
Полная версия:
Комнаты за стенкой
— Это то, что не влезает, — сказал Лапин. — Миллион двести.
— Миллион двести, — повторил Виктор. — За двоих.
— Да.
— А я деньгами два восемьсот. На троих.
— Да.
Холодильник за спиной дрогнул и пошёл работать мелко.
— Так уберите эту строку, — сказал Виктор. — И у нас миллион двести свободный.
Чашка в руке стояла пустая. Налить в неё было нечего — заварки на дне, чайник только вскипел, и всё равно рука наклонила чайник и полила в пустую чашку кипятком, и кипяток поднялся до края без всякого цвета.
— Витя. — Это сказала Ольга, не отходя от мойки.
— Я считаю. Я не выгоняю никого. Я считаю, что миллион двести — это Иркины четыре метра, и твои четыре метра, и мне на ремонт. Это на всех. А двушка в этом районе — это двоим.
— Им по семьдесят восемь и по семьдесят пять.
— И поэтому им двушка с кухней девять метров?
— А какая им?
— Комната. — Ладонь легла на четвёртый лист, и лист под ладонью сдвинулся на сантиметр. — Комната в Иркиной сорокачетырёхметровой, в Северном. Девять метров, во двор. Как сейчас. Я же это в пятницу уже говорил, и никто не умер.
Кипяток в чашке стоял ровно.
— Нина Сергеевна. — Лапин повернулся на табуретке целиком, и спинки у табуретки не было, поэтому поворот вышел всем телом. — Вы пьёте кипяток без чая.
Чашка опустилась на стол. Жидкость качнулась, кольцо сошлось и пропало.
— Я заварку забыла.
— Это ваша комната на четвёртом листе.
— Я слышу.
— Вы слышите с четверга. — Говорил он негромко, в её сторону, не повышая на кухню. — Я у вас в квартире четвёртый раз. При мне про эту комнату сказали восемь раз. Вы про неё не сказали ни слова.
Пальцы собрали с клеёнки три крошки и положили их в блюдце. Фарфор отозвался три раза, с разной высотой.
— Я чай поставила.
Чайник на газу молчал. Под ним горел один из трёх венцов, два других были потушены ещё в четверг.
— Мам, ну правда. — Ирина перевернула свой пакет надписью вверх. — Скажи ты. Тебе где лучше: с нами, в новой, где я, Катя, пацаны, или вам с папой в пустой двушке вдвоём на девятом этаже без лифта?
— Там лифт, — сказал Лапин.
— Это я к примеру.
— Не надо к примеру. Я привёз адреса.
Язычок замка провернулся. Звук прошёл по коридору, по стене, и у Ольги под лопаткой встала и не ушла короткая судорога.
Створка кабинета пошла наружу рывком, со второго толчка, и Алексей встал в проёме кухни, и в проёме он занял его весь: от наличника до наличника, и свет из зала лёг ему на правое плечо, где рубашка была в серой пыли с полки, вчерашней, нестиранной.
— Какие адреса.
— Три. — Лапин не встал. — Рудневская двенадцать, Рудневская восемнадцать, Горького сорок один. Все три в десяти минутах отсюда.
— Положите их обратно.
— Алексей Петрович...
— Положите обратно, я сказал. — Шагнул он один раз, половица под порогом щёлкнула. — Вы привезли мне три адреса, чтобы я выбирал, какой из них мой. Я не выбираю между адресами. У меня есть адрес. Я по нему живу с восемьдесят девятого года.
— Девять двести, — сказал Виктор.
— Что ты сказал.
— Я сказал: девять двести. Вся квартира. Это не торг, это цена.
— Цена. — Пальцы Алексея легли на наличник, нашли место, где краска стёрта до дерева, и остались там. Под ногтем набилась белая стружка. — Мою квартиру оценили. Хорошо. Оцените теперь остальное. Тридцать один год я ходил через эти ворота в пять сорок. Я поставил четвёртый цех, в нём триста человек работали. Я эту квартиру не купил и не выпросил, мне её дали.
