Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 9

— Зачислено. Уф, теперь можно отдавать, — смотритель проверил сумму и развернул экран ко мне.

Только тогда Смола переложил добычу в открытый футляр. Покупатель защёлкнул крышку; Приор подал ему акт передачи. На столе осталась ткань с продавленным углублением. Проводив взглядом футляр с C-узлом, придвинул ведомость: деньги пришли, и теперь мог выполнить обещание, данное возле носилок.

Катя принесла данные семьи, когда мы вышли из склада. Приор остановился у подоконника, положил ведомость на сухое место и занёс реквизиты. Катя сверила их цифра за цифрой и достала телефон.

— Подтверди получателя, пожалуйста, — попросил я и передал Кате данные со строки.

Она набрала номер и включила громкую связь. Динамик тихо щёлкнул; пришлось податься ближе, чтобы разобрать ответ.

— Алло, слушаю, — осторожно отозвались на том конце; Катя подняла громкость и повернула телефон к нам.

— Это по переводу от Дмитрия Пырьева. — Катя назвала назначение платежа и попросила подтвердить данные.

На другом конце ответили. Приор сравнил услышанное с экраном и задержал палец над кнопкой.

— Дима, это за Григория? — переспросили в трубке; Катя замерла с телефоном и отвела взгляд к ведомости.

Холод от подоконника пробирал до костей. Вспомнилась плита. Голос Лёхи в рации: последнюю Марину вытолкнул. Сержант остался внизу, а мы вышли.

— Простите, из моей доли добычи. Он вывел людей. Я обещал передать вам половину. — Сжал губы, пережидая спазм в горле, и придвинулся к телефону, чтобы меня слышали отчётливее.

— А его самого?.. — Катя опустила взгляд, а Приор убрал большой палец с кнопки, давая мне ответить.

Глава 4

— Тело ещё под завалом, — выговорил я и отодвинул от себя ведомость. — Я не буду говорить, что мы его забрали. Этого пока не случилось.

В трубке долго было слышно только дыхание.

— Перевод не требует от вас никакой расписки о том, что всё закончено, — добавил я и вернул Приору лист с реквизитами. — Это ваше. Остальное остаётся за нами. Слышите меня, пожалуйста? Обещание в силе.

Приор дождался моего кивка и отправил платёж. Мы стояли у подоконника, пока на том конце проверяли счёт. Во дворе загрохотала тележка; Смола придержал дверь, пропуская грузчиков мимо моего больного плеча.

— Пришло, спасибо, — произнесли в телефоне; Катя дождалась прощания и выключила связь.

С мучительным трудом сглотнул. Катя прижала телефон к груди. Вторую половину командирской доли Приор перевёл на ремонт терминала, отдельно от союзного фонда. Показал мне подтверждение и отметил оба платежа возле распоряжения.

Смола поднял пустую ткань со стола склада, сложил и убрал. Покупатель уже выносил закрытый футляр к машине. На крыльце остановился перевести дыхание. Деньги ушли куда обещал. Только стоило выдохнуть, как в ушах зазвучало: «А его самого?..» При следующем звонке спросят о нём же. Под завалом он так и лежит. А здесь люди ждут, пока я закончу с переводом и вернусь к ним.

Пашка ждал с пачкой расписок на инвентарь. Протянул первую, увидел моё лицо и прижал остальные к себе.

— Эй, Дим, потом? Поберегись, умоляю, ты совсем вымотался, на ногах еле стоишь. Могу сам раздать, честно. Ты только сюда присядь, а я ребят по одному подведу, — Пашка прижал расписки к животу и отступил, освобождая мне дорогу.

— Сейчас, — взял я лист и развернул его на подоконнике. — Люди ждут смену. Подводи, только без толкучки. И останься рядом, выручи, а то я эту чудовищную пачку одной левой до вечера буду перебирать.

