Комнаты за стенкой

Рен Вольский

Комнаты за стенкой

Осмотр

Глава 1. Осмотр

Риэлтор сняла туфли у двери, потому что в прихожей уже не осталось места для обуви. Между шкафом и старой вешалкой стояли детские сапоги с присохшим песком на рантах, мужские ботинки с развязанными шнурками, тапочки Нины Сергеевны и картонная коробка с надписью «зимнее», выведенной маркером поверх старой надписи «посуда». Угол коробки выпирал в проход. Перенеся вес на одну ногу, риэлтор обогнула её бедром, и шов юбки коротко тренькнул.

— Тут всегда так? — спросила она в пустоту коридора.

Алексей Петрович сидел в своём бывшем кабинете у окна и считал.

Семь шагов от двери до плиты. Девять от плиты до кухонного окна, если идти не задевая табуретку. Эти числа держались в нём так же, как длина пролёта между четвёртым и пятым цехом, и ими он обмерял всякого, кто входил в квартиру. У риэлтора вышло шесть шагов и остановка — короткий шаг, значит, пойдёт по квартире медленно, будет трогать стены.

Над его головой висела фотография завода: длинный корпус, две трубы, люди в первом ряду в одинаковых пиджаках. Под фотографией лежала табличка с его именем, привезённая с торжественного собрания. В углублениях букв скопился серый налёт на латуни.

Перегородка между кабинетом и большой комнатой была собрана из двух листов фанеры на деревянном каркасе. Ставил он её сам: дрель грелась, стружка сыпалась в ботинок. За этой фанерой голоса не глохли, а делались только тише и отчётливее — мембрана, а не стена.

— Четыре двадцать на три десять, — сказал мужской голос. Голос чужой, спокойный, из тех, что не поднимаются выше нужного. — Окно на юг.

— Это зал, — ответила Ирина. — Тут мы телевизор держим.

— Полы скрипят у двери. Лаги.

Шаг. Ещё шаг. Половица у порога большой комнаты прогнулась под чужим весом и щёлкнула прежним хозяйским щелчком, выученным за двадцать лет.

Нина Сергеевна убрала с кухонного стола хлебницу, чтобы освободить место, хотя никто не просил. Руки у неё знали эту работу без неё. Столешница протёрта, тряпка повешена на край мойки, и сама она отступила к холодильнику. Оттуда её не было видно из коридора.

— А тут что? — Голос риэлтора встал прямо у фанеры.

— Ну это так, — сказала Ирина. — Отгородили когда-то. Папа тут сидит.

— Сколько метров?

— Девять. Или десять. Там же окно есть, полноценное.

— Значит, отдельная комната фактически. — Пауза. Шелест бумаги. — Мне это нужно в описи как комнату. Так площадь считается, а не ощущение.

— Считайте как хотите, — сказала Ольга. — Всё равно пустая стоит.

В кабинете было тихо. Алексей Петрович вцепился обеими ладонями в край подоконника. Краска шелушилась, и один лепесток отошёл у него под ногтем. Этот лепесток он и разглядывал: белый сверху, под ним второй слой, голубой, под голубым дерево цвета хлебной корки. Три слоя. Три ремонта. Голубой слой появился в год, когда кабинет пах олифой; белый — неизвестно когда.

В висках пошёл пульс пятого этажа: высокий, быстрый, без остановки.

— Я вот о чём, — продолжала Ирина, и голос её стал ровнее, деловитее, тот самый голос, каким она в аптеке объясняет, что аналог дешевле. — Если мы делим, то надо по-честному. У меня дочь, у дочери двое. Мы четверо в одной комнате. Четверо. Кроватка стоит у шкафа, и чтобы шкаф открыть, надо кроватку откатить.

— А я с сыном где живу, в кино? — сказала Ольга.

— Твой сын уже взрослый мужик.

— Спит на кухне, на раскладушке. Утром я её складываю и ставлю к батарее.

Чайник на плите начал подвывать. Нина Сергеевна сняла его раньше, чем он закричал, и поставила на деревянную дощечку. Донышко зашипело, впечаталось в дерево. Ладонь она подержала над паром дольше, чем нужно, и убрала.

— Девочки. — Блокнот у риэлтора зашелестел, страница легла на страницу. — Давайте я скажу, как это выглядит со стороны покупателя. Три комнаты и выгородка. Прописаны шесть человек, живут больше. Чтобы Сергей Юрьевич вообще стал считать, нужна схема, кто куда уходит. Иначе это не объект, это спор.

