Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 9

— Ну смилуйся, мы ведь просто помочь хотим. До одури хочется разобраться. Чертовски жалко, если зря тут стоим и тебя изводим. Вот, всё записали, только ты повтори помедленнее, а то у нас... — Пашка шагнул вперёд и потянул к щели блокнот.

Ада резко захлопнула дверь. От щелчка замка Пашка отдёрнул руку; так и остался стоять перед дверью с недоговорённой помощью.

— Вот вам и помощь, будьте любезны, — хмыкнул Гриша и достал сигарету. — Может, ещё гвоздей в башку забить? А-ай, чудесно поговорили — уши вянут, ей-богу.

— Не трогай её, — повернулся я к Грише и загородил дверь Ады. Тот задержал сигарету у рта. — Пашка, иди в штаб. Принеси мне ту пачку бумаги, что я купил для ведомостей. И чайник.

— Зачем тебе бумага? Там же тетрадь горелая — жалко до слёз на неё глядеть, честно, — удивился Пашка и развернулся к штабу.

— Бумага нужна, чтобы перерисовать то, что осталось. Чайник — чтобы она нас пустила. Добрые гости, жутко бестолковые, зато с чайником. — Указал на штаб и освободил Пашке дорогу между бытовками.

Через десять минут Пашка вернулся, неся под мышкой электрический чайник и стопку чистых листов А4. Взял листы левой, оставив чайник Пашке, и постучал в дверь свободными костяшками той же руки, придерживая пачку у бедра. Стукнул три раза и опустил костяшки. С условным сигналом мы сегодня уже приходили; сейчас пусть сначала увидит, что принесли, а потом решает, открывать ли.

С минуту слышались только шаги за дверью.

Прислонился спиной к стене и стал ждать, прижав пачку к боку. Гриша курил в стороне, пуская дым кольцами, Пашка беспокойно притоптывал, косясь на вход. От стены холодило спину. Менять позу всякий раз, когда ныла правая, приходилось осторожно: листы в левой руке съезжали, и Пашка подхватывал их снизу.

Наконец дверь открылась. Ада стояла внутри, бледная в сумраке комнаты. Серый свитер висел на ней, закрывая запястья. Она прижимала обгоревшую тетрадь к груди; над рваным краем торчали пальцы. Приподняла подбородок, разглядывая принесённые листы.

— Бумага, — протянул я листы на уровень её глаз и дождался взгляда. — Видишь? Чистая, целая, вся для твоих карт. Бери, очень прошу.

Она посмотрела на бумагу, потом на меня. Её глаза сузились. Она указала на стол и отступила, освобождая проход. Вошёл, положил листы на свободное место перед ней и отступил обратно за порог. Пашка поставил чайник рядом, дождавшись её разрешающего кивка. Ада схватила бумагу, развернулась и скрылась в темноте комнаты. Дверь снова закрылась.

— Ну здрасьте, мы теперь, выходит, снаружи чай пить будем? Чудненько устроились, нечего сказать. Чайник-то я ей оставил, а розетка-то там, — Пашка отнял ладони от закрывшейся двери и потёр ими колени.

— Ждём. Ты её пригласил к себе или мы к ней припёрлись? Вот хозяйка и решает, когда гости чаю заслужили, — прислонился я к стене рядом с ним и опустил левую, давая пальцам отдохнуть.

— Эх, чайник хоть понравился-то? Обидно до смешного: обо мне она — ни звука, хоть тресни, — Пашка заглянул в щель возле двери и вернулся к стене.

— Она его оставила. Нам дверь закрыла. Делай выводы, Паш. — Кивнул на пустые Пашкины руки и прислонился затылком к стене.

Пашка усмехнулся и опустился на корточки, придерживая торчавший из кармана блокнот.

Внутри зашуршала бумага, звякнула кружка. Потом Ада снова застучала по трубе, на этот раз быстрее, отрывистее прежнего.

«Тук-тук-тук-пауза-тук-тук.»

