Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 3

Краем глаза поймал его сапог: скользнул вслед за крошкой в открывшуюся яму. Виктор ещё пытался дотолкнуть меня, но сам уже качнулся вперёд. Его ладонь соскользнула с моего плеча; обе руки он вскинул, пытаясь удержаться. Вот этого и ждал — теперь свободный конец цепи он не увидит, пока пытается снова нащупать подошвой камень.

Над спиной просвистело, по плечам сыпануло горячей пылью. Голову я не поднял: первые стрелы прошли через то место, где Виктор секунду назад держал меня за плечо. Сейчас хотел бы увидеть его лицо, но не ценой собственного затылка. Дождусь перезарядки, тогда займусь им вплотную.

Пика дрогнула ещё дважды, передавая скрип возврата стрелковых колодок. Перезарядка. Три секунды. Я уже освободил левую.

Я подался к нему из приседа, пока он ловил руками воздух. Левой снял свободный конец цепи с пояса и перекинул через его плечо. Петля прошла под подбородком и за жёстким воротом панциря. Свободный конец продел в звено. Металл лёг к горлу сквозь ткань куртки; броневой ворот принял часть натяжения.

Виктор захрипел. Его пальцы вцепились в цепь, пытаясь снять её. Я перекатился на бок, к целому грунту, завёл цепь за древко пики и выбрал слабину левой. Правая оставалась на груди. Над пропастью повис Виктор. Я лежал на безопасном уступе, упираясь пяткой в длинное плечо древка. Короткий конец удерживал цепь у кромки; стержень над остриём упирался в ребро каменной щели. Ему хватало хода повернуться на несколько градусов. Вес принимали камень и сталь, а не моя сломанная рука.

— Держи его! — Пётя прижал свой щит к камню на нашем берегу, оставив под ним обзор на меня. Голос дрожал. Остальные мыши опустили щиты рядом и приготовились к моему сигналу.

Я надавил пяткой на длинный конец пики. Короткий приподнял цепь, подтянув Виктора грудью к кромке. В первой жизни я десятки раз выбирал так груз из провала. Этот груз бился, как рыба на крючке, зато у него был дорогой панцирь, усиленный мана-пластинами. Я сдвинул пятку к его плечу, повернул броню спиной к источнику свиста. Сам остался ниже, за его торсом.

Второй залп пришёл с фланга. Слева. Оттуда, где по карте Реестра не должно быть ни одного гнезда. Там была глухая скальная стена, считавшаяся безопасной зоной. Но именно оттуда в спину Виктора ударили три стрелы. Одна застряла в наплечнике, две другие срикошетили от пластин и распороли куртку у стыков, оставив кровавые полосы на коже.

Виктор завыл и рванул обеими руками цепь. Его панцирь повернулся, из-за края я увидел стрелков. Ещё чуть в сторону — следующий залп получу грудью. Я упёр пятку крепче, удерживая древко, и дождался конца этого рывка, чтобы выбрать слабину.

— Стоять! — Я выбрал ещё звено левой, откатился от кромки и подтянул древко пяткой. Его панцирь вернулся между мной и стрелками. Подбородок Виктора ударился о мой лоб. Глаза заслезились; цепь я оставил натянутой за пикой.

Третий залп. Ещё один. И ещё.

Стрелы били по панцирю ведущего элиты. По тому, кто только что хотел отправить меня в ад. Я использовал его как живой щит, и это работало. Каждый удар в его спину глушил опасность для моей. Но я слушал не только боль Виктора. Я слушал эфир.

Пика оставалась рычагом у моего ботинка, остриём в породе. Её дрожь я чувствовал ногой; команды слышал в наушнике терминала. Три секунды паузы. Выстрел. Две секунды. Выстрел. Этот ритм не совпадал с командными сигналами «Авроры», которые я слышал в наушниках раньше. У Виктора не было пульта управления стрелками. Он сам был в шоке, он орал в микрофон на своём запястье: «Прекратить огонь! Прекратить!» Но стрелки продолжали.

Виктор снова потребовал прекратить огонь, а механизм опять щёлкнул на выстрел. Я уже не ждал, что его команда нас прикроет. Стрелков вёл другой человек — нужно успеть услышать его среди этого крика.

Кто-то третий наводил эти залпы. Приказ Виктора убить меня и чужая наводка совпали по времени, но не по источнику. Кто-то знал, что я буду здесь. Кто-то знал, что будет засада. И этот кто-то использовал Викторову попытку убийства как прикрытие для собственного выстрела.

Я считал паузы между выстрелами, хотя собственное дыхание давно сбилось. Виктор ещё дёргался; под каждый его рывок приходилось поправлять опору ногой, чтобы не отдать стрелкам свою грудь. Левая ладонь горела от звеньев, но основные рывки приходились на древко. Правую держал у груди и не помогал ею даже тогда, когда хотелось. Я видел, как из-за камней слева начинают появляться силуэты других рейдеров «Авроры». Они тоже поняли, что происходит. Один из них, офицер в белом плаще, поднял бинокль.

