Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7

— Знаю, Жень, — посмотрел на провод у него на запястье и подвинулся ближе к стойке, освобождая ему место. — Оттого и прошу ругать. Мне безумно хочется услышать, что всё уже сделали, можно закрыть ворота и сесть. Очень соблазнительно самому себе поверить. Ты хоть испорти мне удовольствие.

— Ох, нашёл удовольствие, — Женя распутал провод и высвободил кисть. — Я тут до одури пытаюсь придумать, как тебя отговорить, а ты меня в советчики записал. Чертовски удобно устроился! Теперь скажу глупость — ты её всерьёз обдумаешь. Скажу умное — всё равно перед воротами встанешь.

— А ты попробуй сказать, — упёрся боком в стойку и дождался, пока он поправит наушник. — Я тебя совершенно серьёзно слушаю. Вредная у тебя привычка считать себя трусом всякий раз, когда тебе кто-то дорог.

— Эх, давай без этого, — он отвернулся к экрану и потёр переносицу. — Мне и так до безобразия неловко. Считай вслух, я послушаю. Только, ради бога, оставь мне право сказать, что ты придумал ужасную глупость. Даже если ты её уже успел полюбить.

— Пропуск даром дешевле боя, спорить не стану. Только вот что. Первый одиночка уже заплатил. А завтра спросит: почему караван Швец прошёл за здорово живёшь? И что Лёва ответит? Что цена от погоды зависит? К обеду вся округа будет знать, что у новых хозяев цена держится до первого ствола. Пропустить — значит обмануть его и каждого, кто заплатит завтра. Убрать вывеску — обмануть самих себя.

— Значит, берём с неё? — Женя спрыгнул с перекладины совсем и встал рядом, глядя то на меня, то на ворота. — Она таких, как ты, за завтрак ест, командир. Твой договор она даже развернуть не станет, ей мел под ногами мешать будет. У неё целый караван, а у тебя одна пика и правая рука в тряпках.

— Ты мне, Жень, оставь хоть левую, — отодвинулся от выступа стойки и опустил взгляд на шину. — Правую уже списал, договор порвал, мел затоптал. До обидного старательно готовишь меня к встрече.

— Ох, ещё пожалуйся, — Женя ткнул в ремень и отступил, давая мне повернуться. — Смешно ему, гляди-ка. Я сейчас до тошноты боюсь, а ты ведёшь себя так, будто мы вдвоём страшно удачно пошутили. Тебе самому хоть жутко?

— Жутко, ещё как, — проверил, надёжно ли стоит пика, и снова повернулся к нему. — Было бы удивительно приятно встретить её здоровым и выспавшимся. Только до того, как она приедет, я таким стать едва ли успею. Придётся разговаривать этим.

— Эх, дурак ты, — он выдохнул и потянул наушник к уху. — До чего же трудно на тебя злиться. Начинаешь сердиться — и тут же хочется поправить тебе ремень. Очень мешает ругаться, между прочим.

— Значит, берём. Со мной её ребята и не столкнутся, Жень. Столкнутся с ценой.

— Мелом она нам и заплатит, ага, — он нервно хмыкнул и прижал наушник ладонью, вслушиваясь в канал. — Ладно. Ладно, чёрт с тобой. Тогда обещай одну вещь: скажешь «тяжело» с первого раза, а не с третьего. Мачту не бросим, на частоте посидим до последнего. Сам чёрт её у меня не отнимет, мне её потом на себе уносить, между прочим.

— Обещаю. А если она не заплатит — не будем выдумывать цену за неё. Услышим, зачем приехала, и тогда решим.

Глянул на часы. За четыре часа успеем развернуть пост; спать хотелось безумно, но поспать придётся потом. Наш экземпляр субаренды Катя убрала в папку. Швец эту бумагу порвёт, если захочет проехать через ворота.

Забрал пику от стойки мачты. Предплечье болело; опёр древко о землю, попробовал разгрузить кисть. Швец придётся встретить здесь, у журнала и ворот. Если она заплатит, другим можно будет предъявить её строку.

