Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7

Рация Стёпы тихо треснула. Он прикрыл динамик ладонью, поднёс к моему уху.

Глава 4

— Это Тимур, мы у медпункта. Ильина приняли, виском и плечом занимаются. Всех двадцать пересчитал ещё раз. Остальные уходят по дворам, как приказал. Лузин уже повернул домой. — Голос в рации заглушил подъехавший мотор; Тимур дождался, пока машина проедет, и повторил число.

— Спасибо, принял. Держи рацию до ухода последнего, — придержал динамик у уха и повернулся к воротам. — Если кто обратно к нам соберётся, разворачивай. На сегодня с них хватит.

— Слышь, командир, а мне-то чего домой? — переспросил Тимур и переждал треск в динамике. — Да ладно тебе, ребят провожу, тут всё. Могу ещё пригодиться, уж поверь. Воды довезти, перевязку. Ты скажи толком, чего вам там надо, а я уж доберусь. Мне же ужасно паршиво просто уйти, когда вы там ещё возитесь.

— Нам надо, чтобы ты дошёл живым. На сегодня ты сделал всё, что требовалось, поверь мне, — прижал локтем нагрудный карман и опустил глаза на список Стёпы. — Двадцать дошли. Ты сам это сказал. Дай мне и за тебя перестать дёргаться, а? Мне до озноба страшно уже от каждого треска в рации. Ты уж пожалей командира, ладно?

— Ну вот, уже и воды нельзя привезти, — проворчал Тимур; в рации щёлкнуло, и он снова нажал передачу. — Ладно, домой так домой. Только ты тоже поберегись, слышишь? А то меня отправляешь отдыхать, сам опять во что-нибудь влезешь. Ох, и невыносимо тяжело же с тобой договариваться. Поберегись, правда.

— И сам до дома дойди, Тимур. Пожалуйста, очень тебя прошу. С меня этой ночи хватило с лихвой, — выдохнул в динамик и вернул его связисту. Выговаривать эти просьбы было до нелепости трудно; всё хотелось прикрыть их приказом.

Стёпа отнял ладонь от динамика, записал время на списке. Двадцать дошли. Можно было перестать ждать их шагов за спиной. Господи, какое же облегчение — самому себе до боли стыдно, что захотелось сесть прямо здесь. Пластик под локтем впился в ребро; выпрямился и повернулся к воротам.

Перед нами высился складской терминал «Приор-Логистик». Забор из профлиста, две камеры слежения, на которые Женя вывел повтор последнего пустого кадра через служебную сеть. Женин блок у фургона гасил отдельные маячки; к складской мачте его ещё предстояло протянуть. А за камерами сидел Лёва Приор со своей бандой. Бывший снабженец C-ранга выкупил охрану объекта у города и теперь брал деньги с каждого, кто добирался до грузового двора.

На записи с поверхности были видны только ворота. За створками шевелились постовые, и от их сигарет вспыхивали красные точки. Пустой ангар Приор держал зря, а деньги ему позарез требовались: за ним висел долг Ткачуку, барыге с чёрного рынка. С этим кредитором довелось встретиться в первой жизни. Приор пока мог расплатиться; нужную фамилию мы проверим у него на столе. До подхода вписал её в тетрадь. Расправил открытый лист на поддоне, прежде чем снова взяться за пику. Это знание было чертовски кстати: его хватало, чтобы перевернуть ночь.

Первым делом нужно было снять внешних. Если мы полезем напролом, сюда сбежится весь квартал, а вслед за зеваками пожалуют те, кого я хотел видеть последними: полиция или хвост «Авроры».

— Женя, давай сигнал. Только обоих сразу, — велел ему и направил остриё на автобус у ворот. — Чтобы второй следом за первым тревогу не поднял.

