Комнаты за стенкой

— Это ваш лист, — сказал он Ирине. — И я в него не полезу. Я скажу теперь своё, один раз, и мы разойдёмся.

Четыре листа сошлись в один слой под его ладонью. Потом слой выровнялся об стол — три коротких удара кромкой, один за другим. На третьем у Нины сомкнулись зубы.

— Восемь девятьсот. Это граница. Из этой суммы жильё получает каждый — каждый, включая четвёртый лист. Просторного не будет ни у кого. Ирина Алексеевна, тридцати девяти метров вам мало, но сорок четыре есть только за кольцом, и это ваш выбор, не мой. Ольга Алексеевна, тридцать два раздельные — это потолок, при тридцати шести у вас смежные. Виктор Алексеевич, два восемьсот живыми — это если четвёртый лист остаётся, и два восемьсот это и есть ваша строка, а не «миллион двести свободный». Миллион двести свободным не станет никогда: он либо в двушке на Рудневской, либо в недостающих метрах, которых не хватит всё равно.

— То есть мы за них платим, — сказал Виктор.

— Нет. Вы за них не платите. Вы перестаёте получать то, чего тут никогда не было.

Соседи сверху включили воду, и труба пошла низким ходом вдоль стены, от потолка к плинтусу, и стихла. В тишине стало слышно, как чайник набирает первый шорох, и как под ним по-прежнему горит один венец из трёх.

— И последнее. — Лапин встал, и табуретка под ним скрипнула ножкой. — Я этот дом смотрел восемь раз, у меня по нему восемь квартир. Ждать я готов, но не бесконечно, и это не давление, Алексей Петрович. Вас в этой квартире пятеро взрослых, не считая детей, чьи места в расчёте уже учтены: вы, Нина Сергеевна, Ирина Алексеевна, Ольга Алексеевна, Виктор Алексеевич. Принесёте мне пять строк, по одной на каждого, — я куплю. Если вы будете торговаться друг с другом вот так, как сейчас, без правил, по кругу, — сделки не будет вообще: мне нужна одна цифра, а не пять.

— Значит, не будет, — сказал Алексей.

— Я вас услышал.

— Я не обсуждаю ваши расчёты. Я их не читал и не буду. — Он снял руку с наличника, и на стёртом месте остались четыре влажных пятна, которые начали сходить от краёв. — Нина, чай мне в кабинет.

Створка села в раму. Язычок провернулся. По полу с той стороны потащили табурет — короткими рывками, по полметра, с остановками.

— Пять строк, — сказала Ирина в стол.

Лапин обувался у коробки, придерживаясь за неё ладонью; картон подался, внутри что-то сместилось с мягким стуком.

— Пять, — подтвердил он с порога. — По одной на каждого, и в них те цифры, которые тут лежат, а не те, которые вам хочется. Принесёте другие — я их тоже посчитаю, но сумма от этого не вырастет.

Дверь закрылась. Лифт пошёл вниз, тросы загудели в шахте, и гул ушёл в пол, в тапки, в кости стоп.

На кухне остались четверо и четыре листа.

— Ир, дай сюда третий.

— Погоди.

— Я на него второй час смотрю через стол.

— Я сказала: погоди. — Ирина накрыла лист ладонью, как Лапин накрывал свой. — Тут две строки мои, и я их считаю.

— Твои, — сказала Ольга. — У нас тут всё уже твоё.

Виктор молча подвинул к себе четвёртый, короткий, и повернул его надписью к окну, и не сказал ничего, и это было хуже, чем если бы сказал.

Чай она заварила на три минуты, как он любит, и понесла в кабинет на блюдце, и блюдце держала двумя руками, потому что в одной тряслось. Створка не открылась: чашку он принял в щель, и щель была в ладонь, и в ладонь прошёл воздух с запахом бумажного клея.

— Поставь, — сказал он. — Иди.

Семь шагов обратно по коридору. В маленькой комнате кровать дала углом ход, на палец, когда она села.

Шкаф открылся. Папка стояла в глубине, за наволочками, корешком к фанере, — так её ставят, когда не хотят, чтобы брали. Рука дошла до неё с третьей попытки: сначала до простыней, потом до наволочек, потом за них.

