Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 9

У бытовки Ады горел одинокий фонарь. Окно было затянуто пленкой, но внутри угадывался силуэт девушки. Она сидела за столом, склонившись над тетрадью.

Пику прислонил к стене возле двери, бумагу перехватил левой. Постучал. Легко, двумя пальцами, удерживая стопку прижатой к животу.

Выждал у двери и постучал ещё три раза.

Стук прошёл по каркасу бытовки. Внутри скрипнул стул, затем послышались шаги. Дверь открылась на несколько сантиметров. Ада смотрела на меня настороженно, недоверчиво. Она держала в руке тяжелый металлический карандаш, как оружие.

— Работаешь? Извини, что беспокою, — наклонился к дверной щели, удерживая бумагу у живота. Карандаш в её руке оставался поднятым.

Она кивнула и беззвучно шевельнула губами. Ада следила за моим ртом. Пришлось стоять лицом к фонарю, чтобы видела слова; стук передал ей через каркас, а дальше нужно было говорить так. Поспешу отвернуться — останемся каждый со своим вопросом.

Протянул ей стопку чистой бумаги, которую захватил из кабинета. Отбил денег на плотные листы; хоть карандашом их насквозь не прорежет. Верхний лист завернулся; расправил угол и подал стопку чуть дальше, чтобы ей удобнее было взять.

— Для чертежей, — пояснил я и выдвинул стопку к ней поближе. — Тетрадь обгорела. Жалко ужасно потерять твою работу. Перенеси сюда, пожалуйста, пока буквы можно разобрать. Потеряем её — с чем останемся?

Ада перевела глаза с бумаги на меня. Между бровями залегла складка; я поддерживал стопку снизу, ожидая, возьмёт ли. Карандаш понемногу опустился; перехватив его, она наконец взялась за протянутую ей бумагу.

Подхватив стопку обеими руками, Ада кивнула и прижала её к груди.

Отступил от двери, давая ей место со стопкой в руках, забрал пику и собрался к своему вагончику. Острие карандаша смотрело в пол; хозяйка теснилась в дверной щели с охапкой листов, ожидая, когда я уйду. Встану здесь над душой — опять зажмёт карандаш как нож. На прощание всё-таки кивнул ей, задержавшись у порога. Пусть спокойно попробует писать на новых листах. Копии нам нужны; обгоревшая тетрадь пока останется в её руках.

За спиной металлически звякнула труба отопления. С пикой в левой прислушался: Ада снова стучала. Два коротких удара, один длинный. Повторяет, выдерживает паузу. Хотела передать что-то определённое.

Обернулся к закрытой двери. Теперь по металлу били громче: Ада явно чего-то от меня хотела.

Вернулся к двери и постучал, зажав пику левой у самого наконечника; древко отвёл подальше от стены. Ада снова показалась в щели. Встал лицом к фонарю.

— Опасность? — дождался её взгляда и повторил вопрос, отчётливее выговаривая слово.

Она мотнула головой, указала карандашом в сторону трубы и прикрыла дверь. Сигнал опасности, значит, отмела. Посмотрел на трубу, потом на закрывшуюся щель. Ответный ритм придержал: передам наугад сигнал, потом будем гадать вдвоём. Пусть закончит, потом разберёмся. Пошёл к своему вагончику. От усталости гудела голова; рука ныла под обвязкой. Зато в кассе лежали первые деньги. На воротах висели правила. Из коридора доносилось ворчание получивших аванс. Сегодня они могли уйти с деньгами в карманах, а в ведомости оставались их подписи.

Завтра снова придут к воротам. Мысленно отложил часть выручки на следующую смену: люди у портала тоже должны получить своё. Уже мог прямо назвать день выплаты и показать людям деньги. Добраться бы теперь до кровати; под обвязкой жгло с каждым шагом.

Среди шума вечернего терминала различил мягкое шуршание шагов позади. Обвязка натянулась, когда я повернул голову; шаги были близко, ближе бытовки Ады.