Электронщик кивнул и достал планшет; в свете экрана блеснули пятна канифоли на рукавах. Служебную сеть он проверил заранее. Во внутреннем канале появилось подложное сообщение диспетчера: «Водитель автобуса ждёт ведомости в кабине. Обоим постовым явиться с накладными». Старый пароль пустил Женю на один служебный маршрутизатор. Я подсказал, где у этого склада держат бумажную ведомость: в первой жизни сам таскал её ночному начальнику.

Через пять минут двое постовых на въезде засуетились. Они переглянулись, кто-то схватил рацию, и оба побежали к служебному автобусу, припаркованному у ворот. Один прижимал папку подмышкой, второй на ходу докладывал по связи. Их маршрут подтвердился; Тагир махнул из тени. Аким проверил два оставшихся кумулятивных заряда из Петиной сумки и спрятал их под куртку: с открытыми подсумками через двор идти опасно. Пока хватало старого пароля, рвать вход было ни к чему.

Тагир с Акимом перехватили обоих у двери автобуса. Из-за поддонов удалось разглядеть, как одного прижали к борту, второму зажали рот; потом обоих опустили на ступеньки и стянули руки их же ремнями. Рацию Аким унёс с собой. Наверху оставался третий постовой. Похоже, вызов по накладным его вообще касался мало: он охранял вышку. В синем свете мониторов было видно, как он держит оружие поперёк колен. На лестницу смотрел чаще, чем на экран; такой встретит накладную стволом.

Тагир ждал под грузовой стропой. Примерился к освещённой лестнице и покачал головой: щит цеплялся за ограждение.

— Там проход до смешного узкий, командир. Снимет, зараза, — Тагир отступил за стропу и убрал щит из света. — Со щитом застряну, без щита подставлюсь. До верхней площадки он успеет дважды выстрелить. Будь другом, дай мне его здесь встретить.

— Я знаю их стук. Выманим его вниз, — отвёл щитоносца за кожух и показал, где ждать. — Отсюда до последней ступени достанешь? Только честно, Тагир, мне чертовски не хочется проверять это на тебе.

— Достану, куда денусь. Только ты его сюда приведи, а дальше уж моя работа, — Тагир присел у кожуха и примерил щит к свободному проходу. — Со своей пикой поперёк мне не вставай. Тут нам вдвоём разворачиваться до неприличия тесно, ещё тебя зацеплю. Себя потом ругать будешь, а мне слушать.

— Ладно, пику оставлю. Стучать хватит камня, — приглядел место за поддоном и отвёл древко подальше от щита. — Только дай сойти с последней ступени, слышишь? Если повиснет на лестнице, весь двор разбудим.

— Да понял я, до земли пущу, чего так разволновался, господи, — Тагир отодвинул щит от металла и устроился за стропой. — А ты после стука сюда отойди. Ему же вниз смотреть надо, пока спускается. Увидит тебя раньше времени — так и останется наверху. Очень мне хочется потом за ним лезть.

Отсюда наверх шли ступени, по которым в прошлой жизни таскал ведомости для «Авроры». В памяти сохранилась эта вышка: смазка на перилах, скрип третьей ступени, обязательный стук снизу, прежде чем поднимешься. Щёлкали как замком, только в обратном порядке. Новичок простучит прямо и получит ствол в лицо. Своего выходили встречать.

Пику положил на землю за поддоном. Подобрал камень, подошёл к основанию вышки и дважды ударил по металлической лестнице. Выдержал паузу и добавил третий стук, покороче.

В будке перестали шевелиться. Потом открылась дверь; заскрипели ступени. Постовой спускался один, проверять, кто подал условный стук. Щурился после света мониторов, силясь разглядеть нас у основания, за кожухом.

Тагир дождался, когда он сойдёт с последней ступени, и вышел сбоку. Аким с другой стороны ударил рукояткой под дых. Охранник согнулся; второго короткого удара хватило, чтобы ноги подломились. Тагир удержал за ворот и уложил набок. Связали, вложили в рот сложенную тряпку.