— Её дали семье, — сказал Лапин в клеёнку, не поднимая глаз. — Это я знаю из ордера, и больше пока ничего. Кто и как ею распоряжается — это ещё придётся устанавливать, не мне. И вот вы сидите за моим столом шестеро и считаете, сколько она стоит в рублях, при живом хозяине. Никакой суммы нет, Витя. Нет такой суммы. Девять двести, пятнадцать, сорок — нет такой суммы, за которую я выйду отсюда.
Жилка под воротником у Ирины дёрнулась дважды.
— Пап, но мы же...
— Я не договорил.
— Да ты всегда не договорил!
Пакет из-под её руки съехал и пошёл со стола, и на лету надпись повернулась к потолку: четыре строки и две черты под ними, вторая продавлена насквозь. Пакет лёг на линолеум у ноги Лапина, по шву, где линолеум протёрт до войлока. Лапин его поднял и положил на стол, не читая, надписью вниз.
— Это ваш лист, — сказал он Ирине. — И я в него не полезу. Я скажу теперь своё, один раз, и мы разойдёмся.
Четыре листа сошлись в один слой под его ладонью. Потом слой выровнялся об стол — три коротких удара кромкой, один за другим. На третьем у Нины сомкнулись зубы.
— Восемь девятьсот. Это граница. Из этой суммы жильё получает каждый — каждый, включая четвёртый лист. Просторного не будет ни у кого. Ирина Алексеевна, тридцати девяти метров вам мало, но сорок четыре есть только за кольцом, и это ваш выбор, не мой. Ольга Алексеевна, тридцать два раздельные — это потолок, при тридцати шести у вас смежные. Виктор Алексеевич, два восемьсот живыми — это если четвёртый лист остаётся, и два восемьсот это и есть ваша строка, а не «миллион двести свободный». Миллион двести свободным не станет никогда: он либо в двушке на Рудневской, либо в недостающих метрах, которых не хватит всё равно.
— То есть мы за них платим, — сказал Виктор.
— Нет. Вы за них не платите. Вы перестаёте получать то, чего тут никогда не было.
Соседи сверху включили воду, и труба пошла низким ходом вдоль стены, от потолка к плинтусу, и стихла. В тишине стало слышно, как чайник набирает первый шорох, и как под ним по-прежнему горит один венец из трёх.
— И последнее. — Лапин встал, и табуретка под ним скрипнула ножкой. — Я этот дом смотрел восемь раз, у меня по нему восемь квартир. Ждать я готов, но не бесконечно, и это не давление, Алексей Петрович. Вас в этой квартире пятеро взрослых, не считая детей, чьи места в расчёте уже учтены: вы, Нина Сергеевна, Ирина Алексеевна, Ольга Алексеевна, Виктор Алексеевич. Принесёте мне пять строк, по одной на каждого, — я куплю. Если вы будете торговаться друг с другом вот так, как сейчас, без правил, по кругу, — сделки не будет вообще: мне нужна одна цифра, а не пять.
— Значит, не будет, — сказал Алексей.
— Я вас услышал.
— Я не обсуждаю ваши расчёты. Я их не читал и не буду. — Он снял руку с наличника, и на стёртом месте остались четыре влажных пятна, которые начали сходить от краёв. — Нина, чай мне в кабинет.
Створка села в раму. Язычок провернулся. По полу с той стороны потащили табурет — короткими рывками, по полметра, с остановками.
— Пять строк, — сказала Ирина в стол.
Лапин обувался у коробки, придерживаясь за неё ладонью; картон подался, внутри что-то сместилось с мягким стуком.
— Пять, — подтвердил он с порога. — По одной на каждого, и в них те цифры, которые тут лежат, а не те, которые вам хочется. Принесёте другие — я их тоже посчитаю, но сумма от этого не вырастет.