— Это что такое? Раньше иначе было. Гляди: тут три подряд, потом два. Родимый, ты ей ответить умеешь или опять у двери куковать? До чего ж охота с первого раза понять, а! — Пашка отнял ладонь от трубы и вытащил карандаш из кармана.

— Паш, от щели отойди, а. Ей там и без твоего носа работы хватает, — освободил место у стены и подвинул ему ящик ногой. — Сядь лучше. Опять дверь откроет, а ты тут носом в щели — решит, что мы чайник обратно выпрашиваем.

— Ну и бессовестный ты, волнуюсь же, до трясучки! Она тут совсем одна. Взяла бумагу, дверь закрыла. А вдруг думает: за бумагу теперь мы каждый час с вопросами повадимся?

— Ужасно хочется помочь? Тогда полезнее посидеть спокойно. Мы принесли, она взяла. Дальше — только сама.

— У тебя просто вид такой, будто тебе и сидеть-то — по приказу. Когда жду, меня от этого сидения просто выворачивает. Обязательно что-нибудь делать надо. Хоть пуговицу пришивай.

— Запиши новый стук. Только отдельно от старого, а то на твоей пуговице потом весь терминал повиснет, смотри.

Пашка открыл блокнот на колене и перечеркнул пробную чёрточку. Из-за двери снова донёсся звон кружки.

— О, уже куда лучше. Сказал бы сразу: сиди, Паша, учись. А то нос, сопение... Обидно, между прочим, до чёртиков. Нос у меня сейчас единственный полезный прибор: чай чует.

— «Спасибо», — предположил я и кивнул на дверь. Она взяла бумагу, оставила чайник и теперь отвечала. Именно так страшно хотелось услышать эти удары, поэтому поправил себя: Пашке предстоит проверить перевод по её записям.

Пашка остался у стены, сверяя новый ритм с прежними пометками. Пересел на ящик напротив бытовки и дал им время: Ада сама решит, когда выйти с объяснением. Мимо нас потянулись люди следующей смены.

К началу вечерней смены у трубы собралось больше народа, чем у кассы. Проходившие ребята сбавляли шаг, расспрашивали Пашку, зачем ему блокнот, и задерживались рядом. Про глухую картографшу, которую вывели из-под огня, знали все. Теперь каждому очень хотелось услышать, как она общается с охраной. Мыши собирались группками у ангара, где находилась бытовка Ады, и пытались повторять услышанные звуки.

— Тук-тук-тук! — кричал молодой паренёк из звена Пашки и размахивал ладонями над головой. — Это значит «хочу жрать»?

— Нет, дурак, это значит «пошёл нахуй», — поправлял его более опытный старик и затягивался самокруткой. — Я так слухи слышал.

Я наблюдал за этим цирком, сидя на ящике с инструментами. Правая рука сильно болела, фиксатор давил на запястье, пришлось сесть боком и поправить его левой. С этого ящика были видны и бытовка, и сборище у трубы; уйди я отдыхать — ребята быстро довели бы Аду своими шутками.

Ада вышла во двор. Она несла в руках рулон новой бумаги и карандаш. Мыши мгновенно заткнулись. Она прошла мимо, глядя на Пашку, и остановилась у трубы отопления, идущей к центральному зданию штаба.

Пашка сидел там, на корточках, с блокнотом. Он повернул блокнот так, чтобы она видела запись, и подвинулся, освобождая место у трубы. Ада подняла карандаш и постучала им по металлу.

«Тук. Пауза. Тук-тук.»

Пашка записал ритм, поднял голову и показал большой палец. Ада чуть заметно кивнула и ушла обратно в бытовку.

— Ого, она тебя учит. Прямо сейчас, живьём. Святая женщина — с таким-то учеником. Паш, голову подними, а? Ученика нашла, а он в тетрадку спрятался. Хоть покажи ей, что дошло-то, — Гриша подошёл ближе и присел возле Пашкиного блокнота.