Аким снял поясной подсумок и протянул мне защитную капсулу. Внутри голубело целое ядро E-класса. Опустевший подсумок оставил возле хозяина. Убрал добычу в нагрудный карман. Тугое свечение пробивалось даже сквозь ткань; от бункерных форсажей у Стёпы остались одни корпуса. Подцепил древко из-за поддона.

За внутренним контуром спали семеро ночной смены. Из бытовок доносился храп, двери были заперты. Офис над ними тоже темнел; по старой привычке Приор мог спать прямо за столом, уткнувшись в свои ведомости. Мы двинулись вдоль стены. Лом щёлкнул в замке, и Тони поймал дверь, прежде чем она смогла стукнуть по бытовке. Вошли по одному. Стёпа с Василисой остались у бытовок, Тони занял проход: разбуди их хозяин криком, хотя бы получим предупреждение.

Кабинет Приора встретил нас запахом дешёвого табака и пота. Приор проснулся и рванулся к оружейному ящику. Острие успел подвести к крышке; он глянул на сталь и отдёрнул пальцы.

— Тихо, хозяин. До ящика ты всё равно не дотянешься, не заставляй меня доказывать, очень тебя прошу, — остановил его и придвинулся к столу. Шина на правой мешала развернуться в тесноте. Пусть принимает мою неловкость за слабость, лишь бы заговорил раньше, чем потянется к ящику снова.

Приор был крупным мужиком, с рябым лицом и брезгливо оттопыренной нижней губой. Он то подавался к выходу, то отступал к оружейному ящику; под остриём пальцы распластались по столешнице.

— Ты кто такой? У тебя есть ордер, а? — Он расправил плечи и попытался заслонить ящик животом. — Я охрану вызову. У меня люди за стеной спят, им только крикни. Ты хоть понимаешь, куда влез, пацан? Совсем страх потерял, что ли? Господи, да отойди ты от ящика!

— У меня есть долг, — подцепил остриём крышку и прижал её обратно. — Ткачук передаёт привет. Чрезвычайно настойчиво передаёт, между прочим.

Приор отвёл подбородок от наконечника. Уперся глазами в меня, вжимаясь поясницей в столешницу. По старой хронологии три недели назад у него кончились деньги. Под его локтем торчал конверт с кредиторским уведомлением; похоже, с этим долгом всё повторялось. Помнил, как Ткачук взыскивает просроченное: после него люди считали монеты здоровой рукой.

— Господи, это ошибка, чудовищная ошибка! — Приор накрыл ладонью красный конверт и потянул его к себе. — Я переведу завтра... Слышишь, завтра, честное слово. Зачем посреди ночи врываться, как к себе домой? Ты меня до смерти напугал, ещё и душу трясёшь! Пойми, у меня деньги в обороте, их сначала собрать надо, ты вообще в курсе, что такое оборот? Ткачуку так и передай.

— Передам, слово в слово, — опустил остриё чуть ниже и дал ему отодвинуться от ящика. — Только ты сам послушай: человек страсть как хочет вернуть деньги, а денег сегодня опять нет. Завтра обещает с превеликим удовольствием. Очень убедительно, Лёва, можно расчувствоваться.

— Эх, тебе смешно, а мне с этим жить, — Приор прижал конверт к животу и потёр мокрый висок. — Я ведь отчаянно выкручиваюсь, слышишь? Проснулся — и уже должен. Ещё глаза толком продрать не успел, а ты стоишь, пикой тычешь. Господи, хоть бы минуту человеку дал сообразить.

— Вот её и даю, — отвёл наконечник от бумаги и дождался, пока он перестанет мять конверт. — Мне тоже чертовски хочется разговаривать с тобой спокойно. Ты пока всё норовишь к ящику, и выходит ужасно неловко: я предлагаю послушать, а ты заставляешь за тобой следить.

— Ну, положил я его, положил, — он вернул уведомление на стол и прижал локоть к боку. — Смотри, совершенно мирный человек. До омерзения мирный, сам себе противен. Теперь говори, чего тебе надо, пока у меня от твоей вежливости зубы целы.