Мы разошлись по делам. Остался на раздаче инвентаря: перчатки, жилет, инструмент — и расписка за каждый выданный комплект. Левой сдвигал вещи по столу, чтобы человек забрал сам. Под обвязкой пульсировало; наклоняться за очередным жилетом было хуже всего.

— Да что ж такое, и за перчатки? Да они после первой смены будут как из помойки, страшнющие, заберите обратно! Расписываюсь за новые, принесу рваные, а ты скажешь: Костя, где красота? — Костя помял выданную пару и натянул одну на ладонь.

— За всё, что забрал. Поставь подпись, потом прячь. За работу спрошу, за грязь на перчатках премию снимать рано. Ты ими грузи, а красоту мы как-нибудь переживём. Пожалей, у меня уже слёзы умиления от твоей заботы, — подвинул Косте ручку и придержал список выдачи у его фамилии.

Он поморщился, но взял ручку. Следующий сам отыскал нужную строку.

— Молоток тоже мой? Ох ты, до неприличия красиво начинаю: утром без денег, к обеду уже с имуществом. Богатей хренов, с молотищем, девки будут вешаться. Только в карман такая штука влезет, прикинь, — Костя задержался у стола и поднял инструмент за рукоять.

— До конца смены. Вернёшь — вычеркнем. Только свой не перепутай. И карман побереги, второй пары штанов в этой ведомости пока нет, — вписал инструмент рядом с перчатками и отодвинул ведомость под подпись.

Костя перевернул молоток, осматривая рукоять, и отошёл. Шутили, ворчали, а инструменты пересчитывали при мне, прежде чем забрать. Проверил строку напротив его фамилии: молоток, подпись. Вечером спрошу за выданное по записи. Обычно к такому разговору сразу находятся свидетели: один видел пропажу у другого, тот передал третьему, а третий давно дома. С Костей будем разбираться вдвоём, здесь же, у стола. Расписался — принеси.

К обеду во дворе едва протискивался между тележками. Хлопали крышки контейнеров, грузчики перекрикивались у портала; под гул генератора иногда терял последние слова и просил повторить. Гриша снова включил камеру, прошёл вдоль звеньев и присел возле сборки, выбирая ракурс для таймлапса. Первый монтаж он готовил к смене звеньев, а пока собирал сырьё.

Во второй половине дня началось веселье. Пашка объявил результаты первого этапа конкурса. Звено Кати, которое отвечало за приёмку грузов с внешних порталов, оказалось первым. Они верно заполнили все акты. Остальные три группы умудрились перепутать номера партий и потерять два пустых контейнера. На таком потоке потерю пустой тары я ещё готов был им простить. А номера партий пусть сверяют заново: за них в актах расписались, с них и спрошу. Катя справилась, остальные тоже доведут работу до конца.

— Катя, — позвал я и подошёл к группе девушек и молодых ребят, которые радостно галдели вокруг неё. — Поздравляю от души. До чего же здорово сработали, загляденье. Приз — три тысячи на звено. Разделите сами, вы это чертовски заслужили.

— Ура! А можно на пиццу? Страсть как хочется горяченькой, сил нет! Всему звену, чтоб сразу видно было, за что корячились. Мы тут уже начинку делим, пока вы подписи собираете, не судите нас, — рыжая девчонка лет двадцати выглянула из-за Кати и поправила сползший с плеча жилет.

— Можно на всё, что угодно. Главное, что заработали честно. С аппетитом съешьте, заслужили. — Подвинул к ним ведомость на премию и освободил место для подписи. — Здесь тоже подпись. Начинку делите как хотите, только из-за последнего куска мне новый конкурс устраивать жалко.

Девчонка засмеялась и подтолкнула Катю к столу. Та взяла ручку; остальные наперебой спорили, какую пиццу заказать.

Катино звено захлопало. Костя, утром споривший со мной, стоял со своими поодаль, разглядывая мыски ботинок. До него дошло, кому сегодня мыть сортиры. Однако все остались у стола. Переминались, ждали следующего задания. Завтра у них будет шанс отыграться; любопытно, с каким рвением возьмутся за работу.