До каравана оставалось меньше четырёх часов. Пересчитал, что успеваем: шлагбаум, журнал, касса с капсулами. Потом вернулся к воротам и встал под вывеской. Первую телегу страшно хотелось встретить на ногах, пока удавалось терпеть натяжение ремня на плече.

От портального горизонта на бетон ложился грязно-жёлтый отсвет. Я стоял у ворот, прижимая пику левой рукой к боку. Правая была подвешена на ремне; в самодельной шине из арматуры и тряпок разорванные связки тянуло от холода.

— Едут, — Женя прижал наушник под каской и повернул ко мне раскрытую на экране ведомость. — Четырнадцать телег, по ведомости шестьдесят четыре ядра груза. До надрыва тяжело идут. Даже по рации только короткие доклады. Ух, дисциплина зверская. Значит, командир дьявольски серьёзный.

Караван Марьяны Швец двигался шагом. Головная телега остановилась в тридцати метрах от наших ворот, и из неё вылезла женщина в железном корсете. При подъёме металл скрипнул. Она оперлась на палку с набалдашником из слоновой кости, выпрямилась; сварные полосы корсета держали спину. В этой штуке просидеть весь путь — и всё-таки выйти первой. Отвёл наконечник чуть в сторону. Эта женщина сама выбирала, когда ей встать; встречать её сталью в живот значило выдать собственный страх.

Из телег выбирались её ребята. У старших лица в рубцах от кислотных брызг, молодые первым делом задирали головы к вышке. На мачту с глушителем смотрели долго. До чего же хорошо, что заметили. Нужно показать, за что эта железка и наша разметка берут деньги.

Марьяна дошла до арки, прочла: «ПРОХОД: 1 ЯДРО С ВОСЬМИ». Меня оглядела следом, от шины до ботинок, задержавшись на левой руке. При таком взгляде до дрожи хотелось либо выпрямиться, либо сразу назвать цену подешевле. Выпрямился.

— Ох ты ж, побор, пацан? — Марьяна ткнула набалдашником в меловую строку и постучала по цифре. — Я там за каждое ядро людей под щитами держу. А ты у ворот встал и уже восьмую часть себе отписал? До неприличия смелый. Уж сделай милость, скажи, за что платить.

От её хриплого голоса засаднило в горле; ужасно хотелось откашляться за неё.

Передал пику Тагиру, достал кальку из внутреннего кармана. Разложил на крышке старого ящика у въезда, пригладил загнувшийся край. Здесь были вторые пасти портала: где возникает выброс, где остаётся безопасный подход. Сто метров от точки раскрытия — ближе с телегой нельзя.

Расчёты первой жизни перенёс в тетрадь после возвращения, при живом Пете. Сегодня Женя сверил по нашей записи край выбросов; поправки легли поверх прежних линий. Старое знание давало участок поиска, но телегу я собирался вести по сегодняшним отметкам на бетоне.

Марьяна склонилась над ящиком. Глазами прошла по линиям, потом нос дёрнулся, будто учуяла подвох. Палку положила кончиком на лист.

— Нарисуешь мне карту, — она зацепила набалдашником кальку и подтянула к себе, — а я до одури счастливая тебе кровь сдавать буду? У нас тут свои правила. Кто первый пришёл, тот и хозяин поля. А ты тут с рассвета торчишь. Может, мне тебя просто растащить на запчасти и пройти бесплатно?

Ребята за ней засмеялись. Вразнобой, лениво: слышали такое, привыкли проходить после такой угрозы даром. У меня за спиной кто-то ругнулся. Женя стянул один наушник и подошёл к плечу.

— Можешь попробовать, только запчасти нынче паршивые, — повернулся к свету и дал ей разглядеть шину. — Сама видишь, Марьяна. Мне бы до крайности хотелось продаться подороже, а товар ужасно потрёпанный.