— Эх, Лёва, завтра будет поздно, совсем поздно, — принял от Кати подготовленный договор и загородил им уведомление. — Я даю тебе шанс жить здесь и работать. Охрану ты вызовешь, она прибежит. Потом вы все вместе будете объяснять Ткачуку, почему опять пусто — вот это будет разговор куда неприятнее нашего. Лучше послушай, что предлагаю.

Положил на стол E-капсулу, снятую Акимом с внешнего постового. Под ней оказался красный конверт с уведомлением: «Получатель: Ткачук». Я перевернул его фамилией к Приору. Значит, взыскать с него по-прежнему могли. Одно трофейное ядро E-класса пошло ему как аванс. Между его пальцами голубели узкие полоски света. Такую капсулу можно спрятать в кулаке, а Приор зарабатывал её цену целый квартал; теперь мог отдать кредитору хотя бы часть.

— Это что ж за задаток такой? — он накрыл капсулу ладонью и не убрал, будто проверял, настоящая ли. — Аванс за что? За то, что ты мне посреди ночи людей по ступенькам разложил, а теперь ещё и смотришь мне в глаза? Тут хозяин, чудак, хозяин! Охрану у города выкупил!

— Выкупил, это уже слышал, — удержал остриё над ящиком и кивнул на его зажатую кисть. — Теперь даже возмущаться тебе ужасно неудобно: выпустишь капсулу — вдруг заберу. Расслабься, Лёва, она уже перед тобой. Можешь ругаться совершенно свободно.

— Ах, разрешил, благодетель! — Приор оторвал локоть от стола и подался вперёд. — Тебе страшно благодарен за это, прямо слов подобрать не могу. Это ты у меня дома, между прочим. Здесь каждый замок мой, каждый из них до дрожи берегу. А ты ещё говоришь: расслабься! Тебе бы у себя так расслабиться.

— Поэтому и принёс договор, — развернул лист текстом к нему и положил поверх конверта. — Чтобы утром ты мог прочесть, что мы решили ночью. Память после такого пробуждения, понимаю, чертовски избирательная. Особенно насчёт того, сколько получил.

— Ох, вот это верно, — он подался к свету и склонился над договором. — Записывать надо всё. До крайности полезная привычка, советую. Сейчас невыносимо на тебя зол, командир, но за эту мысль готов поблагодарить. За остальные пока погожу.

— Хозяином был — и остаёшься, Лёва, об этом и бумага, — вытащил из-за договора второй экземпляр и развернул перед ним оба листа субаренды двора, ворот и пустого ангара. — Ты остаёшься смотрителем. Ты ведёшь журнал, встречаешь клиентов, не лезешь в мои дела. Терминал теперь мой. Взамен — аванс, что лежит у тебя под ладонью, и место при живой кассе.

— Эх, красиво рассказываешь, — Приор наклонился к перечню и оттянул тесный ворот. — До обидного красиво. Слушаю тебя — будто мне ещё и повезло. А сам дико хочу, чтобы ты отсюда ушёл, и можно было закрыть дверь. Мою дверь, слышишь? С превеликим удовольствием проводил бы тебя сейчас отсюда, да ты чересчур убедительно у ящика встал.

— Слышу, Лёва, — прижал договор к столу и повернул его к свету. — Потому и говорю подробно. Тебе до боли хочется проснуться и обнаружить, что всё осталось по-старому. На твоём месте тоже бы страшно обрадовался этому. Только утром здесь будут люди, и им нужно знать, кому платить и кто за них отвечает.

— Это что ж выходит, — он потянулся к листам, но отдёрнул кисть и сжал её в кулак, — я тут кассу держал, будку на замке держал, клиентов встречал, горбатился — а теперь при своих же ключах чужой? Вот те и спасибо, да? Обидно до чёртиков, ты хоть это понимаешь?