После обеда, когда звенья сдали первые задания и во дворе готовили следующую смену, добрался до бытовки-штаба. Положил перед собой четыре подписанные ведомости и сел, осторожно устраивая больную руку. Подвинул ближе ведомость Кати: три тысячи, её подпись. Ещё раз сверил сумму с остальными листами. Мятый угол цеплялся за соседний лист. Разлепил их левой, расправил и сложил бумаги по порядку, Катиным листом сверху. Вечером Пашка принесёт кассу; придвинем второй стул, разложим деньги и сверим каждую выплату. Если сумма опять разойдётся, фамилию ответственного найдём сразу, тут же, в строке. Подписи на этих листах ставили у меня на глазах.

Дверь распахнулась. Вошёл Пашка, держа в руках планшет с фотографиями.

— Дим, обалдеть можно, нашёл кое-что до безобразия интересное! В бытовке, где Ада сидит. Она дверь закрыла изнутри, но я заметил свет через щель. Подсмотрел. — Пашка поставил планшет на край стола и открыл фотографии.

Отодвинул ведомость и потянулся к планшету Пашки.

— Что ж ты подсмотрел? — Увеличил первую фотографию и заслонил экран от оконного блика.

— Ты глянь, она рисует, — он открыл снимок и повернул экран ко мне. — Много. На стенах, на полу, на бумаге. Я сначала решил — опять чертежи. А там код. Помнишь, она по трубе отопления стучит? Вот эти удары и переводит. У неё своя система.

Отодвинул стул и вышел во двор: хотелось увидеть Адины записи и сверить их с объяснением Пашки. Её бытовка находилась в дальнем углу, рядом с котельной. За котельной гул двора затихал; сбавил шаг, прислушиваясь к бытовке. Постучал в дверь. Три раза. Пауза. Два раза. Наш условный сигнал «свой».

За дверью кто-то ходил; наклонился к щели, различая мягкие шаги. Потом заскрежетал засов. Выпрямился у порога, пока дверь приоткрывалась: цепочка натянулась, дальше Ада нас пока не пускала.

В щели мелькнуло бледное лицо Ады. Глаза её были широко открыты, зрачки расширены. Она смотрела на меня, затем на Пашку, стоявшего за моей спиной. Ада крепче взялась за край двери и подалась вперёд. Ещё шаг с нашей стороны — и захлопнет. Остановился, оставив между нами порог.

— Ада, — тихо сказал я и повернул лицо к просвету двери, чтобы она видела мои губы. — Послушай, пожалуйста. Мы хотим помочь, правда хотим. Твоя тетрадь... она бесценна и позарез нужна нам. Но тебе нужна комната, где можно спокойно работать. Без этих вечных стуков в дверь.

Ада приподняла бровь и посмотрела мимо меня на Пашку. Пашка высунулся было из-за моего плеча, но под её взглядом опять убрался за спину. С порога его развернули; пришлось ждать приглашения.

— Я знаю, что ты кодируешь информацию, — продолжил я и отодвинулся от дверной щели, следя за её пальцами на двери. — Пашка может стать твоим переводчиком. Он быстро учится. Ему ужасно интересно. Терпения тебе с ним, конечно.

Она резко выдохнула, почти вскрикнула, и мотнула головой. Пашка убрал планшет под мышку, освобождая руки: к её тетради пойдёт с открытыми ладонями.

— Давай договоримся. Поверь, с меня комната, чистая бумага, инструменты. С тебя — порядок в записях, чтобы мы могли ими пользоваться. И защита будет. Ты ведь из-за чистильщиков нас на пороге держишь? Но защищать тебя смогу, только если будешь с нами, в той системе, которую я строю. — Освободил порог и отступил к Пашке, оставляя ей место у двери.

Ждал, пока она решит. За спиной зашаркали Пашкины подошвы; оглянулся на него, и он затих. Затем цепочка звякнула. Дверь открылась шире. Ада шагнула назад, приглашая внутрь.