— Ах, юморист, оказывается, — она хохотнула и вернула палку на кальку. — Почти нравишься, гад. Почти — это очень большая оговорка, сынок. Заруби себе на носу, до чего же большая. Уж больно ловко от разговора уходишь.

— От этого разговора мне и правда страшно хочется уйти, — расправил лист под набалдашником и повернул его к ней. — Он тебе ни одной телеги не довезёт. Лучше посмотри сюда, это до обидного полезнее моих запчастей.

— Ну-ну, — она упёрлась палкой в ящик и наклонилась к отметкам. — Считаешь, я до одури люблю людей пугать? Люблю, чего уж там. Особенно когда они страшно довольные с меня деньги требуют. Только ты пока ни разу толком на цену не посмотрел. На моих смотришь, на телеги. Что, так уж жалко?

— Жалко, Марьяна, — удержал лист от ветра и повернул отмеченный подход к воротам. — Чертовски жалко. Представляю, как тебе хочется довести их и сесть, чтоб никто ничего больше не требовал. Мне тоже. Потому и стою здесь.

— Дим, давай пропустим их даром, ради бога, ну пожалуйста, — Женя притянул мой локоть к себе и показал за край ворот. — Они нас в клочья порвут, к чёртовой матери. Четыре снайпера на крышах торчат, я их всех вижу. За такую осаду заплатим людьми. Зачем нам её восемь ядер, если мы потом хоронить будем троих? Мне страшно, Дим. Вот настолько просто, без всяких расчётов.

Посмотрел на крыши. Женя прав: стрелки заняли места. Если сорвёмся на бой, защищать придётся живых людей, пока те с крыш спокойно расстреливают нас.

— Сегодня Швец пропустим, завтра следующий караван спросит, почему ей бесплатно, — придвинулся к Жене и прикрыл кальку от ветра. — Ему что ответим, как думаешь? Она пригрозила, мы открыли? Тогда и он пригрозит, и все после него. До вечера от нашего тарифа одна меловая пыль останется.

— Так я ж про сейчас говорю, не про завтра! — Женя перехватил меня за рукав и потянул от ящика. — Ты даже пику двумя руками держать не можешь, сам же видишь. Упрёмся — хуже будет всем, всем, понимаешь? Мы тут людей с ночи собираем, Дим, еле собрали, господи. Отдать их за право с неё деньги взять — паршивая получится покупка. До омерзения паршивая.

— Никого отдавать не буду, — прикрыл кальку локтем и придвинулся к Жене, чтобы Швец не слышала нас через весь ящик. — Я совершенно серьёзно тебя слушаю. До чего же гадко выходит, когда человек боится за тебя, а ты ему опять про тариф. Прости, Жень, сам бы страшно разозлился.

— Ну, хоть заметил, спасибо, — он ослабил хватку и покосился на Марьяну. — Мне сейчас мучительно хочется тебя отсюда утащить. Совсем, вместе с твоими расчётами. И до омерзения стыдно, что я лезу под локоть, когда ты с ней говоришь. Очень паршиво себя чувствую, если тебе любопытно.

— Тогда дай мне договорить, — повернул кальку к воротам и расправил загнувшийся угол. — Мне позарез нужен ты с приёмником. И отчаянно нужен твой голос, если я ошибусь. Ты лучше всех здесь слышишь, когда люди собираются сделать глупость.

— Ага, особенно ты, — Женя потянулся к наушнику и прикрыл его от ветра. — До неприличия громко собираешься, тебя и без приёмника слышно. Ладно, слушаю. Господи, хоть бы сейчас твоя полезность оказалась ужасно убедительной.

— Поэтому драться с ней я и не собираюсь, — высвободил рукав и развернул к нему лист с отметками. — Вот за это пусть платит. Восемь ядер она отдаст, если увидит, что ей от этого толк. Ты передачу слышал: караван тяжёлый, идёт медленно. Ей своих довести позарез надо. С этим и подойдём.

