Комнаты за стенкой

— Собственник папа, — сказала Ирина.

— Я видел выписку. Собственник — Алексей Петрович и Нина Сергеевна.

— Значит, двух подписей достаточно.

— Юридически — может быть. — Первый лист сложился пополам под его пальцами, сгиб прошёл ногтем дважды. — Практически я не выношу людей из дома судебным порядком. Я этим не занимаюсь и заниматься не буду. Если из семи строк одна пустая, я разворачиваюсь и ищу другой объект. Их в этом доме восемь.

Замок повернулся. Дверь кабинета пошла наружу рывком, на втором толчке, и в коридор ступил Алексей Петрович — рукава рубашки закатаны, на правом предплечье серая полоса пыли от полки.

— Восемь, — сказал он.

— Восемь, Алексей Петрович.

— Так идите в восемь.

— Могу.

— Идите. — Шаг был один, и половица щёлкнула под ним тем же щелчком, что под гостем. — Вы же не стены покупаете. Стены вам тут в любом подъезде продадут, дом один, проект один, у Семёновых планировка моя до сантиметра. Вам нужно, чтобы семь человек подписали семь строк и сели тихо, где напишут. Вот это вы покупаете. Покорность. С подписью.

— Пап.

— Не мешай. — Голова в сторону Ирины не повернулась. — Пятнадцать минут с рулеткой. Я тридцать лет мерил цеха. Я знаю, зачем приходят с рулеткой: не посмотреть, а поставить в опись. Девять метров, окно, фактически комната. Ира уже сказала. Я слышал.

Жилка под воротником у Ирины дёрнулась дважды.

— Я ничего не говорила про опись.

— Ты говорила: объект дороже.

— И что, неправда?

В проёме кухни стояла Нина Сергеевна, с тряпкой в опущенной руке; тряпка подтекала, и на линолеуме под ней собралась точка.

Папка ушла гостю под руку.

— Я никого не выгоняю, — сказал Лапин. — Я не могу платить за торг без конца. Это разные вещи, и вы их складываете в одну. Мне нужна ясность: да или нет, и если да — то кто куда. Пока мне говорят семь разных «да». Это «нет», просто произнесённое вежливо.

— Моё «нет» произнесено невежливо, — сказал Алексей Петрович. — Чтобы не перепутали.

— Я не перепутал. — Кепка снялась с вешалки, крючок качнулся без неё. — И в кабинет я больше не постучу. В закрытую дверь я не стучу вообще.

У коробки он обувался, придерживаясь за неё ладонью; картон поддался, внутри что-то сместилось с мягким стуком. Дверь закрылась. Лифт пошёл вниз, тросы загудели в шахте, и гул ушёл в пол, в тапки, в кости стоп.

Кабинет принял хозяина обратно. Дверь села в раму, язычок повернулся, и после этого в коридоре стало слышно, как с той стороны тащат по полу — короткими рывками, по полметра, с остановками на дыхание. Стул. Потом второй предмет, тяжелее, с прочерком по доскам, до самой двери.

Полоса пыли на предплечье к ночи сотрётся об рубашку, а рубашку надо будет стирать, и стирать будет она.

— Он там подпёр, — сказала Ольга.

— Он там подпёр, — повторила Ирина.

Точка на линолеуме исчезла под тряпкой. Тряпка пошла по кругу, второй раз по тому же месту.

Виктор снова снял куртку и положил её не на стенку, а на спинку стула. Брезент осел, сохранив форму плеч.

— Ладно, — сказал он, и это было первое его слово не про деньги за весь вечер. — Теперь по-другому.

— Что по-другому?

— Лапин правильно сказал. Семь строк. Семь подписей. — Стул скрипнул под ним, и к себе придвинулся третий лист, короткий. — Значит, сначала пишем свои три строки. Втроём. Ир, ты своё тридцать девять. Оля, тридцать два, раздельные. Я деньгами. Потом эти три строки показываем Лапину, он смотрит, влезает или нет. Если влезает — приходим к отцу с одной бумагой.

— А отец?

— Отец четвёртая строка, мать пятая. Катя шестая, за себя и за пацанов, они малолетние, за них подписывает она. Сашка седьмая, за себя, он взрослый.

— Я спрашиваю, когда отец будет это видеть.

— Когда будет готово. — В подкладке куртки нашлась ручка, колпачок щёлкнул дважды. — Ты видела, как это с ним работает. Он выходит и говорит «нет», и всё. Он один не решит, ему семьдесят восемь. С ним надо с готовым. Одну бумажку принести, а не три.