В маленькой комнате чертежи висели по стенам, а листы кальки занимали пол. Пришлось задержаться у порога, высматривая место для ног. В центре стола лежала обгоревшая тетрадь. Перед ней Ада устроила чистый блокнот, вдоль обложки разложила карандаши. Чтобы добраться до старых записей, пришлось бы сдвинуть новые, нарушить этот порядок. Каждый грифель выведен к самому краю. Проще обойти стол, чем протиснуться здесь и зацепить что-нибудь курткой.

Пашка вошёл следом, осторожно ставя ноги между листами кальки. Он огляделся, глаза его округлились.

— Вау. Это... это карта? Громадина какая, до чего же красиво вычерчено! — Пашка наклонился над ближайшей калькой и удержал ключи у кармана, оберегая лист от царапин.

— Атлас, — поправил я, сверяясь с линиями на соседнем листе. Наклонился над столом, оставив левую у себя на колене.

Пашка потянулся к ближайшему листу; Ада прижала его пальцем.

— Ой, прости, руками не буду. Только смотреть. Больно уж хочется разобрать поближе, сил нет. Ты покажи, где встать, чтоб ничего тебе тут сапогами не снести, — Пашка поднял обе ладони и отступил от прижатого листа.

Ада села на край кровати, подтянув колени к груди. Она переводила взгляд с меня на Пашку; я ждал её вопроса. Потом взяла карандаш и написала на клочке бумаги, протянула Пашке.

«Зачем?»

Пашка прочитал и повернулся к Аде лицом, чтобы она видела его губы.

— Чтобы тебя не трогали. И чтобы с работой помогали, а не топтались по картам. Я жутко неловкий с этими твоими листами, прости. Чтобы... быть семьёй. — Пашка дописал ответ на обороте записки и вернул листок Аде.

Ада перечитала последнее слово. Её пальцы замерли. Медленно провела ногтем под буквами и подняла на меня глаза. На слове «семья» самому захотелось кашлянуть. Пашка выдал это с ходу, а Ада теперь смотрела на меня: он-то обещает, отвечать кому? Кивнул ей и остался у стола. Пашка подался было к выходу, но я качнул головой: погоди. Выпрямился, переждав боль в правой; к двери пойдём, когда она сама отпустит нас. Решать ей; даже ключи за спиной перестали звенеть. Ада отвела взгляд к тетради, затем резко кивнула и прижала клочок к обложке.

— Семья... может, громко сказано, — Пашка повернул записку к Аде и прижал её угол к столу. — Тебе виднее, как нас называть. Но комната будет. И сюда сперва постучу. Ты покажешь, куда листы складывать, я туда и отнесу. Сам порядок придумывать больше не полезу.

Я подождал, пока Ада дочитает его губы, и повернулся к ней, освобождая лицо от тени.

— Сегодня можем начать с малого. Ты показываешь, что мешает работать, Пашка убирает. А тетрадь оставь при себе. Нам нужны твои карты, тебе нужно за них спокойно садиться. С этого и начнём. — Ада подвинула карандаш к записке и обвела слово «постучу». Потом посмотрела на Пашку.

— Понял. Даже когда очень срочно. Особенно когда очень срочно, — Пашка убрал ключи поглубже в карман и отодвинулся от прохода. — А если с чаем приду? Всё равно стучать? Ладно, стучать, запомнил. Чаю тоже полезно подождать, он горячий.

Пашка выдохнул рядом со мной и оглянулся на дверь: после её согласия можно было идти освобождать комнату.

Позже, когда мы вышли обратно во двор, Пашка курил, глядя на небо.

— Она согласилась. Но она странная, Дим. Очень странная. Господи, с ней и шагнуть страшно, она чувствует вибрации пола. Если я топну ногой, она вздрагивает. Если Гриша включает колонку, она морщится. Она различает удары сквозь гул генераторов. Я бы уже спятил. — Пашка оттянул рукав с запястья и прижал ладонь к нагретой солнцем стене.