— Слушай, она карту уже видела, и что толку? Сейчас предлагает тебя на запчасти пустить, — Женя опустил взгляд на кальку и убрал с неё свисающий провод наушника. — Очень тебе за рисунок благодарна, аж до слёз. А мы стоим и выбираем, как повежливее продать. Господи.

— Карту она видела. Как работает — ещё нет, вот в чём дело, — разгладил лист на ящике и повернулся к Марьяне. — Дам проверить. Иначе за бумагу она нам ничего не заплатит, тут ты совершенно прав, не спорю.

Женя отпустил мой локоть, но остался у плеча. На крыши поглядывал чаще, чем на схему; прикрыл наушник и вслушался в канал. Ему потом здесь работать, под этой мачтой. На его месте я тоже отчаянно хотел бы услышать что-нибудь поубедительнее.

Нужно дать Швец основание платить, которое она сама назовёт своим ребятам. Пусть покупает полезное, сохраняя право грозить мне перед каждым рейсом. Разложил кальку перед Марьяной так, чтобы стоящим за ней тоже было видно.

— Испытание, — развернул кальку к ней и приложил ноготь к первой отметке. Голос вышел ровнее, чем ожидал. — Проход по моей разметке. Бесплатно. Если мой расчёт времени раскрытия ошибётся хотя бы на секунду, терминал открывает ворота всем даром навсегда. Навсегда, Швец, слышишь? Публично, на глазах всего чёрного рынка. А если сработает... тариф. И твоё слово.

Марьяна молчала. Изучала схему, задержалась на моём лице и опустила глаза к правой руке, замотанной в тряпки.

Глава 6

— Ты ставишь на кон своё имя против моего каравана, мальчик? Ох, смелый какой, до безобразия, — она подвела палку к моему пальцу и нажала на лист; пришлось удержать его крепче. — Ты ведь сейчас ужасно хочешь, чтоб я согласилась. А мне за них до колик страшно. За каждого, понял?

— Понял, — расправил угол кальки и провёл ногтем вдоль безопасного подхода. — Было бы чертовски удобно пообещать тебе, что бояться нечего. Только ты своих всё равно пересчитаешь. С превеликим удовольствием я бы и сам послушал такое обещание, да мне тоже людей пересчитывать.

— Ох, мальчик, — она покачала головой и отодвинула палку от моей кисти. — До чего же ты мне сейчас неудобен. На наглеца наорать легко, на дурака ещё легче. А ты до смешного стараешься, чтоб я тебя выслушала. И знаешь, что самое обидное? Ужасно хочется выслушать. Давай уж, показывай, пока я добрая.

— Я ставлю на кон безопасный подход, — соединил ногтем первую метку с третьей и расправил смятый угол. — Тишину. Наш глушитель гасит чужие маячки на выделенных каналах, приёмник оставляет нам слух. По моей схеме телеги обойдут выброс. Выбирай.

У неё приподнялся один угол рта; прищурилась, проверяя расстояние до портала.

— Ага, бесплатный сыр, — сказала она и убрала палку с кальки, повернувшись к водителю. — Ладно. Веди свою карету вперёд. Посмотрим, как ты будешь краснеть, когда моя первая телега станет золой.

Разметку нанесли на бетон грузового двора. Всю колонну оставили на внешней площадке, для проверки пошла одна головная телега. На первой отметке она вошла в зону искажения, на второй дождалась спада портального ветра. Последняя черта легла у места выгрузки, снаружи опасного радиуса. Проверочная телега двигалась медленно. Остальные стояли за внешней линией. Мужики в её кузове держали щиты, но чересчур расслабленно. Для них это был спектакль.

Добравшись до третьей отметки, водитель натянул вожжи. До точки будущего раскрытия оставалось больше ста метров. Прямо перед ним уходила короткая колея. Продолжи по ней — через четыре секунды попадёт в радиус раскрытия. Марьяна подняла руку, и на телеге перестали двигаться. Один из ребят подал щит выше; остановился с ним у плеча.

Держал палец на кальке и считал про себя. На второй секунде над порталом дрогнул воздух; из глубины горизонтальной щели донёсся гул. Третью отсчитал под этот звук, на четвёртой палец дёрнулся от толчка.