— Она учит всех, кто хочет слушать, — указал я на Пашкин блокнот и придержал его раскрытый угол. — Проблема в том, что слушать хотят единицы. Остальные шумят.

Конец Пашкиного ответа заглушил подъехавший грузовик. Пришлось наклониться к нему с ящика, чтобы переспросить; у трубы тоже едва разбирали друг друга. Генераторы гудели, машины скрежетали тормозами, люди ругались, спорили о тарифах, смеялись. Рокот двигателей расходился по бетонному полу и трубам, забивая короткие удары карандаша. Ада снова вышла из бытовки, прижала пальцы к металлу и каждый раз начинала сигнал заново; при очередном запуске генератора её плечи вздрагивали.

Пашка попробовал показать очередной ритм, но из толпы к трубе протиснулся чужой локоть. Пришлось повернуться на ящике; от этого движения снова дёрнуло правую.

Молодой стажёр, пытаясь показать свою «креативность», добрался с молотком до трубы, ведущей к бытовке, и выбил дробь. Ритм был весёлым, плясовым. Он ухмылялся, поглядывая на ребят, и после каждого удара вскидывал молоток повыше. Пашка вскочил, сжимая блокнот за корешок.

— Эй, ты чего творишь-то?! Тут записывают! Совсем одурел? Ей же очень больно от твоего грохота, ей! — Пашка загородил стажёру трубу и подставил раскрытый блокнот под молоток.

Стажёр выстучал новый такт. Упёрся левой в ящик, собираясь вставать. Ада отняла пальцы от трубы и ушла к щитовой в ангаре.

Из окна второго этажа, прямо над входом в бытовку, ударил свет прожектора. Луч скользнул по двору и замер на лице стажёра. Даже сбоку от него пришлось щуриться. Стажёр открыл рот, но тут же зажмурился и прикрыл лицо локтем; молоток остался в другой руке, у самой трубы.

Из щитовой донёсся щелчок рубильника. Ада уже была там; я повернулся к ангару, пытаясь разглядеть её в окне щитовой. Она успела изучить проводку лучше любого электрика — теперь попробуй ей помешай. Лампы во дворе погасли. Люди задрали головы к прожектору; в наступившей паузе было слышно, как стажёр опускает молоток. Из глубины двора тянулся гул генератора. Теперь сквозь него различал Пашку: тот прижимал блокнот к груди и пытался договорить стажёру.

— Так, все замолкли, — я поднялся с ящика и указал стажёру на молоток. — Тот, кто ещё раз тронет трубу без разрешения Пашки или моего, будет работать на сортирах три дня. Все три дня подряд.

В притихшей толпе кто-то фыркнул, кто-то выругался, а нарушитель опустил молоток к бедру. Свет вернулся через минуту. Стажёр спрятал инструмент за спину и отступил от трубы.

Парень покосился на окно щитовой и отошёл ещё дальше. Пашка остался у трубы один. Стажёр уставился себе под ноги, растеряв всю весёлость, а комендант склонился над записью. Вот теперь можно записывать. Посмотрел на щитовую: надо же, я орал про порядок весь день, а Аде хватило одного рубильника. Теперь и с проводкой придётся идти к ней.

Дождался, пока стажёр унесёт молоток к инструментам, и снова устроился на ящике. Пашка остался у трубы с Адиными записями. С ворот махнули мне; обернулся, оставляя больную руку прижатой к груди.

Под вечер того же дня приехал Лёва Ким.

На пороге терминала он появился в потрёпанной куртке, с планшетом под мышкой. Остановился напротив ящика и сразу протянул устройство экраном вниз. Пришлось привстать, чтобы взять его левой. Лёва заметил фиксатор и задержал планшет, пока я устраивался с ним.

— Логи того всплеска у разлома, — буркнул он и развернул заставку с логами. — Те самые, что просил. Здоровенная куча — сам ужаснулся, ей-богу. Страшно любопытно, где сойдётся с её картой. Полный массив от датчиков давления и эфирных волн. Всё, что зафиксировано в тот день, когда ты... ну, сам знаешь.