Резко обернулся, выставив пику перед собой левой. Правую держал у груди: хватит с неё на сегодня.

Возле фонаря ветер шевелил плёнку; по стене ангара скользила её тень. До угла оставалось несколько шагов; оттуда за мной вполне могли наблюдать.

Втянул носом воздух. Сквозь глину и озон пробивался чужой табак — дорогой, знакомый по чистильщикам. Вгляделся в угол ангара.

За выступом чернел узкий просвет, остальное закрывала стена. Держал острие в ту сторону: шагнет из-за угла — замечу.

Подхватил пику левой ближе к середине древка и направился в кабинет, оборачиваясь на каждом повороте. Нужно было считать деньги. До того, как кто-то придет их отбирать.

Заперев вечернюю кассу, отдал Пашке ключ и велел принести к утру все накладные. До койки добрался с пикой в левой; прислонил её к изголовью: утром первым делом займусь деньгами, а оружие будет рядом.

На следующее утро, четырнадцатый день после выхода из разлома, на терминале стихли разговоры; через двор было слышно, как кто-то перемещает пустую тележку. Стоял у раскладного стола. Вчера показывал очереди тарифную сетку, а сегодня разложил здесь накладные и ведомости — грязную пачку листов А4, сбитых вместе скрепками и пахнущих потом, табаком и дешёвой копировальной бумагой.

Правая рука ныла под фиксатором; стоило наклониться к ведомости, как плечо отдавало тупым ударом в ключицу. Прижал локоть к боку, ослабляя натяжение обвязки. Ведомость переворачивал левой; со слипшимися углами листов пришлось повозиться.

— Тридцать восемь тысяч двести рублей, — произнёс я негромко. Стоявшие у стола услышали сумму; в заднем ряду Костя повторил её шёпотом. — Именно столько не хватает в кассе по сравнению с накладными на сопровождение и вывоз хлама.

Передо мной выстроились мыши. Вчера эти ребята тащили контейнеры с улыбками до ушей. Сейчас смотрели в землю или мне в подбородок; Костя, повторив сумму, тоже опустил глаза. Хоть услышали. Перекричат друг друга, а деньги всё равно придётся искать. Нам сегодня работать, а я должен знать, кому могу доверить деньги и ключи от склада.

Слева от меня, чуть позади, Гриша катил скрипящий колёсами штатив. Направил камеру на мышей, проверил кадр и отошёл. «Хроника терминала», как он это называл. Рядом с объективом горел красный огонёк. Костя заметил его, выпрямился; сосед отнял ладонь от лица. Хорошо, пусть все видят. Если завтра кто-нибудь начнёт отрицать саму недостачу, у нас останется запись сегодняшнего разговора.

— Кто считал вечернюю выручку? — спросил я и провёл ногтем по списку фамилий. — Пашка?

Пашка, мой комендант, стоял напротив, стиснув челюсть. Связка ключей от наших замков оттягивала карман его куртки. Остальные прятали глаза, а Пашка смотрел прямо на меня. Куртку застегнул до подбородка, волосы прилизал — хоть сейчас к проверяющему. И всё-таки при звуке своего имени слегка дёрнулся.

— Считал, Дима. Как учили, ей-богу. Эх, ещё вчера ужасно гордился, что управился со всей этой кучей, а сегодня... До чего паршиво перед тобой стоять, слов нет. — Пашка вытащил вечернюю ведомость и положил рядом с моей.

— Тогда почему же цифры не бьются, Пашка? — Подвинул к нему два чека и прижал обведённые суммы к ведомости. — Объясни, я до чёртиков хочу понять.

Глава 3

— Бухгалтерия молодая, — буркнул из задних рядов Костя. Здоровый лоб со шрамом на брови смотрел поверх чужих плеч; ко мне у стола подходить ему, похоже, не хотелось. — Пока привыкнем... Чего сразу кипятиться? Чудовищно муторно с каждой бумажкой возиться.