Дверь закрылась. Лифт пошёл вниз, тросы загудели в шахте, и гул ушёл в пол, в тапки, в кости стоп.
На кухне остались четверо и четыре листа.
— Ир, дай сюда третий.
— Погоди.
— Я на него второй час смотрю через стол.
— Я сказала: погоди. — Ирина накрыла лист ладонью, как Лапин накрывал свой. — Тут две строки мои, и я их считаю.
— Твои, — сказала Ольга. — У нас тут всё уже твоё.
Виктор молча подвинул к себе четвёртый, короткий, и повернул его надписью к окну, и не сказал ничего, и это было хуже, чем если бы сказал.
Чай она заварила на три минуты, как он любит, и понесла в кабинет на блюдце, и блюдце держала двумя руками, потому что в одной тряслось. Створка не открылась: чашку он принял в щель, и щель была в ладонь, и в ладонь прошёл воздух с запахом бумажного клея.
— Поставь, — сказал он. — Иди.
Семь шагов обратно по коридору. В маленькой комнате кровать дала углом ход, на палец, когда она села.
Шкаф открылся. Папка стояла в глубине, за наволочками, корешком к фанере, — так её ставят, когда не хотят, чтобы брали. Рука дошла до неё с третьей попытки: сначала до простыней, потом до наволочек, потом за них.
Завязки развязались сами, тесёмка была старая и уже не держала узла. Сверху — домовая книга, квитанции в резинке, вкладыш в паспорт. Под ними, у самого шва, лист сложенный вчетверо, с мягкими сгибами, какие бывают, когда бумагу складывали один раз и больше не трогали.
Лист разошёлся по сгибам без сопротивления, и бумага пропускала свет так, что её собственный халат был виден сквозь пробитые «о».
Жилищная комиссия при исполкоме. Тысяча девятьсот восемьдесят девятый.
Третья строка: «...на семью Алексеева Алексея Петровича в составе шести человек...» И ниже, столбиком, с годами рождения: её имя. Фамилия. Полностью. И трое детей.
Шесть человек. Не один.
Поперёк верхнего поля, его рукой, тем же нажимом, каким он подписывал наряды: «Семье не показывать». И дата под надписью, его же рукой: две тысячи девятый. На двадцать лет позже самого письма.
За фанерой, в метре двадцати, стукнуло блюдце о стол.
На кухне считали дальше, и там шло «тридцать девять», «тридцать два», «миллион двести».
Бумага в руках пошла мелкой дрожью. Дрожала она сама, потому что была тонкая.
Тридцать пять лет он говорил «моя квартира». В коридоре, при детях, при риэлторе, минуту назад в проёме: «мою квартиру оценили». И никакой суммы нет, за которую он выйдет отсюда, — и все четверо на кухне слушали это как последнее слово, потому что говорить его было некому.
Палец прошёл по строке с её именем, слева направо, до года рождения, и дальше не пошёл.
Лапину нужно пять строк. Пятая — её.
Лист сложился обратно вчетверо, но в карман халата не пошёл: ладонь прижала его к груди, под косынкой, и бумага отдала теплом обратно.
Шесть человек. Второй в столбике — её имя, с годом рождения, до всякой продажи и всякого риэлтора. Что это даёт на бумаге у нотариуса — неизвестно; спрашивать придётся не у него и не на этой кухне. Но слово «моя» на этом листе не стоит нигде.
Два шага до двери кабинета. С той стороны блюдце съехало по столу и встало. Третий шаг не получился: подошва прилипла к линолеуму, к тому же песку от порога, и пятка пошла вбок.
На кухне считали «тридцать девять» и «миллион двести», и в счёте было четыре голоса из пяти.
Лист ушёл в карман халата, глубоко, под платок. Папка встала в шкаф корешком наружу — так её ставят, когда возьмут ещё раз.
Пятую строку Лапину принесёт она сама.
Первый скандал
Глава 6. Первый скандалЛифт стих в шахте, и после этого в квартире остались четыре голоса и один замок.