Завязки развязались сами, тесёмка была старая и уже не держала узла. Сверху — домовая книга, квитанции в резинке, вкладыш в паспорт. Под ними, у самого шва, лист сложенный вчетверо, с мягкими сгибами, какие бывают, когда бумагу складывали один раз и больше не трогали.

Лист разошёлся по сгибам без сопротивления, и бумага пропускала свет так, что её собственный халат был виден сквозь пробитые «о».

Жилищная комиссия при исполкоме. Тысяча девятьсот восемьдесят девятый.

Третья строка: «...на семью Алексеева Алексея Петровича в составе шести человек...» И ниже, столбиком, с годами рождения: её имя. Фамилия. Полностью. И трое детей.

Шесть человек. Не один.

Поперёк верхнего поля, его рукой, тем же нажимом, каким он подписывал наряды: «Семье не показывать». И дата под надписью, его же рукой: две тысячи девятый. На двадцать лет позже самого письма.

За фанерой, в метре двадцати, стукнуло блюдце о стол.

На кухне считали дальше, и там шло «тридцать девять», «тридцать два», «миллион двести».

Бумага в руках пошла мелкой дрожью. Дрожала она сама, потому что была тонкая.

Тридцать пять лет он говорил «моя квартира». В коридоре, при детях, при риэлторе, минуту назад в проёме: «мою квартиру оценили». И никакой суммы нет, за которую он выйдет отсюда, — и все четверо на кухне слушали это как последнее слово, потому что говорить его было некому.

Палец прошёл по строке с её именем, слева направо, до года рождения, и дальше не пошёл.

Лапину нужно пять строк. Пятая — её.

Лист сложился обратно вчетверо, но в карман халата не пошёл: ладонь прижала его к груди, под косынкой, и бумага отдала теплом обратно.

Шесть человек. Второй в столбике — её имя, с годом рождения, до всякой продажи и всякого риэлтора. Что это даёт на бумаге у нотариуса — неизвестно; спрашивать придётся не у него и не на этой кухне. Но слово «моя» на этом листе не стоит нигде.

Два шага до двери кабинета. С той стороны блюдце съехало по столу и встало. Третий шаг не получился: подошва прилипла к линолеуму, к тому же песку от порога, и пятка пошла вбок.

На кухне считали «тридцать девять» и «миллион двести», и в счёте было четыре голоса из пяти.

Лист ушёл в карман халата, глубоко, под платок. Папка встала в шкаф корешком наружу — так её ставят, когда возьмут ещё раз.

Пятую строку Лапину принесёт она сама.

Первый скандал

Глава 6. Первый скандал

Лифт стих в шахте, и после этого в квартире остались четыре голоса и один замок.

Чашка на подоконнике кабинета была наполовину полной. Чай в ней остыл до комнатного за двадцать минут, и на поверхности встала плёнка, которая при наклоне чашки шла к краю целым куском.

За фанерой считали.

— Тридцать девять.

— Ир, он тебе сказал: тридцать девять это и есть две комнаты.

— Я читать умею. Я спрашиваю про метры, а не про комнаты. У меня на тридцати девяти четверо. Это по девять с чем-то на человека. У тебя на тридцати двух двое. Это шестнадцать.

— Так посчитай, сколько у меня сейчас.

— Сейчас у всех ноль.

Половица у порога кухни щёлкнула — кто-то встал, кто-то сел.

Табуретка под Алексеем Петровичем была высокая, из кабинета она не выносилась никогда. Правая нога затекала на этой табуретке за сорок минут, и сорок минут вышли. Перенести вес на левую получилось в три приёма: сначала ладонь на подоконник, потом стопа вбок, потом бедро. Под коленом пошло мелким током до самой пятки.

Фанера стояла в метре от лица. Она отдавала голоса не громче, а чище — выше по тону, с обрезанными низами, и каждое слово приходило на полвздоха позже, чем вдох говорящего.

— Пацаны у меня на одной кровати, — сказала Ирина. — Старший пинается во сне. Младший от этого просыпается в четыре. В четыре, Оля. Я в семь на смену.

— А мой на раскладушке.

— Твоему двадцать два.

— А моему тогда было восемь.

В чашке плёнка дошла до стенки и прилипла.

— Короче. — Это Виктор. — Вы про метры третий час. Я ещё раз: два восемьсот. Моя строка.

— Мы слышали.

— Нет, вы не слышали. Вы сказали «слышали» и пошли дальше про свои комнаты. А я вам говорю: два восемьсот и срок. Мне надо знать срок.