— В пятницу я говорила.

— Пятница и есть. У тебя смена до четырёх.

— До четырёх.

— Значит, в пятницу в пять. Втроём. Здесь не надо, у меня в машине поговорим или у тебя.

— У меня четверо дома.

— Значит, у Оли.

— У меня Сашка, — сказала Ольга. — Но он до девяти на работе.

— Значит, у Оли до девяти.

Ручка вывела на коротком листе три слова и дважды прошла под ними черту, во второй раз сильнее, так что бумага продавилась.

Из кухни видно было только угол стола и кисть Виктора на бумаге, костяшки в движении. Тряпка легла на край мойки, расправленная вдоль, и с её кромки упало на дно капля, потом вторая.

В пятницу в пять за этой фанерой будет сидеть один человек, а шаги, цифры и его имя в четвёртой строке из семи сложатся за три двора отсюда, на чужой кухне. Ни слова ему не скажут, пока не вернутся с готовым листом. Он услышит только, как в прихожей дважды щёлкнет замок и как бумагу положат на стол.

Коридор прошёл под тапками в семь шагов. У двери кабинета рука не поднялась.

Подпёртое стулом дерево отзывалось на каждое движение в коридоре тихим скрипом — от её веса на половице скрип приходил выше, у самого замка.

Ладонь легла на створку, пониже замка, там, где краска стёрта до дерева. Дерево было теплее краски.

Изнутри не ответили.

Совет без отца

Глава 4. Совет без отца

Пятница началась для неё в половине шестого, с кухни, потому что Ольгин сын уходил в семь и раскладушку надо было сложить до того, как он встанет.

Клеёнка под тряпкой шла легко. В правом углу стола, у самой кромки, держалось пятно от уксуса — третий год держится, и уже не сойдёт.

К пяти в прихожей дважды щёлкнул замок. Ирина вошла первой, со смены, в руке пакет из аптеки, и пакет этот она не поставила, а положила на край стола, бумагой вверх, чистой стороной.

— Мам, мы на кухне посидим.

— Сидите.

— Ты в зал иди. Или к папе.

За створкой кабинета шаркнуло, потом дважды провернулся язычок врезного замка, и в щель у пола вдвинулась тень — дверь подпёрли изнутри табуретом. Снаружи осталось ровное дыхание дерева и больше ничего: ни кресла, ни кашля.

— Пап, выйди к нам, — сказала Ирина в филёнку.

Язычок провернулся обратно и тут же — снова на оборот.

Шкаф в маленькой комнате открылся затем, чтобы занять руки. Стопка наволочек поехала с полки на кровать, и за ней, в самой глуби, у задней стенки, обнаружилось то, чего она там за двадцать лет не видела ни разу: бумажная папка, коричневая, с завязками из тесьмы, корешок протёрт до картонной крошки. Папка стояла углом к фанере, и угол за годы вдавил в фанеру тёмную вмятину — значит, стояла так всегда, под её собственным бельём.

Пальцы вытащили её на свет. Папка легла на колени — тяжелее, чем выглядела.

За фанерой начали.

— Так. — Ирина. — Я свои тридцать девять не отдаю.

— Тебе их никто не предлагал отдавать.

— Оля, ты сядь нормально. Ты вечно на краю сидишь, будто уходишь.

Табуретка проехала по линолеуму. Холодильник за стенкой включился и пошёл работать мелко, в такт.

— Я вот как считаю. — Шелест аптечного пакета: Ирина писала на нём. — Лапин в субботу придёт с деньгами и с нотариусом, и мы ему должны выложить один лист, от всех. Пишем три строки. Моя первая. Две комнаты, тридцать девять, на четверых. Пятнадцать лет Катя при мне. Пятнадцать. Внуки у меня родились в этой квартире, оба, прямо тут за стеной, и ни один из них никогда не спал в комнате, где кроме него никого.

— А мой спал?

— Твой спал. В детстве спал, в маленькой, пока ты с Серёжей жила.

— Я с Серёжей жила четыре года в этой же маленькой, Ира. Здесь, за этой фанерой. Своего угла у меня не было никогда — ни метра, ни ордера, ничего. Потом двенадцать лет на кухне раскладушка. И меня ни разу не спросили. Папа с Витей на кухне сидели, решали, кому куда, а мне потом объявляли — вот как сейчас объявляют.