Вторая пасть раскрылась. Всплеск плазмы выбелил короткую колею — как раз ту часть, которую обвёл на листе. Моргнул, и вместо бетона уже была воронка. По краю пузырилась расплавленная крошка, трава в десяти метрах почернела.

Смех оборвался ещё при вспышке. Рейдер на телеге всё ещё держал щит возле плеча; глядел через его край туда, где сейчас лежали бы колёса. Марьяна повернулась от воронки ко мне. Задержала взгляд на моём пальце у метки. Такие лица видел на первой линии: командир уже прикидывает, сколько людей только что сохранил и что за это нужно отдать.

— Восемь ядер, — она сняла с пояса контейнер и поставила на ящик. — Плюс одно сверху. За рисунок. Спасибо, чертовски вовремя ты нас остановил. Улыбаться можешь, мальчик, с лихвой заслужил, уж не отнять. Только моим олухам не подмигивай, они и так сейчас щиты проглотят.

Её кладовщик развернул ведомость на шестьдесят четыре ядра груза, провёл по графам и подвёл лист к Лёвиному журналу.

— Восемь полных восьмёрок, пошлина — восемь ядер, — сверил он числа и задержал ведомость перед смотрителем. — Девятое сверху. Так и пишите, чтобы на обратном пути мне новый тариф не предъявили.

— Я, между прочим, отдельные строки вести умею, — Лёва раскрыл журнал и подвёл черту ниже восьмёрки. — «Сверх тарифа, добровольно». Вот так и запишем. А то один дал, другой услышал, третий решит, что теперь со всех девять. Мне потом здесь с каждым спорить.

— Пиши добровольно, — Марьяна наклонилась над журналом и проверила итог. — Мои восемь ты получил за проход. Девятое — Диме за его рисунок. Где подпись?

Лёва подставил журнал и придержал страницу от ветра. Марьяна расписалась; кладовщик сверил запись с ведомостью и убрал её. Лёва заново пересчитал выручку, поднёс одну капсулу к свету, проверяя клеймо. Деньги увлекали его до неприличия, куда больше снайперов.

Из тени ангара вышла Катя. Куртку застегнула наглухо, хотя уже теплело; держала телефон у груди, накрыв экран. Красный индикатор записи проглядывал между пальцами. Она остановилась совсем близко, загородив его собой от ворот. Сначала проверила двор за моим плечом и только тогда подняла глаза.

— Окно горит, Дима, — Катя коснулась моей куртки телефоном и прикрыла рот ладонью. — Чёрт, за мной идут. Из внутренней безопасности, охранка порта тут ни при чём, слышишь? Из гильдии прислали людей. Я до жути боюсь, что опоздаю. Ты только выслушай, пожалуйста, мне и так невероятно трудно это выговорить. Мне позарез нужно уходить сейчас. У меня двенадцать часов вместо сорока.

Край кальки смялся у меня в ладони. Сорок часов были нужны Кате, чтобы вынести копии протоколов совета по «Восьмому участку» из архива «Авроры». Теперь ей требовалось уложиться в двенадцать. Опоздает хоть на минуту — и её возьмут вместе с протоколами. До тошноты хотелось послать к чёрту весь архив и увести её отсюда сейчас.

— Послушай, а если бросить папку совсем? — смял кальку в комок и загородил ей выход из-за ящика. — Уходишь со мной сейчас, и пусть вся «Аврора» ищет свои протоколы до второго пришествия. А ты — одна, за ними уже идут. Не хочу, чтобы тебя вели до получателя, как посылку.

— Тогда всё, что я вытерпела, уйдёт в мусор, Дим, — она убрала телефон от ворот, погасила экран и прижала его к молнии куртки; пальцы разжались с трудом. — Если я не вернусь, протоколы останутся в их сейфе. Ты хочешь прийти к ним через год с пустыми руками? Или с папкой?