Устроил планшет на коленях. На экране теснились синие графики. Попытался найти тот всплеск, из-за которого позвал Лёву: линии пересекались, подписи при таком масштабе сливались.

— Куда тут смотреть? Дико хочется сравнить, а ты меня в этих линиях утопил. Будь другом, ты мне весь город принёс, Лёв. Глаза об эту мелкотищу сломаешь. Дай точку, с которой сравнивать, а то до ночи тут красивыми линиями любоваться буду, — наклонил экран к свету и попытался развернуть мелкие подписи.

Лёва указал на участок графика и увеличил его.

— Здесь начало. Дальше сравнивать надо. На стене покажу — развернём во всю ширину. Красотища выйдет. Чертовски люблю, когда всё сразу перед глазами: можно сравнивать. — Лёва обвёл первую отметку и освободил шкалу от всплывшей подписи.

— Где она? Жуть как хочется её линии увидеть. — Лёва кивнул в сторону бытовки и придержал планшет, пока я перехватывал его левой.

— Внутри. Работает. — Вернул ему планшет и показал, где искать Аду.

Он прошёл к бытовке, я последовал за ним. Внутри пахло старой бумагой, пылью и чем-то сладковатым: на блюдце лежало печенье, которое Ада ела вместо обеда. Стены были оклеены листами. В квадратах карты района Авроры сходились зелёные линии. У края стола были ещё незаполненные участки; Ада подводила к одному карандаш, задерживала его и возвращалась к уже начерченному. Смотрел на пустое место, пытаясь понять, где она замкнёт следующую линию.

Ада сидела за столом, спиной к нам. Она продолжала чертить и закрывала собой часть карты. Остановились у стола, обходя разложенные листы.

— Дим, ей показать надо, а? Ух, как хочется наконец сравнить — сил нет, — шепнул Лёва и опустил планшет перед собой.

— Потерпи, ну потерпи чуть-чуть. Ей, поди, ужасно обидно будет, если сейчас карандаш собьём. Дай линию закончить. — Задержал Лёву за рукав и сместился к углу стола.

Подошёл сбоку, попав в её поле зрения.

— Ада, — я дождался, пока она увидит моё лицо, и подозвал Лёву к столу. — Это логи. Те самые, которые Лёва собирал годами.

Она медленно повернула голову. Ада смотрела мимо моего пальца на экран и приблизила лицо, разбирая мелкие подписи. Лёве пришлось отодвинуться: он заслонял свет. Она кивнула на планшет, и Лёва положил его перед ней.

— Смотри, — отыскал я увеличенный Лёвой участок и обвёл начальную отметку ногтем. — Сравнивай.

Она отодвинула блюдце с печеньем, освобождая место перед планшетом. Лёва пригнулся над экраном, но Ада придержала край устройства: сначала дай ей посмотреть.

Лёва включил проектор, встроенный в планшет. Синие линии логов проецировались на стену поверх карты Ады. Зелёные линии её рисунков и синие данные машин наложились друг на друга.

Сперва сверили центр города. Перекрёстки улиц, расположение порталов, зоны стабильности — всё совпадало до миллиметра. Лёва удовлетворённо хмыкнул.

— Видишь? Любо-дорого смотреть: линия к линии, в аккурат. Система не врёт. Данные точны, вот они. Аж завидно, до чего точно у неё получилось. — Лёва провёл пальцем вдоль совпавших линий и вывел масштаб в угол проекции.

— Отлично, середина сошлась. До чего же ладно наложилось. — Наклонился к карте и обвёл взглядом северные кварталы. — А края давай тоже покажи.

Он отступил, пропуская меня к стене. Ада отложила карандаш и взялась за край стола.

Она выпрямилась и подошла к северной части карты, к тому месту, где начиналась старая промзона, граничащая с лесополосой. Там её зелёная линия уходила вправо, огибая какой-то объект. Синяя линия логов шла прямо, сквозь этот объект, показывая нулевое сопротивление среды.