— Привычка стоит денег, Костя. А деньги нам приносят клиенты. Их зарабатывают и считают. Каждый рубль. Иначе через месяц мы снова будем лагерем для беглых, только с более красивыми табличками на воротах. — Повернул накладные суммами к Косте и постучал по итоговой строке.

Положил ведомости на стол. Листы шлёпнули по металлу; ближайший охранник вскинул голову. Сивый тут же подался за чужое плечо. Следил за ним поверх ведомостей: сейчас уйдёт назад, затеряется, а отвечать опять будет Пашка.

— Разберёмся поимённо. Сивый! — Отыскал Сивого за чужими плечами и указал ему место перед собой.

Из толпы вытолкнули Сивого. Мелкий, юркий; даже теперь попытался обойти стоявшего впереди и пристроиться сбоку от стола. У Сивого значилось одно дежурство по складу инструментов. Вместо погрузки или караула он раздавал сигареты и искал, у кого вечером выпить. Вчера эти ребята заработали свой аванс у контейнеров. Сивый, похоже, рассчитывал и дальше распоряжаться кассой за компанию с остальными. Его трясло; с другого конца стола он косился на ведомость, пытаясь разобрать цифры. Палец снова упёрся в сумму недостачи. Вот во сколько обошёлся нам этот свой парень.

— Сивый, объясни, куда делись тридцать восемь тысяч. Ты был дежурным по складу инструментов. Ключи у тебя, деньги на закупку тоже. Ну? — Придержал ведомость локтем и развернул накладную к Сивому.

— Да я... я охрану кормил! — выпалил он и рванулся к столу. — Своих! Ребята зверски голодные были, после смены, с ума сойти можно. Да пойми ты, я им бутерброды, чай, кофе... Из кассы взял, чтобы не позориться перед людьми!

Тележка замерла. Сивый шумно втянул воздух, собираясь добавить что-то ещё; я посмотрел за его плечо, на тех, кого он только что назвал своими. Охрана, нанятые нами профессионалы из соседнего района, переглянулись. Один из них, крупный детина с короткой стрижкой, сделал шаг вперёд, но остановился, посмотрев на меня. Ждал команды.

— Кормил охрану? — повернулся к Сивому, оставив перед ним строку недостачи. — За караул мы заплатили. — Сдвинул к нему ведомость; Сивый отступил от края стола. — Зарплату им выдали из другого фонда. А тебе доверили деньги на расходники. Мне теперь с чем за инструментом идти, Сивый? С рассказом, как ты ребят накормил? Тридцать восемь тысяч на бутерброды! Ошалел вконец? Ты их украл, понимаешь? Караул получил всё до рубля, они за эти деньги на воротах стоят. Зачем ты ещё угощение им покупал из нашей кассы? Чтобы я сегодня сюда пришёл, а они мне: «Дим, оставь, он хороший парень»? Так, что ли, по-братски решил устроиться?

— Да брось ты, Дим, ради бога! — Сивый улыбнулся и потянул ведомость к себе. — Мелочишка какая-то. Мы же свои люди. Родной, ты чего из-за бутербродов так жутко разошёлся? Аврора так делала. Никаких бумаг, никаких счётчиков. Жили дружно.

— Аврора мертва, — выговорил я и прижал локоть к боку: под ортезом сразу заныло сильнее. — После её «дружбы» мы свободу и здоровье по кускам собираем. На руку свою посмотри, Сивый. Целая? Ни ожога? Ты в тени отсиделся, пока в остальных стреляли. И теперь ещё Авророй мне тычешь: вот у неё было хорошо, давай как раньше. Тебе-то хорошо! Взял чужие деньги, потратил, а спросить нельзя — свои же. Ты хоть слышишь, что говоришь? Мне вот смертельно стыдно за тебя, по-человечески стыдно.

— Камеру не выключай. И это тоже снимай, Гриша. Пусть весь город видит, за что здесь увольняют. — Повернулся к Грише и поднял ведомость суммой к объективу.