— Господи, ну что за слова — «если не вернусь». Хоть раз скажем «когда вернусь»? — расправил смятую кальку о крышку ящика и прижал её левой. — Хочу прийти с тобой, живой. Коридоры знают и те, кто сел на хвост. А выход? Ты хоть представляешь, что тебя на том выходе ждёт?

— Ох, хватит пугать, а то я сама себе представлять начну, — она вытерла телефон о куртку и убрала в карман. — Я знаю, где выход. И как оттуда выйти с папкой, тоже знаю. Всё продумала, честное слово. Не оба же мы в истерике, ладно? Один из нас должен считать холодно, и сегодня, кажется, я.

— Кажется? — хмыкнул и постучал пальцем по кальке. — У тебя на этом слове вся схема и держится, знаю я. Ладно. Вру: считаешь ты, я рядом стою и смотрю ворчливо.

— Вот именно ворчливо. Чудовищно ворчливо, между прочим, — она дёрнула уголком губ и отступила от ящика. — У тебя уже такое лицо, будто в архиве свет вырубили.

— Чёрт с тобой, — убрал схему в карман и кивнул на фургон за поворотом. — Тогда так: сейчас проводим Петю, ты уходишь сразу после сделки. Обратно из архива пойдём вместе, и на этот раз никакой самодеятельности. Берегись, Катя. И запомни: если выбирать между бумагами и выходом — бросай папку. Она бумажная, ты нет.

— Эх, скажешь тоже, — она вздохнула и махнула на меня. — Ладно, запомнила. Бросай папку, беги, твою мать. Только чур и ты запомни своё.

— Ты только приходи вовремя, слышишь? — она тронула мой рукав и тут же отдёрнула ладонь. — До жути боюсь выйти и искать тебя среди чужих лиц. Мне хватит того, что хоть на улице я буду не одна. И слушай, Дим, не вздумай геройствовать там, где можно просто прийти вовремя. Твоя задача — стоять и ждать. Это-то ты умеешь?

— Стоять и ждать? До слёз обидный вопрос. Я в этом, можно сказать, профессионал, — покосился на шину и отступил, освобождая ей выход. — Дождусь тебя. Ворчать буду, зато дождусь.

Похороны назначили сразу после прохода каравана. У трапа ждал отдельный транспортный контейнер. Ядра унесли на склад, освободили проезд: для Пети оставили отдельный рейс. Гроб сколотили из досок, купленных на последние наличные. На белом торце виднелся сучок; смотрел на него, пока контейнер подавали к рампе, и при каждом повороте видел сквозь открытую крышку край своей куртки у Петиного плеча. Господи, до чего же хотелось поправить ему куртку. Оттянуть ворот, чтобы под шеей не давило. Совсем спятил: там уже нечему давить, а я всё высматривал этот ворот.

Первым через шлюз шёл караван Швец. Увидев гроб, она уступила рампу и отвела своих людей к телегам. Когда контейнер двинулся по рампе, у ворот зашевелились независимые рейдеры. Один снял каску, другой прижал свою к боку, третий стянул капюшон. В самом хвосте очереди тоже обнажили головы, следуя примеру передних.

Из очереди вышел здоровенный детина со старыми ожогами на лице. Подошёл к столу Лёвы Приора. Хозяин ворчал над журналом, подсчитывал налоги и лампы, которые мы успели сжечь. Детина дождался, пока тот оторвётся от подсчётов, высыпал на стол два осколка ядра низкого ранга.

— Возьми на камень, — детина придвинул осколки к открытой странице и отнял руку. — Не записывай в плату за проход, это отдельно. Парню на камень. Тут у каждого могло так выйти.

Приор потянул осколки к себе, перевернул один на свету. За детиной уже подходили другие; пришлось посторониться.

— Это отдельно пойдёт, — смотритель отложил осколки от кассы и подвинул журнал. — Сразу говорю: на камень записываю. Потом с меня и спросите, сколько собрано.

— Вот и запиши. За проход отдельно. Это парню, — детина обернулся к подходившим и освободил им место у стойки. — Ему теперь только мы и можем помочь.