— При своих ключах и останешься. Я не выгоняю тебя, слышишь? — подвинул к нему договор и прижал загнувшийся лист. — Сдаёшь двор в субаренду, сам работаешь смотрителем. Вот перечень, читай. За кассу так цепляешься, что мне даже чертовски спокойнее стало. Уж её ты сбережёшь.

— Постой-ка, а тариф кто ставит? — Приор отвёл глаза от капсулы и уставился на меня. — Скажи на милость, я что, по твоим расценкам считать буду, ещё и улыбаться при этом? Спасибо, осчастливил!

— Ох, и мрачный же ты человек, — удержал лист на столе и кивнул на его поджатые губы. — С тебя улыбку брать — себе дороже. Мне совершенно достаточно, чтобы в графах сходилось.

— Ага, обойдёшься, — Приор потёр щёку и поглядел на капсулу. — За такую ночь улыбаться буду мучительно долго, милок, у тебя терпения не хватит. Вот считать мне страшно интересно, тут хоть сейчас сажай. Только цену назови как следует, а то вы сначала говорите «сам разберёшься», потом удивительно обижаетесь на результат.

— По моим. Согласен с ценой или нет — в журнале должна стоять та, которую заплатил человек.

Он всё же придвинул капсулу к себе дрожащими пальцами, но листы не взял — придавил их локтем.

— Ты мне ещё расскажи, как кассу вести! Я тут до тебя считал, и после тебя считать буду, уж будь спокоен. Ночью все хозяева, с утра попробуй их найти — ох, как это знакомо. А мне народ в будку стучит: где сдача, где ведомость? Хочешь, чтоб я отвечал, — так своих приучи сперва, они у тебя до безобразия шустрые.

— За недостачу с тебя спросим по журналу, и только по журналу, — придвинул к нему второй экземпляр и освободил место для подписи. — А если мои полезут брать без записи — тем более зови. С ними я сам поговорю, и разговор будет противнее нашего с тобой. Тут уж я с тобой совершенно согласен: отвечаешь за кассу — имеешь право гнать от неё любителей выпить.

— Ого, значит, и гнать можно? — Приор оживился и убрал локоть с договора. — Слушай, вот это уже, чёрт возьми, разговор. Мне до одури надоедает быть жадной сволочью за всех сразу. Один взял, другой за него попросил, третий страшно оскорбился, что хочу всё записать. А деньги будто сами в ящике водятся!

— Попросил — пусть и запишет, — придвинул лист обратно и задержал его у Приора перед глазами. — Тебе же потом отвечать. За чужую щедрость платить ужасно противно, тут могу тебя понять до конца.

— Эх, польстил, командир, — он расправил смятый угол и глянул на меня поверх листа. — Уже почти расчувствовался, честно. Обалденно приятно, когда хоть в этом согласны. Ещё бы пику убрал — совсем душевно посидели бы.

— После подписи, Лёва, — опустил остриё к крышке ящика и освободил ему место перед бумагами. — Нам обоим чертовски хочется закончить. Читай внимательно, а то потом будешь жутко сердиться, что я поторопил.

Приор покосился на Тагира и снова наклонился к листам.

— Ладно уж, согласен, чёрт с вами всеми, — выдавил он, подтянул оба экземпляра и отложил E-капсулу подальше от края. — Только твои пусть в кассу не лазят, слышишь? Каждому понадобится то на патрон, то на выпить, а недостача потом моя? Спасибо, накушался я таких щедрот по самое горло. Смотрителем оставляешь — дай смотреть, мне это отчаянно нужно, не мешай. И ключи от будки останутся у меня, за них я до одури переживаю.

— Ради бога, ключи твои. Читай.

— Прочту, не пыли, — буркнул он, придвигая лист к свету. — Ты таких, как я, не торопи. Чего-чего, а строчек хитрых за свою жизнь начитался вдоволь — меня не проведёшь, уж поверь.

— Проверяй на здоровье, — отступил на полшага и отвёл древко от бумаг. — Мне нестерпимо хочется выйти отсюда. Только спорить с тобой из-за непрочитанной строчки будет ещё противнее, так что уж потерплю.