— Схема простая, — сказала риэлтор. — Супругам оставляем маленькую комнату, ту, что во двор. А кабинет — Ирине. Четыре человека, им метры нужнее.

— Кабинет Ирине, — повторила Ирина за ней, и повторила так, будто читала свою фамилию в чужой описи, в готовой графе. — Да. Кабинет Ирине.

— Тогда покупателю будет проще договориться со всеми.

Лепесток краски оторвался от рамы и лёг на газету. Подоконник отпустил ладони с лёгким присасывающим звуком.

Колено подвело на половине движения. Спинка стула вошла в руку, холодная, лаком залитая, и две секунды держала весь вес. Синеватые жилы под кожей тикали вразнобой — не возраст, другое. Дверь кабинета, разбухшая от сырости, подалась только со второго толчка плечом, и толчок отдался в лопатку.

В коридоре стояли четверо. Риэлтор без туфель, в чулках, на пол ладони ниже, чем была в прихожей. Ирина у вешалки, руки сложены под грудью. Ольга в проёме кухни, одна нога за порогом. И мужчина лет сорока с небольшим, в серой куртке, с телефоном в опущенной руке — у перегородки, глазами не на людей, а на стык фанеры и потолка.

— Кому это оставить? — сказал Алексей Петрович.

Все звуки в квартире встали на место: капель из смесителя, лифт за стеной, голос из телевизора у соседей.

— Алексей Петрович, здравствуйте. — Папка под пальцами риэлтора выровнялась. — Мы ничего не решаем, мы смотрим.

— Вы смотрите мою квартиру и говорите, в какой комнате я буду доживать. Кто вам разрешил?

— Пап, не начинай, — сказала Ирина.

— Я не начинаю. Я спрашиваю. — Поворот к ней вышел медленным, шея ответила тупой болью от третьего позвонка вниз. — Ты стояла у этой стенки и говорила про мой кабинет. Я сидел с другой стороны. Два листа фанеры, Ира. Два листа общей толщиной четыре миллиметра. Ты это понимала?

Подбородок у Ирины пошёл вверх. На шее, под воротником кофты, часто дёргалась жилка.

— Я слышала тебя за стенкой.

Телефон ушёл в карман серой куртки. Половица щёлкнула под шагнувшим вперёд мужчиной.

— Лапин, Сергей. — Руку он подал первым, и эту руку Алексей Петрович принял, потому что руку подавали, а не комнату отбирали. Ладонь сухая, мозоль под указательным — руль или инструмент. — Я покупатель. Возможный.

— Возможный.

— Я вашу квартиру смотрю первый раз. — Голос Лапин держал низко и ровно, укладывая его в полтора метра коридора. — И первый раз слышу, кому что отдают. Это не моя схема.

— Но вам она удобна.

Молчание растянулось на три капли из смесителя. Над плечом Лапина, в проёме кухни, Нина Сергеевна протирала уже протёртый стол, и тряпка шла по одному и тому же кругу.

— Мне удобна квартира целиком, — сказал он. — Целиком её можно купить, только если все жильцы заранее согласны, куда переезжают. Все. Не трое из шести. Это не моя доброта, Алексей Петрович, это условие сделки. Без вашей подписи я не куплю ничего.

— Вот и не купите.

— Пап. — Ольга переступила порог и встала рядом с сестрой, хотя секунду назад они делили ту самую раскладушку.

— Я не продаю квартиру. — Голос вышел ровным, без нажима, и от этой ровности у Ирины дрогнули плечи. — Ни целиком, ни комнатами. Ни сегодня, ни в следующую пятницу, когда вы снова приведёте мне в коридор людей в чулках.

Риэлтор заговорила про рынок, про то, что дом поставят в программу, что потом условия будут хуже. Слова шли мимо, сухим шелестом, остывающей радиопомехой. Коробка «зимнее» выпирала углом в прихожей, дно у неё размокло и темнело полосой. От коробки до двери кабинета — одиннадцать шагов. Все одиннадцать сегодня прошли без него.

— Алексей Петрович, — сказал Лапин, — я вас услышал.

— Хорошо.

— Я приду ещё раз. С оценкой. — Кепку он снял с вешалки, но на голову не надел, держал в руке, мял козырёк. — И прошу об одном. Соберитесь всей семьёй и поговорите между собой. Один раз, без меня и без риэлтора. Вы сейчас торгуетесь не со мной.