Чашка на подоконнике кабинета была наполовину полной. Чай в ней остыл до комнатного за двадцать минут, и на поверхности встала плёнка, которая при наклоне чашки шла к краю целым куском.
За фанерой считали.
— Тридцать девять.
— Ир, он тебе сказал: тридцать девять это и есть две комнаты.
— Я читать умею. Я спрашиваю про метры, а не про комнаты. У меня на тридцати девяти четверо. Это по девять с чем-то на человека. У тебя на тридцати двух двое. Это шестнадцать.
— Так посчитай, сколько у меня сейчас.
— Сейчас у всех ноль.
Половица у порога кухни щёлкнула — кто-то встал, кто-то сел.
Табуретка под Алексеем Петровичем была высокая, из кабинета она не выносилась никогда. Правая нога затекала на этой табуретке за сорок минут, и сорок минут вышли. Перенести вес на левую получилось в три приёма: сначала ладонь на подоконник, потом стопа вбок, потом бедро. Под коленом пошло мелким током до самой пятки.
Фанера стояла в метре от лица. Она отдавала голоса не громче, а чище — выше по тону, с обрезанными низами, и каждое слово приходило на полвздоха позже, чем вдох говорящего.
— Пацаны у меня на одной кровати, — сказала Ирина. — Старший пинается во сне. Младший от этого просыпается в четыре. В четыре, Оля. Я в семь на смену.
— А мой на раскладушке.
— Твоему двадцать два.
— А моему тогда было восемь.
В чашке плёнка дошла до стенки и прилипла.
— Короче. — Это Виктор. — Вы про метры третий час. Я ещё раз: два восемьсот. Моя строка.
— Мы слышали.
— Нет, вы не слышали. Вы сказали «слышали» и пошли дальше про свои комнаты. А я вам говорю: два восемьсот и срок. Мне надо знать срок.
— Зачем тебе срок?
Пауза вышла длиннее, чем нужно для ответа. В эту паузу холодильник за стенкой включился и пошёл работать мелко.
— Затем.
— Витя.
— Я сказал: затем. Я что, отчёт должен писать?
Табличка под фотографией лежала лицом вверх. Латунь по краям держала блеск, а в углублениях букв стоял серый налёт, и указательный палец вытер первую букву фамилии до жёлтого, и под ногтем остался серый валик.
За фанерой Ирина сказала:
— Ладно. Я предлагаю так. Папина комната в опись как комната идёт, значит, объект дороже, значит, сумма больше. Эти деньги не с неба упали. Они с этих девяти метров.
— И что.
— И то, что девять метров работают на всех нас. Это уже не папин кабинет, Оля. Это общая семейная площадь. Она в общий котёл вошла.
Воздух в кабинете стоял с бумажным клеем и пылью с верхней полки.
Дверь разбухла от сырости и шла туго. Плечо вошло в створку на втором толчке, и створка вышла в коридор рывком, задев коробку с ботинками.
Четверо на кухне обернулись не одновременно: сначала Ольга у мойки, потом Виктор, потом Ирина, и Нина Сергеевна не обернулась совсем — она стояла между холодильником и столом, лицом к окну, и правая рука у неё была прижата к боку, к карману халата, и карман оттопырен углом.
— Общая, — сказал Алексей Петрович.
Проём он занял от наличника до наличника.
— Пап, я не в том смысле.
— В том. — Шаг один. — Ты сказала: общая семейная площадь. Произнесла целиком, не запнулась. Значит, думала раньше, не сейчас. Сколько раньше, Ира? Месяц? Год?
— Ты подслушивал.
— Я сидел у себя. Между нами четыре миллиметра. Я тебе это в среду говорил.
Жилка у Ирины под воротником дёрнулась.
— Тогда и слушай. Да, общая. Ты в неё сел в девяносто третьем и сидишь. Тридцать два года. А я в зале за шифоньером до двадцати двух.
— Я эту фанеру сам ставил. Дрель грелась. Стружка в ботинке.