— Гредин! — Я поднял подбородок над краем панциря, на миг показавшись офицеру. — Командир рейда! Посмотри сюда!

Гредин остановил бинокль на нас. Я торчал в грязной спецовке за панцирем его командира, у меня в левой цепь, под пяткой рычаг. Долго разбирать, кто кого здесь держит, ему не придётся. Хотел, чтобы он увидел ещё и залп, а не только цепь у горла Виктора; всё равно оставаться в этом положении ради свидетеля нельзя.

Я использовал этот момент замешательства. Упёрся пяткой в древко и отодвинул корпус от кромки, выбирая оставшуюся цепь. Рычаг подтянул Виктора грудью на уступ. Он был тяжёлым, полным мышц и брони; его броня теперь работала щитом, а пика — рычагом. Когда его таз оказался на камне, я отцепил цепь от пики, сбросил петлю с воротника и ударил коленом под край панциря. Он сложился, вместо того чтобы снова тянуться ко мне.

Виктор упёр ладонь в камни, попытался поднять грудь — и снова закашлялся. Кровь со слизью попала ему на подбородок. Я держался сбоку, не над самой головой: после такого кашля он ещё вполне может вцепиться мне в ногу. Но выпрямиться пока не сумел. На минуту хватит; дольше рассчитывать на его слабость не стану.

— Серые! — Я поднял левую ладонь над плечом Виктора и махнул вперёд. — Щиты вперёд! Построение «Черепаха»!

Шесть человек из моих людей, те самые, которых элита списывала в расход, бросились вперёд. Пётя первым встал между мной и флангом. Остальные четыре прикрыли тех, кто ещё не успел войти под диски. Они подняли самодельные щиты из автомобильных дисков и сомкнули их в стену. Следующие залпы ударили в эту живую броню. Грохот. Искры. Но ни одна стрела не прошла.

Пока гремели залпы, я присел над Виктором. Он пытался встать, но ноги его не держали. Пику уложил под левое колено, цепь вернул на пояс. Левой рукой быстро, привычно шарил по его подсумкам. Элита носит всё самое важное при себе. Документы, ключи, деньги.

— Что ты делаешь?! — Виктор ухватился за край жилета, когда моя рука нырнула во внутренний карман.

— Инвентаризация, — я отодвинул его пальцы, вывернул подкладку и вытянул сложенную бумагу.

Рядом нащупал маленький пластиковый конверт. Вытащил и положил на бумагу. Развернул бумагу на его груди, придерживая коленом край. Адрес. Номер ячейки. Название несуществующей фирмы. Конверт содержал половину написанного от руки слова. Кодового слова.

В этот момент огонь прекратился. Стрелки либо кончили боеприпасы, либо получили новый приказ остановиться. Щиты перестали звенеть. Я услышал, как Пётя окликнул крайнего, как тот ответил и как Виктор втянул воздух носом, прежде чем кровь капнула на камень. Левой достал терминал и снял обе стороны бумаги и конверта. Сначала проверил снимки, потом встал.

Офицер Гредин подошёл ближе. Его лицо было каменным, но глаза метались между мной, Виктором и щитами моих людей.

— Объяснитесь, — Гредин перегородил мне проход ладонью на уровне груди. Голос был официальным, холодным. — Почему вы напали на командира группы?

Я поднял голову. Пика стояла у моей ноги, край древка прижат ботинком. Правая оставалась в фиксаторе. Левой я протянул бумагу с конвертом офицеру. Копии лежали в терминале.

— Он пытался меня убить, — я повернулся к колонне, чтобы голос достался и дорогим панцирям, и моим щитам. — Толкнул в трещину. Я защитился. Те стрелы, что пробили его куртку, летели не по его команде. Проверьте частоту наводчиков. Кто отдавал приказ стрелять в спину своему лидеру?

Гредин прочёл адрес и остановился, не листая дальше. Я смотрел на его палец у строки. Что-то там узнал — почерк или сам склад; пока не скажет, не пойму. Зато теперь не требовал, чтобы я убрал бумагу и перестал трогать командира.

— Это подлог, — выдавил Виктор, пытаясь сесть. — Он обыскивает меня незаконно!

— Незаконно, но эффективно, — я показал на конверт, который Гредин всё ещё держал над бумагой. — У тебя в кармане склад наводчиков. Адрес, которого нет на маршруте нашего рейда. И половина пароля, которым подписаны заказы на «случайные потери» в наших рейдах.

Гредин посмотрел на Виктора. Потом на бумагу. Потом на меня. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Он прочёл адрес ещё раз и повернул лист так, чтобы Виктор видел, какая строка его остановила.

— Задержать его, — Гредин махнул двум своим охранникам к Виктору и отступил, освобождая им место. — Изъять все личные вещи. Полный досмотр.