Обувался он в прихожей на одной ноге, придерживаясь за ту самую коробку; картон подался, что-то внутри сместилось с мягким стуком. Риэлтор разыскивала свои туфли и выудила их из-под детских сапог, стряхнула с каблука налипший песок. Дверь закрылась. Лифт пошёл вниз, тросы загудели в шахте, и гул ушёл в пол, в тапки, в кости стоп.

Никто не разошёлся.

В кабинете он сел и дверь за собой не закрыл: створку надо тянуть на себя плечом, а плеча на это уже не хватало. Фотография завода висела криво — на миллиметр, не больше, и этот миллиметр теперь стоял перед глазами первым.

За фанерой снова налили воды в чайник.

— Девять метров, — сказала Ирина тихо. — Девять метров под фотографию и табличку.

— Ты при нём это сказала.

— А когда говорить? Он там сидит с девяносто какого года.

— Ир.

— Ему семьдесят восемь. — Шорох отодвигаемой табуретки. — Я не про плохое. Я про то, что он один решать не сможет. Надо нам сначала между собой, а потом уже с ним. Витьку позови.

— Он с рейса в восемь.

— Значит, в восемь.

Две чашки встали перед ними, третью Нина Сергеевна себе не взяла. Она опустилась на край табуретки у холодильника, в то место, которого из коридора не видно, и сложила руки на коленях. Мотор холодильника дрогнул и пошёл работать ей в спину.

За тонкой стенкой считали шаги.

За тонкой стенкой

Глава 2. За тонкой стенкой

Обувь в прихожей стояла так, как её оставили: детские сапоги носками в стену, мужские ботинки врозь, один завалился на бок. Нина Сергеевна опустилась на корточки у шкафа, и колени отозвались двумя короткими щелчками, левое громче.

Сапоги — на нижнюю полку. Песок с рантов ссыпался в ладонь, сухой, с мелкими камешками. От ботинок Виктора тянуло бензином и резиновым ковриком; ближе к двери их нельзя — всякий входящий зацепится за торчащее голенище. Шнурки прошли в язычки. Сорок лет Нина затягивала их одним и тем же узлом.

Коробка «зимнее» села дном в натаявшее с чужих туфель, картон размок и стал хлебным мякишем. Одной рукой не поднять — две руки заняла целиком, и угол ушёл в живот под рёбра. На шкаф не поставить: высоко. Под вешалку — там зимняя обувь. Коробка вернулась на прежнее место, только повёрнутая другим боком.

Тряпка нашлась в мойке. Пол вокруг — насухо, вода из тряпки — серая от песка.

За фанерой Ирина включила телевизор и тут же убавила.

— Четыре двадцать на три десять, — донеслось оттуда её голосом.

— По документам, — сказала Ольга.

Тряпка легла на край мойки, расправленная вдоль. С кухни голоса шли яснее, чем из коридора: фанера отдавала их вверх, под потолок, и оттуда они падали на плиту, на кастрюли, на шею сзади.

Зал. Там стоит их стенка с посудой, туда через зал ходят все, кто идёт в кабинет и в маленькую. Двадцать лет Алексей проходит по залу мимо телевизора, и всякий раз кто-то убирает ноги с пути.

Чайник ещё хранил тепло от прошлого раза. Воды до второй заклёпки, конфорка на средний. Газ занялся с третьего щелчка.

— Мам, иди к нам, — позвала Ольга.

— Я тут.

Шага в проём не вышло. Между холодильником и столом ровно столько места, чтобы стоять, и это место стало её с тех пор, как кухню заняли всерьёз: сначала Виктор с бумагами, потом раскладушка Ольгиного сына, которую складывают и ставят к батарее.

— Я к чему веду. — Голос Ирины приблизился к стенке. — Нас четверо. Я, Катя, два пацана. Один спит с Катей, второй — у шкафа, в кроватке. Чтобы шкаф открыть, кроватку надо откатить, а она со спящим ребёнком. Это не жалоба. Это каждый вечер.

— Я поняла.

— Ничего ты не поняла. У тебя Сашка один и ему двадцать два.

— Он на раскладушке, Ира. На кухне. Утром я её складываю, ставлю к батарее, протираю стол, потому что он на этом стол пьёт чай. Двенадцать лет. Я тоже отдельного не видела никогда.