— Ещё и издеваешься, ага, — он поднёс лист ближе к глазам и наклонил к свету. — «Субаренда», «смотритель»... Господи, слова-то какие бархатные. Эх, Лёва, Лёва, говорю я сам себе, доигрался. До слёз обидно: читаю и прекрасно понимаю каждое слово. Прикинуться дураком ужасно хочется, а придраться толком не к чему.

Он прочёл перечень помещений, поставил подпись на обоих листах. Катя снимала заполненный договор, пока я забирал наш экземпляр. Пику передал Тагиру и только тогда пожал Приору руку. Левое предплечье до слёз сводило после тяжёлого древка, правая висела в шине. Улыбку держал, пока он косился под стол. Приор скользнул свободной ладонью за свисающую ткань; оттуда донеслось шуршание, потом заскрёб карандаш. В гудении холодильника скрежет едва пробивался; с такого расстояния всё-таки расслышал.

Глава 5

Лист скрывался под столом. Может, долг подсчитывает, а может, жалобу строчит. Катя приблизила телефон к росчерку на нашей копии, подбирая резкость. Этого мне с избытком хватало.

— Свою копию сбереги, — наклонился к нему и задержал его ладонь в своей. — Если жалобу пишешь, приложи. Пусть читают весь договор. Особенно строку, что аванс ты получил. Капсулу уже спрятал? Вот и хорошо, искать потом не придётся.

Карандаш остановился. Приор вытащил его из-под стола, положил на папку.

— Чертовски хорошо работаем, Лёва. Начинай с утра, — отпустил его и забрал пику у Тагира. — Кассу ведёшь ты, со своими я разберусь. Только брать с людей больше вывешенной цены не вздумай. Соблазн-то ох какой, понимаю. Теперь за это ко мне придут. А я до крайности не люблю возвращать чужую сдачу из своего кармана, уж извини.

— Да знаю я, знаю, — Приор усмехнулся и отодвинул папку от договора. — Господи, как же трудно слушать разумное, когда тебя обидели. Хочется хоть в чём-нибудь возразить. Просто до бешенства хочется! А ты всё про сдачу да про записи. Издевательски здраво рассуждаешь, сил моих нет.

— Возражай, только в журнале оставляй правильные числа, — отвёл древко от стола и пропустил его к двери. — Мне чертовски жалко было бы потерять такого въедливого смотрителя из-за чужой сдачи.

— Ах, ещё и бережёт, — он придержал дверь и оглянулся на свои бумаги. — Ну, иди уже, пока я от благодарности совсем растрогался. У тебя вид до ужаса паршивый, прости за откровенность. Мне теперь страшно интересно, чем это ты собрался с утра командовать.

Хозяин сам вызвал ночную смену и подтвердил, что учёт будут вести по нашему тарифу. Связанных постовых отпустили после его приказа; отнятое оружие сложили в запертый ящик.

Снаружи светлело, над кранами тянулась ржавая полоса рассвета. Пока мы возились с договором, ребята занялись периметром. Женя забрался к мачте, пробовал разнести глушитель и приёмник так, чтобы гасить чужие маячки на одних частотах и слушать «Аврору» на других. Внизу Тагир с Акимом устанавливали ловушки у боковых въездов.

Контейнеры с кислотными отходами разлома нашли на складе Приора, сверили маркировку и закрыли под кожухами. Главную колею оставили чистой: караваны пойдут здесь, врага потянет к незакрытым бокам.

Поднялся на крышу склада. Отсюда просматривался весь терминал, от ворот до заднего ограждения. Меловая пыль летела в лучах восходящего солнца.

Внизу, у главных ворот, остановился первый одиночка. Рейдер-неудачник, судя по поношенной броне и грустному взгляду. Он прочитал надпись, которую Тони только что вывел по моему приказу. Буквы заняли всю перекладину. Тони отступил от них, отряхнул рукав и показал смотрителю на цену.

«ПРОХОД: 1 ЯДРО С ВОСЬМИ».