Гриша кивнул и направил объектив на ведомость. Сивый покосился на красный огонёк записи. Вытянул расчёт почти на весу, чтобы сумму было видно и ему, и стоявшим рядом. Сивый поглядывал то на цифры, то на охранника. Топтался в ожидании: вот тот отведёт меня в сторону и заведёт своё «ну чего ты, Дим, при всех-то?». Итоговую строку оставил между нами. При всех взялся оправдываться — при всех и ответ получит.

— Ты уволен, Сивый. Тридцать восемь тысяч двести остаются твоим долгом перед кассой. Пашка, запиши требование возврата; эту недостачу выручкой не закрываем. У тебя есть десять минут, чтобы собрать вещи и покинуть территорию. Если увидим тебя здесь завтра — будешь выдворен силой. И тогда разговор пойдёт о причинении имущественного вреда. — Отыскал его накладную и передал её Пашке.

— Ты... ты выгоняешь меня? За правду? — Сивый покраснел и вытянул шею. Он рванул в сторону охраны. Ещё секунду назад требовал ответа от меня, а теперь орал уже им; после всех этих бутербродов ждал, что «свои» вступятся. — Эй, мужики! Вы слышите?! Этот пидор...

Оборвал его, шагнув наперерез: правую прижал к груди; левым плечом вошёл ему в солнечное сплетение, сбив дыхание. Сивый отшатнулся, наткнулся на стену ангара и осел на землю, захлёбываясь воздухом. От толчка заныло и под обвязкой. Удержал локоть, переждал: между ним и охраной теперь стоял я.

Караульные остались у стола. Крупный детина проследил, как Сивый хватал ртом воздух, потом вопросительно приподнял брови, обращаясь ко мне. Указал на выход, оставаясь между Сивым и охраной. Охранник отступил от стола и освободил ему дорогу к воротам.

— Встань, — отступил я от Сивого и освободил ему проход к воротам. — И иди. Пока я добрый.

Сивый поднялся. Лицо его было серым, губы дрожали. Оглянулся на своих бывших «товарищей». Мыши смотрели в землю; кто-то отступил, пропуская его к выходу. Вчера за авансом стояли до последнего, расписались, деньги пересчитали. Сейчас перед ним расступались молча, оставаясь возле стола. Костя даже подвинулся, освобождая ему дорогу, и снова уставился под ноги. Дождался, пока Сивый отойдёт от стола, и только тогда повернулся к остальным. Охранник занял место у ворот; можно было возвращаться к ведомости.

— Все свободны до начала смены, — собрал ведомости и придавил их левым предплечьем, защищая от порывов ветра. — Пашка, останься, будь добр. Гриша, стоп запись.

Огонёк записи погас. Гриша полез в сумку за флешкой, бурча себе под нос что-то про «драму века». Пашка подошёл ближе, достал из кармана мятую пачку «Примы» и протянул мне одну. Покачал головой; он сунул её обратно, а свою закурил, выпуская дым сквозь зубы. Отодвинул бумаги от пепла. Сейчас бы кофе, но сперва нужно было закончить с этой дырой в кассе.

— Фу-ух, жестко, Дим. Скверно до тошноты, когда своего вот так выпроваживаешь, хоть режь. — Пашка стряхнул пепел в пустую банку и посмотрел на ворота. — Но я б не смог. Это правда.

— А что с ним делать, Пашка? — Придвинул к нему ведомость с недостачей и развернул загнутый край. — Ты сумму видишь? Он её «мелочью» называет. Простим бутерброды — завтра за всей кассой придёт. Ты мне вот что скажи: первую ведомость потерял?

— Не потерял, сам виноват. На халяву всё растащили, а я пропустил. — Пашка ткнул окурком в строку расходов, потом отдёрнул его, спасая бумагу от тлеющего края. — Я знал, что там дыра, но не хотел писать. Думал, разберёмся по-людски, по-свойски. Дурак набитый, за честность было до одури стыдно, прикинь? Стыдно за честность, Дим, вот докатились.