— А ты попробуй целый день над генератором посидеть. Ей ведь чертить надо. Мы её сюда привели, теперь пусть работает спокойно. Не топай у неё под дверью, ладно? — Придержал дверь штаба, пропуская Пашку; он задержался рядом со мной. — Завтра организуем ей отдельную комнату. Склад на антресолях освободим. Перенесём всё вниз.

— Подожди, про склад, — Пашка вернулся к порогу и поднял ключ на связке. — На антресолях ведь ходят. Если сверху кто-нибудь ящик уронит, ей опять весь стол отзовётся. Перенесём карты, потом будем вокруг неё на цыпочках бегать?

— Сначала сам туда поднимись и послушай, когда внизу грузят. Ей покажи комнату. Устроит — освобождаем. Обещал ей спокойную работу, а выбрать место без неё было бы здорово, да? — Обернулся к антресолям и указал на перекрытие над складом.

— Ладно, спрошу, куда денусь. Только когда она карандаш в меня направляет, половину вопросов забываю. И лицо у неё такое: ещё слово, Паша, и тебя тоже в угол карты поставим. До озноба жутко, знаешь ли. — Пашка взялся за складской ключ и повернул его плашмя.

— Значит, запиши. Ты же со стуком разобрался, с комнатой тоже разберёшься. А у двери пол постарайся освободить. Она со своими листами выйдет — сразу увидит, где пройти. — Отодвинулся от двери и освободил проход к складу.

— Запишу. До жути стыдно, сам всем списки раздаю, а как до своего дела дошло, сразу «Дим, скажи». Наверно, с тобой избаловался. — Пашка отпустил ключ и поправил съехавшую связку на ладони.

— Ещё успеешь исправиться. Только Аде не объясняй, какая она страшная. Скажи, что тебе нужно спросить. Она с тобой разговаривает, Паш, просто ты привык раньше ответа ещё три вопроса задать. — Дождался, пока Пашка поднимет взгляд, и кивнул на бытовку.

— Э, обижаешь. Иногда четыре. Ладно, пойду считать до одного. — Пашка затушил сигарету о бетон и задержался у двери штаба.

— А если чистильщики придут? — он придержал дверь и оглянулся на бытовку. — Они знают её лицо.

— Если придут, поднимешь охрану. Ко мне её приведёшь, сам к воротам не полезешь. — Пашка задержал руку на дверной ручке и посмотрел на меня. — Мы теперь за неё отвечаем. И за остальных тоже: все подписались, работают на нас. Ведомости у меня лежат.

— Дим, я про чистильщиков, а ты опять про ведомости, ну сколько можно. Страшно до омерзения, когда подумаю, что ей с ними опять встретиться. Она ж их помнит, вот что. — Пашка перехватил дверную ручку и загородил проход.

— Я про то, что людей им не отдадим. Тут подписью не отделаешься. — Остановился рядом с Пашкой и упёрся плечом в дверь, оставляя её открытой.

— Ты ей про комнату сказал. Слава богу, займусь делом, а то мерзко до озноба всё про чистильщиков думать. Я пойду смотреть, что оттуда убирать. — Пашка вынул складской ключ из связки и отступил от штаба.

— Посмотри. Только листы у неё сам не таскай. — Указал ему на антресоли и вернулся к двери штаба.

— Помилуй, понял уже. Лучше три раза спрошу, чем она один раз на меня так посмотрит. У неё этим карандашищем и без ножа получается до чёртиков страшно, — он растёр окурок о край пустой банки и бросил его внутрь.

Вернулся в штаб. Гриша как раз закончил монтаж ролика. На экране бежал таймлапс: утренний разбор, работа днем, итоги первой смены. В конце — кадр, где я подписываю ведомость. Правая в фиксаторе у груди, ручка в левой; линия подписи твёрдая. Гриша приблизил последний кадр. Узнал свой медленный леворукий росчерк: пока выводил его, успел люто возненавидеть каждый изгиб, а на маленьком экране всё читалось. Текст поверх видео: «Терминал №1. Порядок установлен».