— Спасибо, — подошёл к столу и остановился рядом с ним. — Ох, спасибо тебе, правда. За камень спасибо. И что до него додумался. У меня сейчас в голове...

Скомкал конец фразы и уставился на два осколка. Детина отодвинулся от журнала; до боли хотелось вернуть его к столу и сказать как следует.

— Да брось ты, — он сжал моё левое плечо и тут же отпустил. — Свой-то камень с собой никто не носит. Стоим тут все, значит, скинемся. Вы своего проводите. Держись, парень. Тут у всех внутри переворачивается, только кто ж тебе сейчас складно скажет.

Приор помедлил, затем открыл в журнале чистую страницу и развернул его к первому жертвователю. Спросил у детины имя и записал рядом с двумя осколками. Следующий рейдер уже стоял у стола, держа свою долю. Колонка прирастала на моих глазах: вот они, наши «свои». За Петин камень платили вместе; с этого списка и начнётся союз.

Зажигалку Пети достал только тогда, когда процессия скрылась за трапом. Пламя дрожало над колпачком, его почти съедал утренний свет. Держал кнопку; металл жёг всё сильнее. Обжёг большой палец, глядя вслед контейнеру, и дёрнул кистью с опозданием. Чёрт, до чего глупо: ожог заметил, а кнопку всё держал. Отпустить её значило наконец отойти от трапа. Ужасно хотелось задержаться у трапа ещё хотя бы на минуту. Отпустил кнопку и спрятал зажигалку в карман. Ладонь пришлось расправить, пережидая жжение. За трапом был уже внешний подъезд — оттуда гроб повезут на кладбище порта. Наши пошли рядом с ним; я проводил до поворота, до последнего следя за белым торцом доски, исчезавшим за бортом похоронной машины.

Когда я вернулся во внутренний двор, там уже стояла Марьяна. Она курила сигарету, опираясь на палку. Корсет позвякивал при каждом вдохе.

— Ладно, схема работает, — она стряхнула пепел у своего ботинка и указала сигаретой на размеченную колею. — Но ты дурак, если думаешь, что я буду платить за каждую поездку. До зарезу тебе деньги нужны, вижу. И вижу, как ты правую бережёшь, даже дышать стараешься вполсилы.

— Продаю проход, — прикрыл карман со сложенной калькой и притянул журнал поближе. — Ты покупаешь гарантию, что твоя кровь останется внутри телеги. Если хочешь купить чертёж целиком — продаю за десять тысяч наличных. И больше никогда не увидишь мои отметки.

Марьяна затянулась. Выдохнула дым мне в лицо и задержала тлеющий кончик над журналом, ожидая, что поморщусь. До чёртиков раздражал этот торг сразу после похорон, но пепел я с журнала смахнул молча.

— Десять тысяч — это цена за жизнь одного хорошего бойца. А сервис стоит дешевле. Но дороже бумаги. Ты правильно мыслишь, мальчик. Слишком правильно для того, кто носит пику одной рукой, — она оглядела шину и отвела сигарету от моих бинтов.

Подошла ближе. Озон от портала на её одежде смешивался с кровью и медицинским спиртом. Кончик палки остановился возле моего ботинка; она наклонилась ко мне, разглядывая припухлость над бинтами. Дым теперь выдыхала в сторону. Вот за эту мелочь я был ей до смешного благодарен: после похорон от чужой заботы опять хотелось скривиться.

— Я могу помочь с твоей рукой. У меня есть канал медикаментов высшей очистки. Препараты для такого разрыва стоят безумно дорого. Дам курс вперёд, в счёт будущих проходов. Три бесплатных прохода для моего каравана. И лечение, — Марьяна придавила журнал набалдашником и нашла глазами смотрителя. — Не смотри волком, мальчик. Хочешь поторговаться — торгуйся. Мне до смерти надоели бойцы, которые соглашаются на что угодно, лишь бы им руку пообещали вернуть.