— Вот, смотри: вчерашний аванс, все получили вовремя. — Отыскал нужную выплату и провёл ногтем по подписям. — Каждый расписался за свои деньги, домой с ними ушёл. Так ведь ты хотел, по-людски? А сегодня на расходники им взять негде. Сивый караул покормил — им теперь покупать инструмент за свой счёт. Ты его и дальше прикрывать будешь, Пашка? Такие восхитительные бутерброды были? Объеденье, аж за чужой счёт повторить хочется?

Он взял банку с пеплом за ободок, отводя подальше от бумаг.

— Не буду, всё, клянусь. Прости, Дим, вконец запутался в этих «своих». Пиши, что делать, я выполню. — Пашка поставил её на землю и освободил стол для схемы.

— Потому и нужен протокол. Придёт патруль Реестра или городской инспектор — я ему эту пачку на стол. Вот работа, вот проверка, вот платёж. На любой вопрос отвечай по строкам: кто сколько унёс, кто разрешил. — Вытащил из пачки чистый лист и положил его между нами.

— Вот схема. — Начертил левой три графы и подписал каждую. — Здесь распишется тот, кто сделал. Рядом — тот, кто проверил: всё ли на месте, цел ли товар. Последним — тот, кто заплатил. Исполнитель, Контролер, Казначей. Видишь пустую клетку — придержи деньги, пусть заполнят. Три автографа разрешают платёж. Два разрешают выпуск товара с портала. Потом искать его по городу замучаешься.

— А если исполнитель не хочет подписывать? — Пашка придавил пальцем первую графу и придвинул стул к схеме. — Скажет, дескать, я всё сделал по совести, зачем бумажки марать? И ручонку обиженно спрячет: ах, какой недоверчивый Пашка.

— Тогда оставляем его аванс в сейфе. Следующий заказ отдаём другому. Дружище, по совести сделал — дай проверить и подпишись, Пашка. За работу отвечать надо. — Обвёл пустое место для подписи и вернул лист Пашке. Пашка следил за ручкой; дым стелился над его ведомостью.

Пашка затянулся глубоко, окурок засветился красным.

— Ладно, за свою подпись я отвечу. Только пожалей меня, Дим, ребята-то дико взвоют. Страшно подумать, сколько сегодня выслушаю, до ночи будут жаловаться. Устают, домой хотят, а я им — стой, ещё бумажку заполни. В «Авроре» крикнул через двор, тебе ответили — и пошёл дальше. Они так привыкли, отвыкать больно. — Пашка отыскал в ведомости свой росчерк и ткнул в него окурком.

— Уставшему человеку дай присесть, — отодвинул стул от стола и постучал ручкой по первой графе. — Пока он фамилию пишет, второй пусть груз проверяет. Подписался — свободен. А если один за всех распишется, утром спросим с него, где остальные были. Ты же сам потом искать их побежишь.

— Ох, побегу, конечно побегу, куда я денусь, — Пашка сел на самый краешек и подтянул ведомость к себе. — Один дома, второй спит, третий скажет: вчера Паше всё отдал. И меня же возьмут за горло. Слушай, а ты сейчас меня учишь или уже жалеешь? Честно скажи.

— Очень жалею заранее. Себя тоже. Эти рожи к утру понадобятся отдохнувшими, а ты соберёшь их у кассы и до рассвета будешь выяснять, кто что унёс. — Провёл ручкой вдоль пустых граф и подвинул лист к Пашке.

— Ну спасибо, картинка до ужаса убедительная, прямо до слёз порадовал. Только ты при ребятах меня поддержи, умоляю. Скажешь сейчас «Пашка отвечает», а потом они к тебе зайдут по старой дружбе, и ты смилостивишься. Останусь со своей бумажкой как последний дурак. — Пашка подался ко мне и упёрся локтем в стол.

— Пришлю их обратно к твоей графе. Ты же комендант. И с тебя спрошу по ней же. — Повернул лист к Пашке и постучал ручкой возле места для подписи.

— Это я уже понял. У нас теперь у каждого автографа зубы, хоть в рамочку вешай. — Пашка расправил лист и придвинул к нему ведомость.