— Загляденье вышло. Но есть нюанс. Чёрт, до боли обидно, лучше бы я этот угол снимал подольше. — Гриша остановил черновик и придвинул экран ко мне.

— Какой? — Подвинул стул и сел ближе к экрану.

— В последнем кадре, когда камера панорамировала двор, поймала дальний сектор. Там, за забором, у аварийного выхода. Человек. Стоит, бинокль в руках. Нахальный до неприличия, долго стоял. Потом ушёл. — Гриша перевёл запись к панораме и задержал её на аварийном выходе.

— Кто это? — Отняв левую от края стола, указал на пятно у забора.

Гриша увеличил кадр. Лицо распалось на крупные квадраты.

— Не видно. Тёмная куртка, капюшон. Но ты посмотри, где встал, аж мурашки. Из двора его забор закрывает, а ему наш выход как на ладони. Случайный прохожий уже ушёл бы, этот всё стоял. Наблюдал. Брр, противно, до чего спокойно устроился, как у себя на даче. — Гриша потянул ползунок увеличения и отвёл курсор от поднятых к лицу рук.

Глава 5

Наклонился к стоп-кадру. Сначала различил только пятно в тени забора, потом — поднятые к лицу руки. Вот куда надо смотреть. На общем плане я бы пропустил его.

— Найди адрес этого сектора, Гриша. Пашка знает все лазейки. Пусть проверит. — Присмотрелся к ограде на экране, сверяясь с положением наблюдателя у забора.

— Уже отправил запрос. Ответ должен быть к утру. Хреновенькое утро намечается, чтоб его. — Гриша вернул кадр к общему плану и сохранил стоп-кадр.

— Этот оставь. Где ноги и забор. — Остановил Гришу, накрыв его запястье возле мыши: на экране ещё оставался общий план.

— Сохранил, Дим, всё сохранил. Спасибо, что ткнул: в крупном плане ни черта толком, я бы сам прокараулил. Теперь и я буду сюда смотреть, когда снимаю, наука на всю жизнь. — Гриша закрыл монтажную шкалу и открыл папку сохранённых кадров.

Низкое солнце било в окна штаба; над въездом проверяли прожекторы для ночной смены, поворачивая их к внешнему периметру. В воздухе смешались запахи озона от генераторов, пота и свежей краски, от которой щипало ноздри. Хотелось открыть окно, но прожектор снаружи как раз повернули к штабу, и пришлось отвернуться от белого пятна. Проверяют. Хорошо, пусть лучше сейчас слепят меня, чем ночью ищут, где оборван провод.

Лег на койку в своей комнате. Правая рука болела так, что сводило челюсть. Закрыл глаза, представляя карту города. Наш терминал, аварийный выход, место у забора, где Гришина камера поймала человека с биноклем. На вечернем обходе придётся остановиться там и посмотреть наружу самому.

Подсунул свёрнутую куртку под правый локоть. Плечо всё равно ныло при каждом вдохе, зато за дверью работали мои люди, а у Гриши осталась запись наблюдателя. По коридору кто-то прошёл к штабу; различил знакомую походку и опустил веки. Если наблюдатель сунется внутрь, встречать его будем здесь. В моём дворе. Ограду предстояло проверить, но койка подо мной была своя, и людей к вечернему обходу мог поднять сам.

Вечером снова придётся сверять кассу, выводить левой новую цифру и подпись. Справлюсь: утреннюю ведомость ведь подписал, хоть и сидел над ней дольше обычного. Перед коротким сном мысленно прошёл весь вечерний обход: замки, прожекторы, ведомость. Завтра всё по новой. После боя двор достался мне, а теперь попробуй удержи. Утром люди снова придут за инструментом и оплатой; сунуть им больную руку вместо денег не выйдет. Придётся опять скрипеть ручкой над расчётами, хоть до утра; в тумбочке ждала следующая пачка бланков.