Одиночка постоял, почесал затылок, поводил носом перед запертыми створками и перевёл глаза на хмурого смотрителя, вышедшего навстречу. Они о чём-то поспорили. Смотритель указал на журнал. Одиночка вздохнул, выложил из грузового подсумка восемь маленьких капсул. Приор пересчитал их, занёс восемь в журнал и оставил одну на стойке. Семь рейдер забрал. Первое оплаченное ядро светилось на столе у входа. Ворота открылись.

Впервые за долгие годы можно было остаться здесь на ночь и завтра самому открыть ворота. Под нашей вывеской платили. Господи, как же хотелось сейчас позвать всех к этому столу: посмотрите, получилось! Первое ядро, совсем крохотное, а отвести взгляд было чертовски трудно.

Женя окликнул меня с мачты. Потянул последнюю гласную, требуя моего внимания.

— Ого, командир, тут кое-что жутко интересное, — он помахал планшетом и спустил одну ногу на перекладину.

Спустился по лестнице, держась левой за перила. Оружие нёс у локтя, останавливался на каждой площадке, чтобы перехватить поудобнее; правая оставалась на ремне шины.

— Что случилось? Ты хоть одну хорошую новость поймал или у нас антенна только на неприятности настроена? Ужасно хочется ошибиться, изо всех сил хочется. — Поставил пику к стойке мачты и освободил ладонь для планшета.

— Приёмник рядом с глушителем поймал чужую передачу, — Женя повернул ко мне планшет и убавил яркость полосатого от помех экрана. — Тут сразу несколько групп переговариваются, на разных каналах, представляешь? Я сперва обрадовался: ура, наконец слышно, наша железка работает! Тьфу ты, потом послушал, кто едет, — аж до самых костей пробрало, честное слово. Ты сам глянь, может, для тебя это хорошая новость. Пожалуйста, скажи, что хорошая.

Подхватил протянутый планшет снизу. Сквозь шипение проступали голоса. Грубые женские команды, звук работающих двигателей, скрип телег.

— Марьяна Швец, — прочитал я вслух имя, всплывшее в открытом канале, и вернул планшет Жене экраном к карте.

В первой жизни Швец знали все, кто брал плату за проход. Она вернулась инвалидом после первой волны, сохранила B-ранг и свой караван. За попытку взыскать пошлину её люди платили кровью сборщиков.

— Она идёт сюда, — Женя приблизил маршрут на экране и провёл ногтем к нашим воротам. — Её караван уже на горизонте портала. Оттуда ещё четыре часа пути. Скажешь снять вывеску — я успею. И мел смою, будто мы просто прибрались. Не улыбайся, мне эту мачту потом на себе уносить. Ох, и тяжеленная же, зараза. Мне до ужаса жалко будет её бросать.

— Вывеска стоит, мел остаётся, — кивнул на строку у ворот и повернулся к Жене. — Давай вслух, Женя. У нас три выхода: убрать пост, пропустить её даром или взять с неё деньги. Считаю вслух — ты меня ругай.

— Ну так и ругаю! — он соскользнул на перекладину пониже, прижимая планшет к груди. — Убрать пост — это ты вообще про что? Мы его с ночи поднимали! Частоту ловил, у меня руки в канифоли по локоть — и всё в кусты, потому что к нам едет сердитая баба? Нет уж, уволь. И так трясусь, хочешь знать.

— Убрать не собираюсь. Считаю вслух, сказал же. Если уберём — завтра первый одиночка спросит, куда делась цена, и мы ему ответим: была, да спряталась. После этого наш тариф будет стоить ровно столько, сколько в него веры.

— А нынче-то сколько веры, позволь спросить? — Женя стянул один наушник и замотал проводом запястье. — Она караваном идёт, Дим. Не одиночка с ржавым ножом. Пропусти её даром — и жить-то спокойнее: день переживём, я не жадный, господи, я живой остаться хочу. И тебя, дурака, живым хочу.