Подался ближе: расхождение укладывалось в один квартал. Увеличишь карту — там вполне хватит места, чтобы ошибиться маршрутом и зайти прямо в эту пустоту.

Глава 6

Ада взяла маркер и обвела зону расхождения красным кругом. Она постучала пальцем по этому кругу, затем посмотрела на Лёву. Губы её шевельнулись.

— Прости — что она говорит? Обидно до злости: линии вижу, а двух слов с ней толком... — Лёва наклонился к её лицу, потом опять посмотрел на меня. Ада повторила жест, оставив на бумаге красную точку.

— «Здесь не должно быть пусто». — Сверился с Адой и показал Лёве обозначенный ею квартал.

— Чёрт возьми, это что же — её руки, значит, помнят лучше моих компьютеров, Дим? Но вот датчики, смотри, вот. Здесь пусто. Они не могут ошибаться! До бешенства обидно: я тебе данные, а ты мне карандаш! Объект могли разрушить, портал мог закрыться навсегда — да мало ли что. Энергетической активности нет, в логах это видно же. На что мне ещё опираться-то? — Лёва снова увеличил график и подвёл синюю линию к красному кругу.

— Лёв, ты ей ответь сперва, — отступил от красного круга и развернулся к технику. — Она тебе место показывает, а ты весь прибор защищаешь. Вы о разном спорите, гляди.

— Я измерение защищаю. Оно здесь есть, записано, вот оно. Предлагаешь его зачеркнуть по рисунку? Красивому, согласен, очень хорошему. Но по рисунку, Дим. Мне страшно на таком основании линию менять.

— Хочу, чтобы ты сравнил. Здесь сошлось — ты сам радовался, сам. Тут разошлось — так давай выяснять почему. Тебя ведь за этим и позвали: ты такое видеть умеешь. Мне чертовски важно, чтобы ты сам нашёл, где разошлось.

— Вот именно поэтому мне и обидно, — Лёва подтянул к себе планшет и задержал изображение на спорном участке. — Годами по крохам собираешь, а потом приходит человек, тычет карандашом: тут, мол, неправильно. И все сразу к карандашу. До зубовного скрежета обидно. Хоть стой и выбрасывай датчики.

— Она свои записи из пожара вынесла, из самого огня. Ты датчики по крохам собирал. У обоих есть что беречь. Мне ужасно жалко будет, если вы сейчас каждый со своим по углам разойдётесь. Так давай беречь ещё и тех, кто по вашим линиям пойдёт.

— Ладно, сравниваю. Только за меня правильный ответ заранее не выбирай, Дим, слышишь? Если машинная линия подтвердится, хочу, чтобы ты и это увидел. Дико обидно будет: прибор сработает, а все запомнят, как я тут спорил.

— Увижу. Мы же сейчас прямо на неё смотрим.

Ада мотнула головой и снова ткнула в красный круг. Лёва по-прежнему смотрел на синие линии. Ада постояла рядом с ним, дожидаясь взгляда, потом убрала маркер и вернулась к столу. Следил за ней, ожидая следующего листа. У стола она достала другую страницу тетради — ту, которая уцелела от огня, — и положила её рядом с проекцией. На старой бумаге чернилами был нарисован треугольник с точкой внутри. Узнал обозначение нестабильности: так отмечали место, где пространство «сшито» вручную.

Лёва потянулся к старой странице, но замер над ней.

— Господи, откуда у неё это?! Это же архивные записи Комитета. Ценнейшая вещь, а мы над ней дышим. Тьфу, ещё смахнём со стола! Их же уничтожили после переаттестации девятнадцатого года. — Лёва отстранился от страницы и развернул к себе участок со знаком.

— Она их видела, — придержал я локоть Лёвы, отводя его от проекции перед Адой. — До пожара.

Ада снова постучала по трубе. «Тук-тук-пауза-тук-тук». Пашка как раз заглянул в комнату с ключами. Ада записала значение сигнала под ритмом в его блокноте.