— У тебя один.

— У меня один и у меня ни метра.

Ладонь легла на чайник сбоку, где эмаль была ещё тёплой, и держалась, пока тепло не стало горячим.

— Девочки.

Нина сказала это из кухни, в проём. Голос вышел тише, чем нужно: она привыкла не перекрывать чужих.

— Кабинет нужен отцу.

Пауза вышла короткая, в один шаг Ирины по скрипнувшей половице.

— Мам, никто не говорит, что не нужен.

— Ты вчера говорила про девять метров.

— Я говорила, что девять метров — это комната. По документам комната. — Шелест: страница, или бумажный пакет из аптеки, Ирина всегда держит в сумке пакеты. — Если её считать как комнату, объект дороже. Это нам выгодно. Всем выгодно.

— Выгодно.

— Мам.

Вода в чайнике пошла первым звуком, низким.

— Он там с девяносто третьего, — сказала Нина Сергеевна. — У него там фотография.

— Фотографию можно повесить где угодно.

Кран открылся и закрылся сразу. Чашка, сполоснутая минуту назад, прополоскалась второй раз.

В зале заговорили заново, и уже о другом.

— Стенку всё равно не повезут, — сказала Ольга. — Она не разбирается, ей сто лет.

— Стенку на свалку. Там только посуда нужная, сервиз бабушкин.

— Сервиз.

— Я про то, что стенка метр с лишним по стене жрёт. Если её убрать, тут диван встаёт свободно.

— Какой диван, Ир, тут папина стенка.

— Я говорю: если убрать.

Шаги. Стук костяшками по дверце — так пробуют, пустая полка или нет. В левой нижней дверце стенки стояли зимние банки, в правой лежали скатерти, которые не стелют, потому что стол всегда занят; её собственные руки перекладывали их в прошлом октябре, и сгиб на верхней лёг тогда наискось.

— А кровать родителей куда?

— Кровать разбирается. Там болты.

Болты крутил Алексей в год, когда привезли. Одного с тех пор нет, вместо него шуруп, и угол качается, если лечь резко.

Чайник закричал. Снять его успела раньше крика — и всё равно крик прошёл сквозь зубы, сквозь кость за ухом, выше к виску. Дощечка приняла донышко с шипением. Пар встал в лицо и лёг на щёки плёнкой.

Три чашки на стол. Четвёртая подержалась в руке и ушла назад в шкаф, на своё кольцо пыли.

В проёме стояла Ольга.

— Мам, ты чего тут одна.

— Чай.

— Я и говорю, иди к нам.

— Мне тут удобнее.

— Тут даже стула нет нормального. Табуретка одна.

— Мне хватает.

Две чашки Ольга унесла. Третья осталась на столе, а Нина Сергеевна села на табуретку у холодильника. Мотор включился и пошёл работать в спину, в левую лопатку, мелко, ровно; к этому привыкают за неделю и уже не отвыкают.

Фанера напротив. От табуретки до фанеры метр двадцать. По ту сторону, чуть левее, стоит его кресло — это она знала по звуку, по тому, откуда ночью идёт кашель. Тогда рука ложится на фанеру: рукой слышно лучше, чем ухом.

— Значит, так, — сказала Ирина за стенкой. — Я две. Кабинет и зал, или новая квартира на четверых. Ольге — на двоих. Витьке деньгами, он сам просил.

— С чего это я на двоих, а ты на четверых получаешь большую.

— Потому что нас четверо, Оля. Это арифметика, не подлость.

— Арифметика. У тебя всегда арифметика, когда тебе надо.

Замок в прихожей щёлкнул. Виктор принёс с собой уличный холод и бензин, стянул один ботинок и остался в нём, боком, на полшага от порога — поза человека, который не собирался оставаться.

— Ну? — сказал он от двери. — Чего тут было.

— Было, — сказала Ирина. — Папа всем отказал.

— Отказал.

— При риэлторе и при покупателе. Сказал: не продаю, ни целиком, ни комнатами.

Половица у порога щёлкнула под Виктором дважды. В кухню он заглянул на ходу.

— Мать, чай есть?

— Есть.

Налил сам, выпил стоя у стола, двумя глотками, и ушёл обратно. Чашка осталась рядом с её чашкой. На дне кружок заварки.

— Так, — донеслось из зала. — А покупатель что.

— Покупатель сказал: нужна схема. Кто куда уходит. Все шестеро.