— Зачем тебе срок?

Пауза вышла длиннее, чем нужно для ответа. В эту паузу холодильник за стенкой включился и пошёл работать мелко.

— Затем.

— Витя.

— Я сказал: затем. Я что, отчёт должен писать?

Табличка под фотографией лежала лицом вверх. Латунь по краям держала блеск, а в углублениях букв стоял серый налёт, и указательный палец вытер первую букву фамилии до жёлтого, и под ногтем остался серый валик.

За фанерой Ирина сказала:

— Ладно. Я предлагаю так. Папина комната в опись как комната идёт, значит, объект дороже, значит, сумма больше. Эти деньги не с неба упали. Они с этих девяти метров.

— И что.

— И то, что девять метров работают на всех нас. Это уже не папин кабинет, Оля. Это общая семейная площадь. Она в общий котёл вошла.

Воздух в кабинете стоял с бумажным клеем и пылью с верхней полки.

Дверь разбухла от сырости и шла туго. Плечо вошло в створку на втором толчке, и створка вышла в коридор рывком, задев коробку с ботинками.

Четверо на кухне обернулись не одновременно: сначала Ольга у мойки, потом Виктор, потом Ирина, и Нина Сергеевна не обернулась совсем — она стояла между холодильником и столом, лицом к окну, и правая рука у неё была прижата к боку, к карману халата, и карман оттопырен углом.

— Общая, — сказал Алексей Петрович.

Проём он занял от наличника до наличника.

— Пап, я не в том смысле.

— В том. — Шаг один. — Ты сказала: общая семейная площадь. Произнесла целиком, не запнулась. Значит, думала раньше, не сейчас. Сколько раньше, Ира? Месяц? Год?

— Ты подслушивал.

— Я сидел у себя. Между нами четыре миллиметра. Я тебе это в среду говорил.

Жилка у Ирины под воротником дёрнулась.

— Тогда и слушай. Да, общая. Ты в неё сел в девяносто третьем и сидишь. Тридцать два года. А я в зале за шифоньером до двадцати двух.

— Я эту фанеру сам ставил. Дрель грелась. Стружка в ботинке.

— Я знаю, пап. Я тебе воду носила, когда ты ставил.

Стакан в руке Ольги опустился на стол, и вода в нём качнулась и встала.

— Хватит обоим.

— Нет, пусть скажет. — Виктор не встал. Куртка на нём была расстёгнута, и ключи в кармане брякнули, когда он откинулся на спинку. — Пап, вот по делу. Ты сказал «не продаю». Понятно. А он в коридоре назвал цену за всю квартиру — восемь девятьсот. Мы её на четыре строки и разложили, пока он лифт ждал. Она никуда не денется от твоего «нет». Так что мы не твою жизнь делим. Мы цифру делим.

— Цифру.

— Цифру, да.

— Моя квартира — это цифра.

— Твоя квартира — это восемь девятьсот, которые он сам сказал. Из них моих два восемьсот. Это моя строка по метрам, я её не с потолка взял.

Линолеум у порога был протёрт до войлока по шву. Пятка нашла этот шов и встала на него.

— Вы сидите за моим столом и считаете наследство при живом. Третий раз за неделю. Бумага у Ирины в пакете, у тебя в кармане ручка, у Ольги глаза на мойке, чтоб не смотреть. Я вам скажу коротко. Ничего не будет. Ни восемь девятьсот, ни два восемьсот. Я не подписываю. Без подписи он не покупает — он сам это сказал в коридоре, при вас.

— Пап, он восемь квартир смотрит.

— Пусть смотрит.

— Он возьмёт другую и уйдёт.

— Пусть берёт.

— И мы останемся где? — Ирина поднялась, и табуретка отъехала у неё из-под колен, стукнула о стенку, качнулась на двух ножках и встала. — Я останусь где? Пятнадцать лет, пап. Пятнадцать. Катя при мне, пацаны при мне, и ни один из них никогда не спал в комнате, где он один. А ты один. Тридцать два года один, за фанерой, с фотографией.

— Это моя фотография.

— Это девять метров под фотографию!

В мойке пошла вода — Ольга нашла кран на ощупь, боком ладони, и закрутила сразу, и в сливе ещё булькнуло два раза.

— Девочки.