— Ты её сама туда поставила.

— А куда мне было её поставить?

Тесьма на папке была завязана двойным узлом, и верхняя петля затвердела от пыли. Ногти нашли её не сразу.

— Я не про это. — Ирина сбавила голос, и от этого он прошёл через фанеру чище. — Я про то, что когда папа кому давал — он тебе давал. Тебе с Серёжей маленькую отдал. Мне он сказал: ты старшая, ты потерпишь. Я терпела. Я в зале за шифоньером спала, до двадцати двух лет, за шифоньером, и свет гасили, когда папа говорил гасить.

— Это у тебя теперь в счёт идёт.

— Это у меня в счёт идёт.

Что-то железное стукнуло о раковину — ложка, скорее всего, ложка.

Замок третий раз. Бензин с резиновым ковриком пришёл в маленькую комнату раньше, чем шаги.

— Начали без меня?

— Садись, Витя. Я пишу.

Куртка легла не на спинку. По звуку — на угол стола, тяжело, с внутренним бряканьем ключей.

— Пиши. — Стул принял его весом сразу, одним скрипом. — Моя строка третья. Деньгами.

— Два восемьсот.

— Два восемьсот.

— Витя, это двушка на окраине без ремонта. Ты с женой и с Данькой. Ты в двушке будешь?

— Я спрашивал не про то, где я буду.

Папка раскрылась на коленях. Внутри лежали слои бумаг: синий бланк ордера с номером, выведенным от руки, фиолетовым; справка с завода на серой бумаге, восемьдесят девятый год; квитанции, схваченные ржавой скрепкой, и скрепка оставила на верхней квитанции два бурых глазка. Запах из папки шёл свой: сухой, чуть мышиный, с горчинкой старого клея.

— Тогда про что?

— Ир. — Пауза на одну каплю из смесителя. — Я спросил про сумму. Сумму назвали. Всё.

— Он третий раз про сумму.

— Оля.

— Я ничего не говорю. Я говорю: он третий раз про сумму, а про то, где жить, — ни разу.

Стул под Виктором качнулся на двух ножках и встал обратно.

— Я взрослый мужик. Я сам разберусь, где мне жить.

— Так и мы взрослые.

Под квитанциями лежал конверт. Не почтовый — плотный, самодельный, склеенный из сложенного вдвое листа, и по склейке желтел старый канцелярский клей, пошедший пузырями. Сверху, в углу, чернилами: «ж/к, 1989». Буква «ж» была написана поверх другой буквы, стёртой лезвием, и бумага в этом месте истончилась до просвета.

Язык прилип к небу. Нёбо стало сухой тряпкой, и глотнуть было нечем — только это, только сухость, и больше в комнате ничего не осталось.

Воды на кухне. До кухни — через коридор, мимо проёма, и мимо проёма не бывает.

Папка вернулась под наволочки. Конверт остался в руке, рука ушла в карман халата, и угол оттянул карман вниз, к колену.

В коридоре было семь шагов.

— ...поэтому я и говорю: не надо к нему с тремя бумажками. — Виктор сидел спиной к проёму, лицом в окно, и слова шли свободно, не оглядываясь. — С тремя он нас по одной разберёт. Он тридцать лет людей по одному разбирал, у него это на автомате. Надо одну. И надо, чтоб там его строка уже стояла — четвёртая, готовая, с адресом. Чтоб ему оставалось ручку взять.

— А если не возьмёт?

— Возьмёт. Куда он денется.

Стакан с полки стукнул о полку. Три головы повернулись.

— Мам, тебе чего?

— Воды.

Кран пошёл. Вода шла долго, пока не стала холодной, и всё это время на кухне молчали; в этом молчании спина стояла к ним, в полуметре от стола, и карман тянул вниз, и ткань халата на бедре натянулась косой складкой.

— Нин, Сергеевна. — Так он её не называл никогда, кроме тех случаев, когда хотел, чтобы вышло мягко. — Ты не думай. Мы не против него. Он просто... он сейчас — эта подпёртая дверь. Стоит и всё. Его обойти надо, чтоб дело пошло, а потом он сам успокоится.

— Обойти.

— Ну а как. Он же не вечный, мам.

Это сказала Ирина, и сказала не зло, а устало, тем же голосом, каким в аптеке объясняют про аналог.

Стакан стоял полный. Вода в нём колыхнулась и встала. На поверхности сошлось кольцо и пропало.