— «Не верю машинам. Верю глазам». — Пашка поднёс запись к свету и прочитал её вслух.

Лёва снова ткнул в синий график. Ада придвинула бумагу вплотную к проекции, заставляя его увидеть расхождение. Он потянулся увеличивать масштаб; она прижала лист к столу. Один растягивал синий участок по экрану, другая упрямо подсовывала ему свою бумагу. Я переводил взгляд с экрана на красный круг: ещё немного, и он объяснит ей устройство датчика, а она снова покажет ему тот же знак. Пора было проверить сам квартал и вернуться к карте с результатом.

— Давай проверим, будь другом. До чёртиков надоело вокруг одного круга топтаться, — предложил я, отступая от проекции, чтобы Лёва снова видел красный круг. — Лёва, дрона туда можешь отправить?

Лёва задержал палец над планшетом, словно собирался вернуться к графику. Ада стояла у карты и ждала.

— Лёв, всё-таки дрона, — напомнил я и освободил ему проход к двери. — На место. График-то здесь, его потом досмотрим.

— Да ты что, это безумно опасно же! Если там правда нестабильность, дрон потеряет связь — и всё, логи не восстановишь. Ты меня проверять отправляешь, а обратно могу принести чёрный экран, один чёрный экран. И что тогда докажем? Что железку угробили — это уж точно, — Лёва свернул график и открыл окно связи с дроном.

— А если там пусто? — спросил я и передвинул блокнот к Лёве. — Тогда ты подтвердишь правоту своих машин. Самому чертовски хочется, чтобы там оказалось пусто. И Ада с тобой согласится. А пропадёт связь — так хотя бы людей туда по твоей карте не пошлём. Ты же сам сейчас сказал, чем рискуем. Дроном. Ну давай пока им и обойдёмся.

Лёва посмотрел на Аду. Та встретила его взгляд, держа палец у красного круга. Даже когда Лёва повернулся к планшету, она осталась у карты ждать ответа. Проверяй, раз так уверен.

— Хорошо. — Лёва убрал палец от экрана и направился к выходу. — Но если дрон пропадёт — платишь за новый, Дим. Угробишь — рыдать буду, сразу предупреждаю, запомни.

— Сперва старый верни. Ты уже новый покупаешь, а этот ещё даже со двора не поднялся. Ужасно обидно ему, поди, — потеснился у стола и сдвинул стопку карт от края, куда он положил планшет.

— Спасибо за науку, я именно этим и собираюсь заняться. А ты пока над картой посиди: она хотя бы на землю не падает. Нахал ты, конечно, первостатейный, чтоб тебе... Остальное мне оставь, — он задержался в дверях и проверил, остаётся ли планшет подключённым.

Он вышел; шнур от оставленного планшета тянулся к розетке. Мы остались втроём. Пашка нервно крутил в руках карандаш. Смотрел на красный круг на стене.

— А если он связи лишится — Ада решит, что всё доказала, так? — Пашка положил карандаш поперёк блокнота и посмотрел на красный круг. — Он скажет: у дрона что-то сломалось. Она скажет: место виновато. И мы опять тут с ними до утра, помяни моё слово. Ох, до ужаса хочется, чтобы хоть на чём-то сошлись.

— Спросим, на каком участке связь потерял. Весь спор одним полётом сразу не решить. Самому до одури надоел этот спор. Сейчас хотя бы поймём: можно ли по его пустоте ходить.

— Ты ему это скажи, а. Он уже смертельно за новый дрон обиделся, честное слово — словно мы сейчас радуемся, что его игрушка там ляжет.

— Он не игрушку принёс. Рабочий инструмент, который сам собирал, своими руками. Вот за него и боится. Страшно отдавать то, что сам по винтику собирал. Мы бы свою пику в чужую дыру тоже без вопросов не бросили.

Пашка снял карандаш с блокнота и освободил место у карты.

— Понял. Только он Аду прямо глазами буравит: признавайся, мол, где ошиблась. Мне от такого самому дико хочется бумагу на него надеть. Тьфу ты, два упрямца.