Это сказала Нина Сергеевна, от окна, не поворачиваясь. Голос вышел тише, чем нужно.

— Мам, не сейчас.

— Ирина.

— Я говорю: не сейчас. Мы с папой разговариваем.

— Это и моя площадь.

Холодильник дрогнул и пошёл.

— Что?

— Это и моя площадь. — Нина Сергеевна повернулась всем телом, не опираясь ни на что. — Ты сказала: общая семейная. Хорошо. Тогда и моя тоже. Я в этой семье не кастрюля.

Пар от чайника встал прямо и упёрся в полку.

На второй фразе голос у неё поднялся и на третьей держался, и в наступившей после этого щели стало слышно, как у соседей сверху идёт вода в трубе — долгим низким ходом, с перехватом в середине.

— Мам, я про метры.

— Я про то, что вы четвёртый день говорите про комнату, в которой я сплю, и не спросили меня ни разу. Ни ты. Ни ты, Оля. Ни Витя. И отец не спросил.

— Нина.

— И отец не спросил, — сказала она ему в лицо и моргнула дважды, быстро.

В кармане халата при повороте тела повернулся угол, ткань натянулась, и под ней проступила кромка — ровная, картонная, с потёртым корешком.

Он сделал один шаг к ней — быстрее всех предыдущих.

— Что у тебя там.

Рука её легла на карман сверху, плашмя, и на тыльной стороне встали две жилы.

Пальцы вошли под её ладонь, прошли в карман до самого дна; халат натянулся на бедре косой складкой, и строчка на кармане треснула в двух местах с коротким сухим звуком — сначала одна нитка, потом сразу четыре.

Коричневым углом папка вышла наружу, за ней тесьма, за ней весь корешок, протёртый до картонной крошки, и крошка осыпалась ему на тыльную сторону кисти и осталась там.

— Отдай.

— Это моё.

— Это из моего шкафа. Из-под моих наволочек.

— Это документы на квартиру, Нина. Это не наволочки.

Ольга подошла на два шага и остановилась, вытирая мокрую руку о бедро, и на халате у неё осталось тёмное.

— Пап. Пап, ты что делаешь.

Папка перешла под левую руку, прижатая к рёбрам так, что рёбра её почувствовали углом; правая придержала тесьму, чтобы не развязалась на ходу.

С пустым карманом Нина Сергеевна стояла на том же месте, и правая рука у неё осталась там, где карман был полный, и пальцы на весу согнулись и разогнулись.

— Там моё имя, — сказала она.

На кухне ничего не двинулось.

— Там моё имя, Алексей.

— Там шесть фамилий, — сказал он. — Все одна и та же.

— Нет. Там имена.

Поворот. Четыре шага по коридору, и на третьем папка под рукой пошла вниз, и её пришлось подхватить снизу коленом и ладонью.

— Пап, стой, — сказал Виктор. — Что там за документы? Это ордер, да? Покажи.

— Ничего там нет.

— А чего ты тогда унёс?

Створка кабинета пошла на себя, и плеча на это не хватило: понадобились обе руки, и на эти две секунды папка встала на пол у плинтуса, углом. Угол сел в пыль и вынул из неё светлую лунку.

Створка пошла рывком и ударила в наличник так, что в кабинете дрогнуло стекло в рамке, а на кухне у кого-то брякнула чашка о чашку.

С той стороны тащили табурет — короткими рывками, по полметра, с остановками.

— Мам. — Это Ирина, уже тише. — Мам, что в папке?

— Чайник свежий, — сказала Нина Сергеевна.

— Мама.

— Я сказала: чайник свежий.

Телефон у Виктора пошёл в кармане, он посмотрел на экран и сбросил не глядя, а потом посмотрел ещё раз, и экран погас сам.

— Лапин, — сказал он. — Сообщение. «Документы проверю, вернусь, когда будет выписка». И всё.

— Когда?

— Тут не написано когда. Написано «вернусь».

Папка лежала на письменном столе, на газете, поверх трёх кругов от стаканов.

Тесьма была завязана двойным узлом, верхняя петля затвердела от пыли, и ногти нашли её не сразу. Левая петля пошла первой.

Внутри лежали слои. Домовая книга. Квитанции в резинке, резинка рассыпалась под большим пальцем в три куска. Справка с завода на серой бумаге. Синий бланк с номером, выведенным от руки, фиолетовым.