Пашку попросил разбудить к обходу; на полчаса закрыл глаза, в ботинках. Сон был мучительно тяжёлым; сквозь него всё тянуло прислушаться к двери. Мне снились числа, плывущие в черном космосе: 38 200 терялись, возвращались со знаком минус, обрастали подписями и печатями.

Во сне кто-то стучал по стене, выдерживая паузы. Пытался ответить, а ладонь скользила по простыне.

От стука проснулся прежде, чем Пашка успел меня окликнуть. Он ждал у койки с тем же блокнотом; сунул ноги поглубже в ботинки, проверил правую в обвязке и вышел за ним. У бытовки нас догнал Гриша.

— Эй, ты чего там, оглох, что ли? Грохотища — во, зубы аж сводит. — Гриша толкнул меня плечом и указал на дверь четвёртой бытовки.

Из-за тонкой обшивки доносились удары по металлу. «Тук-тук-пауза-тук». После сна каждый удар так сильно отдавался в зубах, что ужасно хотелось отойти от стены. Стиснул челюсть и прислушался: после двух коротких ударов шла пауза, затем ещё один удар, и стук повторялся.

— Она стучит по трубе отопления, — сказал я и приблизился к закрытой двери. — Слышишь? Вроде сигнал: раз за разом один и тот же ритм.

— Какой, к чёрту, код, Дим? Тут только мыши да ты. Ну кто ещё эти стуки-то знает? — Гриша приложил ухо к стене и отдёрнул его после нового удара.

Поднял палец, прося Гришу помолчать. Пропущу паузу — придётся ждать следующего повтора. Подошёл к трубе вдоль стены мастерской и прижал левую ладонь к холодному металлу. Правая дёрнулась в фиксаторе, когда я нагнулся; переждал боль, по-прежнему прижимая левую к трубе. Вибрация была едва заметной, но ритм читался чётко. Два коротких удара, пауза, ещё удар. И снова с начала.

Пашка пристроился рядом с блокнотом, карандаш зажат в зубах. Он перевёл взгляд с трубы на меня, вынул карандаш изо рта и приготовился писать.

— Длинный-то как считать? Она по трубе стучит, а звенит потом сама железка. Запутался донельзя, выручай, а? Сейчас ей лишнюю букву припишу — и гордись, Паша, — Пашка прижал блокнот к колену и поднял карандаш над строкой.

— Спокойно, как услышишь. Только паузу отметь: это важнее всего пока. Смысл оставь, сперва одинаковые повторы поймай. Потом ей покажем: скажет, где ты железку вместо неё записал, — отнял ладонь от трубы и разделил пальцем Пашкины чёрточки на две группы.

Он набросал короткие штрихи, оставив между ними место.

— Записывай, — велел я и потеснился, пропуская Пашку к металлу. — Удары и паузы. Если она сменит ритм, отмечай, где сменился.

Мы простояли так минут пять. Гриша ёрзал, Пашка грыз карандаш, сплёвывая опилки. Стук оборвался на очередной паузе. Продержал ладонь на трубе несколько лишних секунд. Вместо ударов различал теперь капли из крана где-то в глубине двора. Пашка поднял карандаш над последней чёрточкой и посмотрел на дверь. Затем дверь бытовки приоткрылась ровно на ширину ладони.

В щели показалась Ада Верейская. Она щурилась на двор; глаза покраснели от недосыпа. Перевела взгляд с меня на Гришу, потом на Пашкин блокнот и скривилась. Прижался боком к стене, освобождая ей обзор. Пусть посмотрит, что мы записали. Порог оставил свободным: захочет выйти — пройдёт между мной и Пашкой, а блокнот будет у неё перед глазами.

— Уходи, — беззвучно произнесла она, отчётливо выговаривая каждый слог. Тут и переводить нечего. Отступил, чтобы она видела: понял. За спиной Пашка прижимал раскрытый блокнот к животу.