— Самому ему тогда линии разбирать неудобно будет. Пусть смотрит в планшет. А ей оставь карту, там тоже есть что проверить.

— Ладно. Обоих бережём — даже если один ворчит громче генератора. Я ему сейчас про старт передам, заодно скажу: тут дрона обратно ждут. Старого, с его драгоценными логами.

— Дим, скажи ему, откуда запускать, а. А то он сам точку выберет — где-нибудь за трубой. Страшно увлечённый человек: как бы весь двор вслед за дроном не поднял, — Пашка положил карандаш на блокнот и подошёл к планшету.

Мы склонились над картой под проекцией. Пашка водил пальцем у нашего терминала; придержал планшет левым предплечьем, сберегая шнур.

— Передай: стартуй от дальнего угла. Так дрон выйдет на квартал со стороны пустыря. — Отыскал терминал на карте и провёл пальцем к отмеченному кварталу.

— Сейчас передам. — Пашка поднял блокнот и вышел к двери. Из коридора донёсся его голос: — Лёва! Дим говорит, от дальнего угла! Со стороны пустыря!

Пашка вернулся к столу.

— Сказал: понял, готовит площадку. — Он взял карандаш и сел рядом с Адой.

В красном круге умещался целый квартал. На бумаге Ады там был объект, на синей проекции — пустота. Попросить её стереть линию проще всего. Только потом кого-нибудь отправят через это место по машинной карте. Я бы по такой карте сейчас не пошёл. Надо дождаться дрона и выяснить, кто ошибся.

Пока Лёва возился с дроном, Пашка решил взять дело в свои руки. Он подошёл к окну бытовки. Оно выходило на внутренний двор, но за ним, в тени старых деревьев, часто мелькали силуэты. Чистильщики знали, что Ада здесь. Охрана держала вход; от наружного наблюдения пока защищала только стена.

— Ах вы гады, им окно нужно, вот что, — пробормотал Пашка и прижался к простенку. — Отражениями работают. Пакость несусветная — до карт добираются.

Он огляделся, нашёл запасную карту терминала — распечатку плана эвакуации, висевшую в коридоре. Сдернул её со стены. Подошёл к окну и завесил оконный проём этой картой, заправив край под раму. Пашка разгладил загнувшийся угол и отошёл, проверяя, осталась ли щель. Бумага приглушила дневной свет и закрыла нас вместе со столом с тетрадью от чужих глаз. В комнате стало темнее.

Ада увидела это. Она подошла к окну, провела пальцем по натянутой бумаге. Кивнула Пашке.

Она ударила по трубе один раз и убрала карандаш.

— Это значит «молодец»? Уф, охота верить, до того охота. Или я ей весь свет закрыл, а? Дим, скажи, пока край ещё отклеивается, — Пашка обернулся ко мне и придавил к раме угол карты.

— Похоже на «продолжай», — ответил я и вопросительно приподнял брови, обращаясь к Аде.

Он отнял палец, проверяя, держится ли бумага. Ада оставила карандаш у трубы; Пашка присел рядом с блокнотом.

Он занёс карандаш над следующей строчкой, когда дверь бытовки распахнулась.

Гриша вошёл с конвертом, который держал за угол подальше от себя.

— Почта. — Гриша подал письмо и повернул его адресом ко мне. — Курьерская доставка. Адресат: Пырьева Нина Ивановна. Мать.

— Сюда? — Приблизился к Грише и заглянул на лицевую сторону конверта.

— Извини, сам смотри, Дим. Гнусность редкостная, когда материны письма на терминал привозят. — Гриша развернул конверт и поднёс имя матери к свету.

Прочёл имя дважды. Серый конверт с печатью Реестра, обычная повестка. Только мать оставалась дома. В их бумагах её то считали пропавшей без вести, то писали «не найдена родственница», а письмо доставили ко мне на терминал. Значит, нашли. Даже адрес выбрали.