— Я знаю, пап. Я тебе воду носила, когда ты ставил.
Стакан в руке Ольги опустился на стол, и вода в нём качнулась и встала.
— Хватит обоим.
— Нет, пусть скажет. — Виктор не встал. Куртка на нём была расстёгнута, и ключи в кармане брякнули, когда он откинулся на спинку. — Пап, вот по делу. Ты сказал «не продаю». Понятно. А он в коридоре назвал цену за всю квартиру — восемь девятьсот. Мы её на четыре строки и разложили, пока он лифт ждал. Она никуда не денется от твоего «нет». Так что мы не твою жизнь делим. Мы цифру делим.
— Цифру.
— Цифру, да.
— Моя квартира — это цифра.
— Твоя квартира — это восемь девятьсот, которые он сам сказал. Из них моих два восемьсот. Это моя строка по метрам, я её не с потолка взял.
Линолеум у порога был протёрт до войлока по шву. Пятка нашла этот шов и встала на него.
— Вы сидите за моим столом и считаете наследство при живом. Третий раз за неделю. Бумага у Ирины в пакете, у тебя в кармане ручка, у Ольги глаза на мойке, чтоб не смотреть. Я вам скажу коротко. Ничего не будет. Ни восемь девятьсот, ни два восемьсот. Я не подписываю. Без подписи он не покупает — он сам это сказал в коридоре, при вас.
— Пап, он восемь квартир смотрит.
— Пусть смотрит.
— Он возьмёт другую и уйдёт.
— Пусть берёт.
— И мы останемся где? — Ирина поднялась, и табуретка отъехала у неё из-под колен, стукнула о стенку, качнулась на двух ножках и встала. — Я останусь где? Пятнадцать лет, пап. Пятнадцать. Катя при мне, пацаны при мне, и ни один из них никогда не спал в комнате, где он один. А ты один. Тридцать два года один, за фанерой, с фотографией.
— Это моя фотография.
— Это девять метров под фотографию!
В мойке пошла вода — Ольга нашла кран на ощупь, боком ладони, и закрутила сразу, и в сливе ещё булькнуло два раза.
— Девочки.
Это сказала Нина Сергеевна, от окна, не поворачиваясь. Голос вышел тише, чем нужно.
— Мам, не сейчас.
— Ирина.
— Я говорю: не сейчас. Мы с папой разговариваем.
— Это и моя площадь.
Холодильник дрогнул и пошёл.
— Что?
— Это и моя площадь. — Нина Сергеевна повернулась всем телом, не опираясь ни на что. — Ты сказала: общая семейная. Хорошо. Тогда и моя тоже. Я в этой семье не кастрюля.
Пар от чайника встал прямо и упёрся в полку.
На второй фразе голос у неё поднялся и на третьей держался, и в наступившей после этого щели стало слышно, как у соседей сверху идёт вода в трубе — долгим низким ходом, с перехватом в середине.
— Мам, я про метры.
— Я про то, что вы четвёртый день говорите про комнату, в которой я сплю, и не спросили меня ни разу. Ни ты. Ни ты, Оля. Ни Витя. И отец не спросил.
— Нина.
— И отец не спросил, — сказала она ему в лицо и моргнула дважды, быстро.
В кармане халата при повороте тела повернулся угол, ткань натянулась, и под ней проступила кромка — ровная, картонная, с потёртым корешком.
Он сделал один шаг к ней — быстрее всех предыдущих.
— Что у тебя там.
Рука её легла на карман сверху, плашмя, и на тыльной стороне встали две жилы.
Пальцы вошли под её ладонь, прошли в карман до самого дна; халат натянулся на бедре косой складкой, и строчка на кармане треснула в двух местах с коротким сухим звуком — сначала одна нитка, потом сразу четыре.
Коричневым углом папка вышла наружу, за ней тесьма, за ней весь корешок, протёртый до картонной крошки, и крошка осыпалась ему на тыльную сторону кисти и осталась там.