Сказать надо было так: ему семьдесят восемь, и он слышит вас сейчас, через четыре миллиметра, как слышал всю жизнь; и я тоже сейчас слышу, и слышала двадцать лет, и у меня в этой квартире нет ни одной двери, которую можно подпереть.

— Чайник свежий, — сказала она.

— Мы видели.

Семь шагов обратно. Стакан пришлось нести двумя руками, потому что в одной тряслось, и по косточке большого пальца сползла холодная капля.

На кухне заговорили снова, и шли уже цифры.

— Значит, пишу. Первая — Ирина, две комнаты, тридцать девять, кабинет и зал в счёт.

— Так и пиши: кабинет.

— Я и пишу: кабинет.

Ручка шла по аптечному пакету с мелким трением, и это трение доставало до маленькой комнаты, вставало под коренными зубами и держалось там, пока она не разжала челюсть.

— Вторая — Ольга, тридцать два, раздельные.

— Раздельные.

— Третья — Виктор, деньгами, два восемьсот.

— Четыре.

— Что четыре?

— Четвёртая строка. — Стул скрипнул ножкой по линолеуму. — Отец и мать. Пиши туда: комната в твоей, Ир. Девять метров, во двор. У тебя тридцать девять, вы четверо и двое стариков — это шестеро на тридцать девять, впритык, но это ровно то, что сейчас есть. Хуже не будет.

— Витя.

— Что «Витя». Так же живут сейчас. Я не придумываю новое, я переписываю то же самое.

— А я с ними в одной квартире?

— А ты с ними сорок лет в одной квартире.

Молчание на кухне держалось дольше, чем она ждала. Капля из крана упала в кастрюлю, потом вторая, и между ними успело уложиться всё, что там не сказали.

— Пиши пока так, — сказала Ирина. — Потом посмотрим.

Кровать в маленькой комнате стояла углом к окну, и угол качался, если лечь резко: болта нет, вместо болта шуруп. Она опустилась медленно, на край, и угол всё равно дал под ней ход, на палец.

Конверт вышел из кармана халата тёплым, с её собственным теплом на сгибе.

Клей на склейке отошёл сам, без усилия, одним сухим треском по всей длине, и под ним открылась внутренняя сторона листа с казённой сеткой типографских линий. Внутри — одно письмо, сложенное втрое, на тонкой бумаге, почти прозрачной к свету, с машинописным текстом через синюю ленту; буквы «о» пробиты насквозь, и сквозь них просвечивал её халат. Поперёк верхнего поля, его рукой, тем же нажимом, каким он подписывал наряды: «Семье не показывать». Ниже, помельче: «А. Н.» и число — и число было на двадцать лет позже самого письма.

Сверху, крупно: Жилищная комиссия при исполкоме.

Ниже, в третьей строке, её собственная фамилия. И имя. Полностью. И следом, в скобках, три имени детей, с годами рождения, и год рождения Ирины стоял первым.

Фанера в метре двадцати пропустила к ней скрип кресла — один раз, коротко, оттуда, где он сидел с девяносто третьего.

Бумага пошла мелкой дрожью, и дрожь была не от рук: лист держал её, а дрожал он сам, потому что был тонкий.

Первая строка дочиталась до конца, потом вторая, и на третьей палец остановился и дальше не пошёл.

Ограниченная сумма

Глава 5. Ограниченная сумма

Суббота началась с линолеума: от порога до кухни по нему прошли в уличном четыре раза, и песок хрустел под тапками на каждом шаге.

Письмо она вынула из папки ещё ночью и переложила в наволочку, в ту, что сверху, сложив вчетверо, и наволочку сама вернула на полку, корешком к фанере, на место папки. Папка ушла в глубь шкафа с вечера, уже без него. Весь остаток ночи правый бок держал полку через стену — не полку, конечно, но что-то в двадцати сантиметрах за головой, бумажное, тонкое, с его почерком поперёк верхнего поля.

— Мам, стол освободи.

Хлебница ушла на холодильник. Солонка — в шкафчик. Клеёнка под тряпкой пошла легко, и пятно от уксуса в правом углу осталось, как остаётся третий год.

Лапин пришёл в одиннадцать, без нотариуса.

— Я привёз только расчёт, — сказал он, разуваясь у коробки. — Ни договора, ни авансов пока нет, нотариусу нечего заверять.