— Все шестеро.

— Он так сказал. Без подписи отца он ничего не купит.

Пауза. Телевизор убрали совсем, и в эту тишину вошёл сверху долгий скрежет: соседи волокли по полу что-то тяжёлое, и звук шёл не из потолка, а из зубов.

Чашка Виктора встала в мойку. Вода пошла тонкой струёй, чтобы не шумела, и заварка поползла по стенке коричневыми точками, собралась у трещины, остановилась.

Пора было сказать.

Сказать надо было так: подождите. Не сегодня и не вчетвером. Отец сидит за фанерой и слышит всё, что вы говорите, слышит про стенку, про болты, про девять метров; и я сижу за той же фанерой и тоже всё слышу, двадцать лет слышу, и утром, и ночью, и когда у вас гости, и когда вы ругаетесь, и мне негде не слышать.

Она вытерла руки о полотенце на дверце и вышла в проём.

— Дети.

Три лица повернулись к ней. У Ирины на шее под воротником дёргалась жилка. Ольга сидела на подлокотнике. Виктор стоял в одном ботинке и смотрел в телефон.

— Не надо сейчас, — сказала она. — Давайте все вместе потом. Когда отец выйдет.

Ирина кивнула первой.

— Конечно, мам. Все вместе.

— Я прошу.

— Мы и говорим: все вместе. Мы же не решаем. Мы прикидываем.

— Хорошо.

Она постояла ещё, держась за наличник. Пальцы нашли место, где краска стёрта до дерева — там, где держатся все, кто входит.

— Чайник свежий, — сказала она и вернулась на кухню.

На табуретку она села не сразу. Сначала протёрла стол. Потом сняла с полки хлебницу и поставила обратно.

— Ладно, — сказал Виктор за фанерой негромко. — Я вот что думаю. Нам сначала между собой надо. Втроём.

— Без папы? — спросила Ольга.

— С папой — это сразу крик и всё. Он один не решит, вы же видели. Ему семьдесят восемь. Мы сначала между собой договоримся, чтобы одну бумажку ему принести, а не три.

— А мама?

Тишина заняла две капли из смесителя.

— Мать с ним, — сказал Виктор. — Мать как он скажет. Она сама сейчас сказала: все вместе. Значит, не против.

— Она сказала потом.

— Она сказала: все вместе потом. Мы потом и придём. Все вместе. С готовым.

— В пятницу тогда, — сказала Ирина. — У меня смена до четырёх.

— В пятницу.

Нина Сергеевна сидела на табуретке между холодильником и столом. Мотор работал ей в лопатку. Перед ней на столе стояла чашка, которую она себе налила, и чай в ней был ещё горячий, и пар шёл ровно вверх, не сворачивая, потому что на кухне не было никакого сквозняка — окно заклеено с октября, и заклеивала она сама.

На другой стороне фанеры, в метре двадцати от неё, скрипнуло кресло. Один раз, коротко.

Она положила ладонь на стенку.

Свободная комната

Глава 3. Свободная комната

Звонок вошёл в квартиру длинный, на две секунды дольше нужного: кнопку не отпускали, пока звонок не отозвался.

Открыла Ирина. С лестницы потянуло сыростью и цементом — на четвёртом кто-то третий месяц ломал стены, и пыль оседала на перилах мелким серым войлоком.

— Я ненадолго, — сказал Лапин. Папка у него была под рукой, тонкая, с загнутым углом. — С оценкой.

Куртка пошла на крюк, с которого съехала чужая сумка; сумку он поднял сам и надел обратно, поправив ремень так, чтобы тот не тёрся о чужой воротник. Ботинки остались у коробки «зимнее», расшнурованные до конца, шнурки заправлены внутрь.

— Папа дома, — сказала Ирина. — Он там.

— Я знаю.

До двери кабинета от коробки одиннадцать шагов. Лапин прошёл их семью.

— Алексей Петрович. Лапин. Я вчера обещал оценку, оценка есть. Мне нужно посмотреть вашу комнату изнутри. Пятнадцать минут, с рулеткой.

Из-за створки — ничего. Створка стояла прикрытой, но не до конца: щель в палец, и в щели темнела полоса обоев, вытертая до картона на высоте плеча.

Половица у порога прогнулась под весом гостя и щёлкнула.