Под синим бланком лежало то, что в домовую книгу не вкладывалось и в квитанции не попадало.

Пальцы прошли по слоям второй раз, сверху вниз, медленнее, отгибая каждый лист за верхний край.

Конверт был самодельный, склеенный из сложенного вдвое листа, и по склейке желтел старый канцелярский клей. Третьим снизу, «ж/к, 1989» в углу, «ж» поверх стёртой лезвием буквы.

Склейка была вскрыта — тем же ножом для бумаги и тем же движением, каким она вскрывалась в первый раз, в год, когда конверт лёг под наволочки. Не надорвана: отошла целиком, сухим ровным следом по всей длине, и кромка внутренней стороны загнулась наружу, как загибалась уже дважды.

Из конверта вышел лист, сложенный вчетверо. На сгибах бумага пожелтела полосами, и одна полоса треснула до середины.

С него шло на пальцы тем же запахом, что и из папки, — сухим, с горчинкой клея.

За фанерой ставили чашки на стол. Три чашки, потом четвёртая. Потом открылся кран.

Стул подался назад на половину оборота колёсика, и колёсико не катилось, оно скрипело.

В этой же комнате, при этой же лампе, рука писала поперёк верхнего поля: «Семье не показывать». Нажим был тот же, каким подписывались наряды, — кончик продавливал бумагу до стола.

Ладонь легла на сложенный лист и прижала его к газете.

Через четыре миллиметра фанеры прошёл звук: табуретка у холодильника, одна, принимающая вес.

Лист поднялся к лампе и развернулся на две четверти. Бумага пропускала жёлтое, неровно, с тёмной полосой по сгибу, и поперёк верхнего поля стояли четыре знакомых слова, продавленные до обратной стороны.

Большой палец отогнул третью четверть. Потом четвёртую.

Строчки пошли под лампой узкие, с наклоном вправо, и первая строка читалась с третьего раза, потому что глаз сам уходил вниз, к дате и к фамилии в конце. Пришлось вернуться к началу и прочесть всё по порядку, от первого слова, как читаются наряды: пальцем по строке, строка за строкой, до самого низа листа.

Прочитано было дважды.

Потом — на ноги, без опоры на стол, три шага в сторону шкафа с бельём, которого в этой комнате не было. Остановка на полпути: шкаф стоял в маленькой комнате, за фанерой, под её рукой.

Ладонь легла на фанеру — на уровне плеча, там, где обои вытерты до картона.

С той стороны не ответили.

Две комнаты

Глава 7. Две комнаты

Стук пришёл не костяшками, а всей ладонью, плашмя, дважды.

— Пап. Это я. Открой.

Дверь была подпёрта стулом с вечера, и стул стоял спинкой в филёнку, задними ножками в шов линолеума. Чтобы его убрать, надо встать, обойти стол и нагнуться; на нагибании правая нога ответила до пятки.

Письмо лежало на газете, раскрытое наполовину, и раскрытым оно пролежало всю ночь.

Лист сложился вчетверо и ушёл под домовую книгу.

— Открыто, — сказал он, хотя открыто не было.

Стул отошёл. Створка пошла туго, разбухшая, и вошла Ирина — с пакетом из аптеки в руке, в кофте с незастёгнутым верхним краем, и от неё пахло ментолом и бумагой.

Девять метров приняли её так, как принимают любого: столом в бедро.

— Я на минуту.

— Садись.

— Тут куда.

Табуретка была одна, высокая, и на ней сидел он. Ирина осталась стоять между столом и шкафом, и в этом промежутке её плечи заняли всё, и локоть у неё лёг на кромку полки, и с полки посыпалось серое.

— Я без крика, — сказала она. — Я с утра в аптеке, у меня до четырёх, я заехала в перерыв. Я хочу один раз сказать прямо и уйти.

— Говори.

Пакет пошёл на стол, на газету, надписью вниз. Угол его накрыл домовую книгу.

— Мне нужен этот кабинет. И зал.

Лампа над столом висела на коротком шнуре, и свет от неё падал ей на подбородок снизу, выбеливая кожу под глазами до серого.

— Это две комнаты, — сказал он.

— Две. Я это и прошу, и прошу не у Лапина. У тебя.

На подоконнике чашка стояла с ночи, и плёнка на чае схватилась и потрескалась по кругу.