Куртка пошла на крюк. Папка легла на стол, и папка была толще прошлой: в ней шуршало плотно, многослойно.

За створкой кабинета дважды провернулся язычок.

Первой села Ирина, у окна, с аптечным пакетом в руке — на пакете её строки, написанные в пятницу у Ольги, и пакет лёг надписью вниз. Ольга встала у мойки, полотенце на плече. В начале двенадцатого явился Виктор, в куртке, и куртку опять не снял.

— Я начну, — сказал Лапин, и четыре листа сошли из папки на клеёнку веером — медленная раздача, по одной карте в руку. — Девять двести — это весь объект. Дальше вычитается. Переезд шести семей, грузчики, сборка-разборка, это сто двадцать. Пошлины, оформление, выписки — ещё около девяноста. Два месяца, пока у кого-то старое продано, а новое не оформлено, кому-то надо снимать: это ещё сто. Остаётся восемь миллионов восемьсот девяносто тысяч — округлённо восемь девятьсот. Делить надо восемь девятьсот, а не девять двести.

— Триста тысяч вы себе списали, — сказал Виктор.

— Я их списал в расходы, которые будут. Хотите — впишем их отдельной строкой и считайте вместе со мной каждый рубль. Я не против. Я против того, чтобы мы делили сумму, которой нет.

Чайник набрался до второй заклёпки. Газ занялся с третьего щелчка.

— Дальше. — Второй лист пошёл к середине стола. — Восемь девятьсот и шесть переездов. Шесть — это не шесть квартир, это счёт транспортной конторы: четыре новых адреса плюс два временных, съёмных, на те два месяца, пока у кого-то старое продано, а новое не оформлено. Отсюда сто двадцать. А строк в расчёте пять, по взрослым: дети вписаны в строку родителя, и вы с Алексеем Петровичем стоите двумя строками, но одной квартирой — это четвёртый лист. Я считал не комнаты, а спальные места и сроки. Вот что влезает.

Ирина читала, ведя пальцем. Палец дошёл до третьей строки и остановился на ней дольше, чем на двух первых.

— Тридцать девять.

— Тридцать девять.

— Я просила две комнаты.

— Тридцать девять — это и есть две комнаты. Сумма одна, раскладок две, третьей нет. Первая, вот она на листе: вам тридцать девять в этом районе, Ольге Алексеевне тридцать два раздельные, Виктору Алексеевичу два восемьсот деньгами, четвёртому листу миллион двести. Вторая: вам сорок четыре, но в Северном, за кольцом, двадцать минут автобусом до вашей аптеки, — и эти пять метров я беру не из воздуха, а из её строки, у Ольги Алексеевны становится двадцать восемь и смежные. Виктор Алексеевич и четвёртый лист в обеих раскладках не меняются.

Полотенце съехало с плеча Ольги и повисло на кромке мойки.

— Нет.

— Ир, тебе всегда мало. Тебе сорок четыре, а мне двадцать восемь и смежные. Ты одна хочешь забрать всё.

— Я и говорю: нет. Поэтому я написал тридцать девять и тридцать два.

— Четыре метра, — сказала Ирина. — Четыре метра у неё, пять метров там, — и у меня второй пацан на раскладушке, как у Оли сейчас. Я пятнадцать лет на это смотрю. Я на это больше смотреть не буду.

— Ир.

— Что «Ир».

Пар из носика встал прямо и упёрся в полку.

Снять чайник надо было правой, а правая комкала полотенце; полотенце перешло на ручку, и донышко село на дощечку с шипением, и шипение прошло выше — под щёку, к зубам.

— Я вот чего не понимаю. — Виктор придвинул к себе четвёртый лист, короткий, и повернул его к свету. — Это что за строка.

Четвёртый лист лежал поперёк всех разговоров с четверга. На нём стояло одно: двухкомнатная в этом районе, со школой под окнами, для Алексея Петровича и Нины Сергеевны. И ниже, в скобках, цифра.

— Это то, что не влезает, — сказал Лапин. — Миллион двести.

— Миллион двести, — повторил Виктор. — За двоих.

— Да.

— А я деньгами два восемьсот. На троих.

— Да.

Холодильник за спиной дрогнул и пошёл работать мелко.

— Так уберите эту строку, — сказал Виктор. — И у нас миллион двести свободный.

Чашка в руке стояла пустая. Налить в неё было нечего — заварки на дне, чайник только вскипел, и всё равно рука наклонила чайник и полила в пустую чашку кипятком, и кипяток поднялся до края без всякого цвета.