— Отдай.
— Это моё.
— Это из моего шкафа. Из-под моих наволочек.
— Это документы на квартиру, Нина. Это не наволочки.
Ольга подошла на два шага и остановилась, вытирая мокрую руку о бедро, и на халате у неё осталось тёмное.
— Пап. Пап, ты что делаешь.
Папка перешла под левую руку, прижатая к рёбрам так, что рёбра её почувствовали углом; правая придержала тесьму, чтобы не развязалась на ходу.
С пустым карманом Нина Сергеевна стояла на том же месте, и правая рука у неё осталась там, где карман был полный, и пальцы на весу согнулись и разогнулись.
— Там моё имя, — сказала она.
На кухне ничего не двинулось.
— Там моё имя, Алексей.
— Там шесть фамилий, — сказал он. — Все одна и та же.
— Нет. Там имена.
Поворот. Четыре шага по коридору, и на третьем папка под рукой пошла вниз, и её пришлось подхватить снизу коленом и ладонью.
— Пап, стой, — сказал Виктор. — Что там за документы? Это ордер, да? Покажи.
— Ничего там нет.
— А чего ты тогда унёс?
Створка кабинета пошла на себя, и плеча на это не хватило: понадобились обе руки, и на эти две секунды папка встала на пол у плинтуса, углом. Угол сел в пыль и вынул из неё светлую лунку.
Створка пошла рывком и ударила в наличник так, что в кабинете дрогнуло стекло в рамке, а на кухне у кого-то брякнула чашка о чашку.
С той стороны тащили табурет — короткими рывками, по полметра, с остановками.
— Мам. — Это Ирина, уже тише. — Мам, что в папке?
— Чайник свежий, — сказала Нина Сергеевна.
— Мама.
— Я сказала: чайник свежий.
Телефон у Виктора пошёл в кармане, он посмотрел на экран и сбросил не глядя, а потом посмотрел ещё раз, и экран погас сам.
— Лапин, — сказал он. — Сообщение. «Документы проверю, вернусь, когда будет выписка». И всё.
— Когда?
— Тут не написано когда. Написано «вернусь».
Папка лежала на письменном столе, на газете, поверх трёх кругов от стаканов.
Тесьма была завязана двойным узлом, верхняя петля затвердела от пыли, и ногти нашли её не сразу. Левая петля пошла первой.
Внутри лежали слои. Домовая книга. Квитанции в резинке, резинка рассыпалась под большим пальцем в три куска. Справка с завода на серой бумаге. Синий бланк с номером, выведенным от руки, фиолетовым.
Под синим бланком лежало то, что в домовую книгу не вкладывалось и в квитанции не попадало.
Пальцы прошли по слоям второй раз, сверху вниз, медленнее, отгибая каждый лист за верхний край.
Конверт был самодельный, склеенный из сложенного вдвое листа, и по склейке желтел старый канцелярский клей. Третьим снизу, «ж/к, 1989» в углу, «ж» поверх стёртой лезвием буквы.
Склейка была вскрыта — тем же ножом для бумаги и тем же движением, каким она вскрывалась в первый раз, в год, когда конверт лёг под наволочки. Не надорвана: отошла целиком, сухим ровным следом по всей длине, и кромка внутренней стороны загнулась наружу, как загибалась уже дважды.
Из конверта вышел лист, сложенный вчетверо. На сгибах бумага пожелтела полосами, и одна полоса треснула до середины.
С него шло на пальцы тем же запахом, что и из папки, — сухим, с горчинкой клея.
За фанерой ставили чашки на стол. Три чашки, потом четвёртая. Потом открылся кран.
Стул подался назад на половину оборота колёсика, и колёсико не катилось, оно скрипело.
В этой же комнате, при этой же лампе, рука писала поперёк верхнего поля: «Семье не показывать». Нажим был тот же, каким подписывались наряды, — кончик продавливал бумагу до стола.