Щель закрылась. Изнутри створку дёрнули за ручку, раз, другой — дерево разбухло и шло туго, — потом надавили плечом, и дверь встала в раму с глухим деревянным звуком. Повернулся язычок. В ладонь, прижатую к створке снаружи, толкнуло воздухом из щели, тёплым, с запахом бумажного клея.

— Пап, — сказала Ирина в створку. — Ну это же смешно.

— Ирина. — Лапин отступил от двери на полшага. — Не надо.

В зале на столе легли три листа. Ольга пришла из кухни с полотенцем на плече и села на подлокотник, подобрав под себя край халата. Виктор был уже здесь, с рейса, в куртке, и куртку не снимал. До этой минуты он сказал четыре слова, и все — про сумму.

— Вот оценка, — сказал Лапин, и ладонь легла на первый лист. — Объект целиком, девять миллионов двести, рублями, в первой строке. Второй лист — три варианта расселения, которые в эти девять двести влезают: первый — Ирине двухкомнатная, Ольге раздельные, Виктору деньгами; второй — Ирине трёхкомнатная, но тогда Ольге смежные и Виктору на четыреста меньше; третий — всем деньгами, жильё ищете сами. Третий лист — что не влезает ни в один вариант.

Третий лист был короче первых двух. В нём стояла одна строка: отдельная квартира для Алексея Петровича и Нины Сергеевны в этом районе, с этой школой под окнами. Миллион двести не хватало.

Ирина читала, ведя пальцем, и палец останавливался.

— Это что, — сказала она. — Это мне что, однушка.

— Двухкомнатная, тридцать девять. На четверых.

— У меня дочь и два пацана. Мы вчетвером в одной сейчас. Я прошу две комнаты. Не три, не четыре. Две.

— Тридцать девять — это и есть две.

— Там кухня шесть метров.

— Да.

Полотенце съехало у Ольги с плеча. Она подхватила его и перекинула обратно, и ткань оставила на коже влажную полосу.

— А я, — сказала она. — Я тут где.

— Вы и ваш сын — тридцать два, с раздельными комнатами. Или тридцать шесть, но смежные.

— Раздельные.

— Тогда тридцать два.

— Почему у неё тридцать девять, а у меня тридцать два?

— Потому что вас двое, а их четверо.

— Я двенадцать лет сплю в комнате, где он утром сворачивает раскладушку, — сказала Ольга, и слова пошли быстрее, короче, одно к одному. — Двенадцать. Я на кухне стол протираю, потому что он там чай пьёт. Я тоже не меньше нуждаюсь. Не делайте из меня ту, которой хватит.

— Я не делаю. Я считаю метры.

Куртка Виктора сошла с плеч одним движением и легла на стенку, на полированную крышку. Под ней на лаке вышло пятно, серое по краям, медленно сходящее к середине.

— Общая сумма какая, — сказал он.

Все листы были перед ним. Он на них не смотрел.

— Общая написана в первой строке.

— Я спрашиваю, сколько живыми.

— Витя.

— Что «Витя». Ир, ты свои тридцать девять выторгуешь, Оля свои тридцать два, а мне что, стены на память? Мне деньгами. Я спросил про сумму.

— Деньгами выходит два миллиона восемьсот, рублями, — сказал Лапин. — Если без вашей доли жилья. Возьмёте жильё — две четыреста из суммы уйдут в метры, на руки останется четыреста.

Цифра легла на стол и полежала. Сверху, у соседей, пошла вода в трубе — долгим низким ходом вдоль стены, от потолка к полу, и стихла в районе плинтуса.

— Это на окраине двушка, — сказал Виктор. — Без ремонта.

— Да.

— Понятно.

— Вам этого не хватит? — спросил Лапин.

Куртка вернулась со стенки на плечо, один рукав надет, второй повис.

— Хватит. Я уточнял.

Фанера за спинами держала всё: слова, стул, воду в трубе. В кабинете скрипнуло кресло — один раз, коротко, и сквозь перегородку этот скрип прошёл в лопатку сидящей Ольги.

Лапин повернулся к фанере и говорил уже туда, не меняя громкости, но выбрав направление.

— Я скажу один раз, чтобы потом никто не спрашивал. Я покупаю квартиру целиком или не покупаю. Целиком — это когда у меня на руках ваш порядок расселения, подписанный всеми, кто здесь живёт, с адресами и сроками. Не согласие собственника. Порядок. Семь взрослых, семь строк, семь подписей; за малолетних подписывает мать.