— Ну так пусть друг на друга орут, кто бумажку задержал. Устроим конкурс звеньев. — Перевернул ведомость чистой стороной и показал, где будет таблица результатов. — Быстро управились, чисто сдали — получи премию. Разницу к вечеру в кармане пощупают, привыкается сразу.

Вписал звенья одно под другим, оставляя справа место для результатов. Прижав лист к столу, подождал, пока Пашка наклонится и прочитает названия заданий.

— Каждое звено получает задание. — Под названиями проставил три строки и вписал по одной работе в каждую. — Погрузка, маркировка, очистка территории. В конце смены подводим итог. Победители получают премию из кассы. Проигравшие моют сортиры. Все до одного, пока кафель блестеть не будет.

— Ох ты, серьёзно? — Пашка усмехнулся и склонился над последней строкой таблицы. — Мыть унитазы вместо отдыха? Сурово до ужаса. Без пощады? Злющие будут, до блеска кафель выгрызут, так и знай.

— Сортиры всё равно кому-то мыть. Пусть стараются с контейнерами и актами, тогда отдых останется свободным. За первое место — деньги, за последнее — щётка. До смешного просто, аж приятно. Тут быстро поймут. — Вписал премию в таблицу и отвёл последнюю строку под уборку.

— А если начнут саботировать? — Пашка забрал сигарету из угла рта и отвёл дым от таблицы. — Прямо скажут: «Иди ты нахуй со своими актами»? Тьфу, уже слышу этот восторг.

— Тогда они уйдут сами. Так же, как Сивый. Но сначала они попробуют. Ты только премию победителям выдай при всех. И щётку проигравшим тоже. Чтобы завтра сразу взялись за дело. — Вернул ведомость Пашке и отодвинул стул, собираясь к раздаче.

До раздачи инвентаря Приор перехватил меня у склада. Под мышкой у смотрителя была ведомость с выхода из разлома; за его спиной Смола придерживал дверь. На столе внутри лежал тканевый свёрток.

— Ещё одну подпись забыл, хозяин. — Приор раскрыл ведомость на моей строке и протянул мне ручку. — Тут пока распоряжение. Денег под ним нет.

Новый C-узел. Смола принял его у моих носилок, когда меня уже трясло от потери крови. С тех пор добыча оставалась на хранении; покупателя пришлось ждать до сегодняшнего дня.

— Покупатель приехал? — спросил я и вошёл боком, сберегая правый локоть.

Смола отступил от двери.

— Ждёт. Хитрющий, зараза, диву даёшься. Сначала посмотри, что предлагает. — Смола отодвинул свёрток, освобождая место передо мной под предложения.

Смотритель разложил два предложения. В первом крупными цифрами стояла цена, а ниже, тесным шрифтом, — вычет за проверку и платное оформление. Во втором сумма сверху выглядела скромнее. Провёл пальцем до нижней строки, сравнил, что останется после всех расходов, и придвинул второй лист.

— Вот с этим разговариваем. — Подтолкнул выбранный расчёт к Приору и обвёл итог после вычетов.

— Первый громче называл. Аж уши заложило от щедрости. Тьфу, на вычетах весь подарок обратно забрал. — Смола усмехнулся и расправил ткань под узлом.

— Пусть громко платит. На счёт, после вычетов. Ужасно люблю щедрых покупателей, у которых щедрость до перевода доживает. — Сравнил итоговую цифру ещё раз и вернул второе предложение Приору.

Покупатель вошёл с футляром и положил свой экземпляр договора на освобождённое передо мной место. Потянулся к узлу, но Смола накрыл свёрток ладонью.

— С превеликим удовольствием дадим проверить. При нас. Забрать — после оплаты. Уважение взаимное, дорогой. — Смола удержал свёрток на месте, отодвигая футляр подальше от узла.

— Помилуйте, я должен знать, что покупаю. Бешеные деньги отдаю, а вы узел заслоняете. — Покупатель убрал руку со свёртка и открыл футляр для проверки.

