Девочки, — сказала Нина Сергеевна из проёма кабинета, и этого никто не услышал, потому что в коридоре были два голоса и ни одной тишины между ними.

Пакет из аптеки остался на столе, надписью вверх, и с табуретки надпись читалась целиком: четыре строки, первая обведена дважды, а под ней — «каб. + зал, временно, до оформл.».

Створка пошла на себя. Плеча на это снова не хватило, потребовались обе руки, и за эти две секунды в щель прошли ещё две фразы, обе с цифрами.

Язычок провернулся.

Со стороны коридора крикнули ещё раз, уже без слов, и крик ушёл на лестничную площадку: там открыли входную, и там заплакало железо петли.

На газете стояли круги от стакана, три, один поверх другого. Под чайником обод уже подсох. Пакет Ирины сдвинулся на ладонь, и из-под него вышел край домовой книги, а из-под книги — сложенный вчетверо лист.

Бумага раскрылась по сгибам сама, без усилия: эти сгибы она знала.

Жилищная комиссия при исполкоме. Восемьдесят девятый.

Третья строка под пальцем шла слева направо до скобки, и в скобке стояли три имени с годами рождения, и первым стоял год Ирины. Ей было пятнадцать. Пятнадцать лет, и она вписана в этот лист как получатель, как пятая часть той площади, в которую её потом поставили за шифоньер.

Поперёк верхнего поля — собственный нажим, продавленный до обратной стороны, четыре слова. И дата снизу: две тысячи девятый.

Третья строка прочиталась в третий раз и в третий раз не изменилась.

Палец сошёл со скобки и вернулся к началу строки. Пятеро. Пятеро, на которых эту площадь выделяли, — и первой в строке та, которую тридцать лет ставили за шифоньер и четыре раза выпускали обратно в коридор.

В коридоре хлопнула входная, и петля дотянула свою ноту до конца.

Лист лёг в середину стола, на чистое место между кругами, и ничем сверху не накрылся.

Потом со стола сдвинулся аптечный пакет Ирины и встал рядом, надписью вверх.

Два листа легли параллельно, кромка к кромке — наряды перед подписью.

За фанерой вернулась от двери Нина Сергеевна и остановилась в метре двадцати, и половица под ней не скрипнула: ступня сразу нашла сухое место у стены.

— Нина.

— Я тут.

— Завтра позови их. Всех. — Ладонь легла на старую бумагу и не прижала её, только накрыла. — И Лапина позови.

С той стороны ответили не сразу.

— Хорошо.

Ладонь поднялась. Лист остался лежать лицом вверх, и свет от лампы прошёл сквозь пробитые машинкой «о».

Деньги Виктора

Глава 8. Деньги Виктора

Лампочка на площадке между третьим и четвёртым горела через проволочную сетку, и сетка клала на стену ромбы.

Ольга стояла на верхней ступеньке, спиной к перилам, и в руке у неё был пакет с хлебом. Хлеб через целлофан отдавал тепло в ладонь.

Со второго поднимался Виктор, в куртке, с телефоном у бедра, и телефон светил ему в штанину синим.

— Стой.

— Что.

— Стой, я говорю. — Пакет перешёл в левую. — Ты откуда знаешь, что он привёз три адреса?

— Мне Ирка сказала.

— Ирка узнала в субботу. А ты в пятницу у меня на кухне сказал: «Рудневская». Я помню, Витя. Ты сказал «Рудневская», и я тогда не поняла, а теперь поняла.

Телефон погас сам. В темноте на площадке стало слышно, как у кого-то за дверью идёт телевизор, и слышно было только нижние частоты, без слов.

— И что.

— И то, что ты с ним уже говорил. Отдельно. До всех.

Ботинок стал на верхнюю ступеньку не весь, половиной подошвы, и песок под рантом хрустнул.

— Я ему звонил. Один раз. Спросил, сколько живыми и когда. Это теперь преступление?

— Ты спросил «когда».

— Да, когда! Мне срок нужен был!

Голос ушёл вверх, в шахту лестницы, и оттуда вернулся в два слоя, и на четвёртом у кого-то щёлкнул замок и не открылся.

— Тише ты.

— Сама начала.

Хлеб в пакете осел, и целлофан внутри хрустнул от того, что ладонь сжалась.

— Зачем тебе срок, Витя.

На этот вопрос не ответили ни в среду на кухне, ни в субботу при всех, и каждый раз вместо ответа выходили те же четыре слова: «мне надо знать срок».

Снизу по лестнице пошли шаги — ровные, через ступеньку, с коротким трением подошвы на повороте. Лапин остановился на третьей снизу, с кепкой в руке.

— Добрый вечер.

Оба замолчали сразу, как замолкают на кухне, когда входит мать.

— Я к Алексею Петровичу. Не в кабинет, — сказал он. — На кухню, если пустят.

— Сергей Юрьевич. — Ольга переложила хлеб обратно в правую. — Скажите мне одну вещь. Он вам звонил?

Кепка дошла до перил и легла на них козырьком вниз.

— Звонил.

— Один раз?

— Четыре.

Воздух в подъезде был с цементом и сыростью с четвёртого этажа.

— Я отвечаю на звонки всех, кто есть в этом расчёте, — сказал Лапин. — Мне Ирина Алексеевна звонила трижды, вам я сам звонил в среду насчёт раздельных. Это не сговор. Я спрашивал: сумму и сроки я называю при всех, и я их назвал при всех — восемь девятьсот и два восемьсот. Ничего другого Виктору Алексеевичу я не сказал ни по телефону, ни здесь.

— А про Рудневскую?

— Про Рудневскую я сказал в субботу, на кухне, при шести людях.

— Он сказал в пятницу.

Пальцы Лапина сошлись на перилах, и перила отдали холодом.

— Тогда это он откуда-то узнал сам, не от меня.

— Я в интернете посмотрел! — Куртка на Викторе пошла звуком — брезент о брезент, и ключи в кармане стукнули трижды. — Я водитель, я весь город знаю! Там дом сдали в прошлом году, он один такой у нас в десяти минутах. Что я, посчитать не могу?