— Витя. — Это сказала Ольга, не отходя от мойки.

— Я считаю. Я не выгоняю никого. Я считаю, что миллион двести — это Иркины четыре метра, и твои четыре метра, и мне на ремонт. Это на всех. А двушка в этом районе — это двоим.

— Им по семьдесят восемь и по семьдесят пять.

— И поэтому им двушка с кухней девять метров?

— А какая им?

— Комната. — Ладонь легла на четвёртый лист, и лист под ладонью сдвинулся на сантиметр. — Комната в Иркиной сорокачетырёхметровой, в Северном. Девять метров, во двор. Как сейчас. Я же это в пятницу уже говорил, и никто не умер.

Кипяток в чашке стоял ровно.

— Нина Сергеевна. — Лапин повернулся на табуретке целиком, и спинки у табуретки не было, поэтому поворот вышел всем телом. — Вы пьёте кипяток без чая.

Чашка опустилась на стол. Жидкость качнулась, кольцо сошлось и пропало.

— Я заварку забыла.

— Это ваша комната на четвёртом листе.

— Я слышу.

— Вы слышите с четверга. — Говорил он негромко, в её сторону, не повышая на кухню. — Я у вас в квартире четвёртый раз. При мне про эту комнату сказали восемь раз. Вы про неё не сказали ни слова.

Пальцы собрали с клеёнки три крошки и положили их в блюдце. Фарфор отозвался три раза, с разной высотой.

— Я чай поставила.

Чайник на газу молчал. Под ним горел один из трёх венцов, два других были потушены ещё в четверг.

— Мам, ну правда. — Ирина перевернула свой пакет надписью вверх. — Скажи ты. Тебе где лучше: с нами, в новой, где я, Катя, пацаны, или вам с папой в пустой двушке вдвоём на девятом этаже без лифта?

— Там лифт, — сказал Лапин.

— Это я к примеру.

— Не надо к примеру. Я привёз адреса.

Язычок замка провернулся. Звук прошёл по коридору, по стене, и у Ольги под лопаткой встала и не ушла короткая судорога.

Створка кабинета пошла наружу рывком, со второго толчка, и Алексей встал в проёме кухни, и в проёме он занял его весь: от наличника до наличника, и свет из зала лёг ему на правое плечо, где рубашка была в серой пыли с полки, вчерашней, нестиранной.

— Какие адреса.

— Три. — Лапин не встал. — Рудневская двенадцать, Рудневская восемнадцать, Горького сорок один. Все три в десяти минутах отсюда.

— Положите их обратно.

— Алексей Петрович...

— Положите обратно, я сказал. — Шагнул он один раз, половица под порогом щёлкнула. — Вы привезли мне три адреса, чтобы я выбирал, какой из них мой. Я не выбираю между адресами. У меня есть адрес. Я по нему живу с восемьдесят девятого года.

— Девять двести, — сказал Виктор.

— Что ты сказал.

— Я сказал: девять двести. Вся квартира. Это не торг, это цена.

— Цена. — Пальцы Алексея легли на наличник, нашли место, где краска стёрта до дерева, и остались там. Под ногтем набилась белая стружка. — Мою квартиру оценили. Хорошо. Оцените теперь остальное. Тридцать один год я ходил через эти ворота в пять сорок. Я поставил четвёртый цех, в нём триста человек работали. Я эту квартиру не купил и не выпросил, мне её дали.

— Её дали семье, — сказал Лапин в клеёнку, не поднимая глаз. — Это я знаю из ордера, и больше пока ничего. Кто и как ею распоряжается — это ещё придётся устанавливать, не мне. И вот вы сидите за моим столом шестеро и считаете, сколько она стоит в рублях, при живом хозяине. Никакой суммы нет, Витя. Нет такой суммы. Девять двести, пятнадцать, сорок — нет такой суммы, за которую я выйду отсюда.

Жилка под воротником у Ирины дёрнулась дважды.

— Пап, но мы же...

— Я не договорил.

— Да ты всегда не договорил!

Пакет из-под её руки съехал и пошёл со стола, и на лету надпись повернулась к потолку: четыре строки и две черты под ними, вторая продавлена насквозь. Пакет лёг на линолеум у ноги Лапина, по шву, где линолеум протёрт до войлока. Лапин его поднял и положил на стол, не читая, надписью вниз.