Приор повернул к нему старую запись: вес, происхождение, подпись принимающего. Смола раскрыл ткань. Свет лёг на пальцы. Ещё недавно этот узел приходилось вынимать из разбитого сердца разлома; то короткое движение я помнил слишком хорошо. Теперь покупатель разглядывал добычу, сверял её с записью и прикидывал, сколько на ней заработает. Приор проверял договор по предложению. Читал вместе с ним: добыча уже обошлась нам слишком дорого, теперь бы выручить обещанную сумму.

В графе расходов нашёлся ещё один вычет.

— Простите, доставка. До обидного легко её забыть в расчёте. — Покупатель нашёл строку расходов и постучал по ней ногтем.

Посмотрел на футляр возле его локтя.

— Помилуй, от нашего стола до твоей машины? Дорогущая у тебя прогулка выходит, на такси дешевле. — Отодвинул футляр к покупателю и указал на выход со склада.

— У машины футляр, у футляра охрана. По-вашему, это за воздух деньги? — Покупатель закрыл пустую крышку и придвинул договор к себе. — За сохранность отвечать мне. Дорогая вещь, до жути боязно такую везти, вы сами понимаете.

— Понимаю чертовски хорошо. Поэтому смотри на предложение. С этой суммой ты сюда приехал, на неё мы согласились. Сейчас узел тот же, расстояние до машины тоже. Откуда прибавка? — Повернул к нему предложение и провёл ногтем под суммой.

— Оформление иногда тянет расходы. Обычное дело, Дмитрий, мы оба люди крайне занятые. Давайте закончим без лишней торговли. — Покупатель вздохнул и расправил согнувшийся лист у себя на груди.

— С удовольствием закончим. Убери лишнюю строку, и подпишем. Торговаться ты начал. Тебе только цену напомнили. — Прижал предложение к столу и повернул к нему нижнюю строку.

Смола прижал ткань к столу и выровнял свёрток перед собой. Покупатель следил за ним, удерживая договор у груди.

— Долго вы здесь так продавать будете, с каждым вычетом спорить? — Покупатель отодвинул футляр от края стола и посмотрел на Смолу.

— Пока вычеты будут появляться после договорённости. Мне эти деньги людям отправлять, там они позарез нужны, понимаешь, ждут. Ты свою прибыль уже считал. Дай мне получить мою. — Отпустил край предложения и показал место для подписи.

— На редкость упрямый молодой человек. — Покупатель подобрал договор и выровнял листы о стол.

— Зато сумма у нас сходится. Перечитай-ка нижнюю строку, сам увидишь. — Оставил перед ним расчёт и убрал ручку от места для подписи.

Смола фыркнул. Приор положил рядом предложение, где доставка входила в цену. Покупатель помолчал, зачеркнул вычет и расписался возле исправления. Приор дождался такой же правки во втором экземпляре.

— Теперь можно, — я взял ручку левой и придвинул договор под подпись. — Чистая выручка. Союзная половина отдельно.

— Пятьдесят процентов. — Приор подвёл черту под расчётом и отложил союзную ведомость. — Двести мест остаются по союзному учёту. Эта продажа их не меняет.

— И ночные ставки второй раз сюда не суй. За караул уже заплатили. — Придержал ведомость на расчёте и отыскал отдельный платёж за караул.

— Помню. Твоё распоряжение тоже здесь. Будь спокоен, с твоими деньгами вольничать охоты маловато. — Приор перевернул страницу и раскрыл ведомость на двух назначениях платежа.

Он указал на две строки под командирской долей: половину — семье сержанта Григория, половину — на ремонт «Прохода Пети». Чужие доли по ведомости оставались на своих местах; союзники получат своё, как договаривались.

Подписал оба экземпляра, прижимая лист левым предплечьем к столу. Покупатель подтвердил платёж на телефоне. Приор открыл счёт и ждал, пока операция перестанет висеть в ожидании. Смола всё это время держал узел на ткани.