— Ты меня послушай, не перебивая. Четыре минуты. Я считала по дороге.

Пальцы у неё были с коротко стрижеными ногтями, и на подушечке указательного держался желтоватый след от кассовой ленты.

— Я встаю в шесть. В шесть ноль пять я снимаю с кроватки младшего, потому что иначе я не достану до шкафа, а в шкафу моя форма. Кроватка на колёсиках, одно колёсико не крутится, оно едет боком и визжит. Он от этого просыпается. Он просыпается в шесть ноль пять каждый день пятнадцать лет, пап, то есть не он, он четыре года, но до него Катя, а до Кати я сама у шифоньера.

— Ира.

— Три минуты. — Ладонь легла на стол, и пальцы разошлись веером, вдавившись подушечками в газету. — Катя на диване со старшим. Старший пинается. Она от этого встаёт в четыре и стоит на кухне, и там раскладушка Сашкина, и она стоит в проходе, у батареи, потому что сесть негде. Я ей говорю: ложись ко мне. Я сплю на кресле-кровати. Оно раскладывается в метр шесть. Я метр шестьдесят восемь.

В углу у шкафа отставали обои, и за отошедшим краем темнел картон.

— Я не прошу подарка. Я прошу вернуть.

— Что вернуть.

— Моё.

Стул, который подпирал дверь, стоял теперь посреди комнаты, и Ирина обошла его, чтобы оказаться к отцу лицом, а не в профиль.

— Мне было пятнадцать, когда мы сюда вошли. Мне сказали: ты старшая. Я спала в зале, за шифоньером, и шифоньер мне ставили так, чтобы с дивана не было видно света из коридора. Оля получила маленькую. Витя получил маленькую после Оли. А ты получил эту. И никто не спросил.

— Я эту выгородил сам.

— Ты её выгородил из зала, в котором я спала.

Это вошло в кабинет сквозняком: воздух из коридора прошёл по голени, и голень отозвалась.

— Я тебе воду носил... — начал он и остановился, потому что эту фразу он уже произносил на кухне в субботу, и она ему тогда ответила.

— Я тебе носила. Я.

— Ты.

— Вот. — Пакет развернулся под её рукой, и на бумаге проступили строки, обведённые дважды. — Я не отбираю твою старость. Я забираю свои пятнадцать лет и ещё пятнадцать Катиных. Это тридцать. Тридцать лет, пап, в одном счёте. И я знаю, как это кончится, если я сейчас промолчу: вас с мамой посчитают, Олю посчитают, Витю посчитают, а мне дадут то, что останется после всех, — двадцать с кухней шесть и проходную, и подпишут без меня, пока я в смене до четырёх. Меня один раз уже так посчитали. Мне было пятнадцать. У вас с мамой девять метров и ещё маленькая. У вас двое на две комнаты. У меня четверо на одну.

— И поэтому мне двоим в одной.

— Да.

Сказано это было без паузы, и после этого в комнате слышно стало, как в трубе за фанерой пошла вода у соседей и как у Ирины в кармане кофты щёлкнул и погас телефон.

— Я тебе отвечу. — Табуретка под ним скрипнула, когда вес пошёл на левое бедро. — Ты в двадцать два вышла замуж и ушла. И вернулась в двадцать шесть, с Катей, и я тебя пустил. Я не спрашивал, почему. Потом Катя родила, и я пустил Катю. Потом она родила второго, и я пустил второго. Четыре раза я открывал эту дверь. Я никого не выставил.

— Ты меня пустил в зал. За шифоньер. Обратно.

— Я тебя пустил в квартиру.

— Это одно и то же место, пап. Это один и тот же метр.

Пыль с полки, которую сбил её локоть, лежала на газете светлой дорожкой, и указательный палец её развёз.

— Ты сейчас требуешь, чтобы я в семьдесят восемь оплатил твои четыре возвращения. — Голос пошёл ниже, не громче, и в нижнем регистре в нём стало слышно хрип, который обычно прячется под обычной речью. — Я не обязан. Я не выбирал тебе мужа, не выбирал Кате мужа, не выбирал, когда рожать. Это были ваши решения, и они каждое раз приводили сюда, в эти метры, и каждый раз я молчал и подвигался. Я подвинулся четыре раза. Пятый раз мне уже некуда. Мне некуда, Ира. За мной фанера.