Охранники заломили Виктору руки. Я отошёл от его ботинок, не спешил поворачиваться спиной. Он дышал тяжело и всё смотрел на меня; хотелось услышать ещё хоть одну угрозу при Гредине, но Виктор больше не говорил. Я успел сохранить в терминале последние секунды общего канала. Там, под криком Виктора, перед тишиной прошёл чужой цифровой сигнал. Отметка времени совпала с последним залпом. Открыл короткую запись, увидел распознанную последовательность.

Распознанную последовательность я прочитал по знакам, возвращаясь к началу. Код, не ещё одна голосовая команда. На снимке конверта была та же половина слова. Хотелось сразу ткнуть экран Гредину под нос, но сперва сверю целиком: за одну ошибочную букву он ухватится охотнее, чем за чужую наводку.

Я поставил снимок конверта рядом с распознанным кодом. Половина слова совпала. Виктор оставался в руках охраны, а чужой голос с канала ещё предстояло найти. Наводчики работали не только внутри разлома: адрес выводил наружу, к складу. Я сохранил обе записи вместе, пока не пришлось идти дальше.

Колонна двинулась дальше, минуя зону обстрела. Мои «серые» несли щиты, прикрывая фланги. Охранники вели Виктора в цепях, как пленного главаря банды. Я шёл последним, с пикой на перевязи. Рука в фиксаторе пульсировала тупой болью, напоминая, что тело ещё долго будет отставать от памяти B-ранга и новой нагрузки D. Все десять мышей шли со мной. Виктора вели отдельно, на чужой цепи; свою я оставил на поясе. На привале перед выходом переслал снимки в чат группы. Катя открыла, проверила, что читаются адрес и дата. Пётя ткнул в экран, сохраняя себе. Теперь бумаги могли унести с любой печатью — прочитанное у нас уже не заберут.

Перед самым выходом снова увеличил снимки: строка адреса читается, номер ячейки тоже, край конверта не съехал за кадр. Половины пароля пока мало, чтобы просто открыть склад, но теперь хотя бы знаю, какую вторую искать. Виктор уже не мог убрать бумагу обратно в карман. Оставалось не дать ему предупредить тех, кому он собирался её передать. Про этот склад память мне всего не расскажет — придётся идти с тем, что сумел у него вынуть.

Глава 44

Когда Виктора привели на четвёртый этаж, второй стакан чая уже остыл у меня в руке. Поставил стакан, следил, как Виктор доходит до стула. Подбородок держал высоко, возле сиденья задержался от боли в плече. Галстук ослаблен, дорогой костюм висит мешком. У трещины в таком ещё командовал; здесь надо подождать, пока сядет, и спросить при Гредине. Хотелось начать сразу с его ладони на моём плече. Начну с бумаг: их не перекричит рассказом об уставшем командире после трудного рейда.

— Садись, Дима, — Гредин носком выдвинул стул. Я смотрел на его стол, пока устраивался: он поднял папку, под нею вторая, с печатью гильдейского юриста. Опять накрыл первой. Пальцы ещё барабанили по обложке, а голос держал ровным. Этот офицер видел меня под залпами за Викторовым панцирем; сейчас пусть показывает, что положил поверх этого разговора юрист.

Сел так, чтобы видеть его руки на столе. В первой линии эти руки подписали отправку меня и ещё сотни людей; Виктору после неё досталось время жить спокойно. Старался не смотреть на собственный фиксатор. Если начну с того, что он сделал со мной, уйдём в спор о моём превышении, а мне нужны его бумаги и те, кто за ними стоит.

Виктор усмехнулся. Криво, одними губами.

— Ты думал, это изменит что-то? — Виктор откинулся на спинку, но раненое плечо заставило его сразу податься вперёд. — Гильдия всегда будет выше одного новичка. Даже если ты эксперт. Даже если у тебя есть бумажки из Реестра.

Гредин выдохнул, прежде чем взять тонкую папку. Я посмотрел на её корешок: после рейда показаний и фотографий хватало на большее. Здесь мне явно собирались зачитать не то, что видели у трещины, а то, что оставили юристы. Дождусь, пока раскроет; вырывать у него листы сейчас только Виктору на пользу.

— Юрист «Авроры» уже оформил это как превышение сопровождения. — Гредин раскрыл верхнюю папку и повернул лист ко мне. — Протокол рейда закрыт. Твои действия квалифицированы как самовольная изоляция ведущего отряда в условиях нестабильного горизонта. Виктор под домашним арестом. Ты... можешь идти. Дело закрыто.

Я не сразу ответил. Посмотрел на раскрытый лист, потом на Гредина: вот этим предлагается закончить выход из «Обжарки»? Офицер отвёл глаза. Терминал со снимками я оставил перед собой, не убирая ради его закрытой папки.

— Вы же видели, как он толкнул меня в трещину. — Я оставил левый палец на снимке его подсумка, открытом в терминале. — Вы слышали его команду прекратить огонь. У вас в руках его подсумок. Адрес склада. Расписка на половину кодового слова. Это не «превышение». Это заказное убийство своего же эксперта.

— Дима, — Гредин захлопнул папку, отодвигая её от моего терминала. Голос стал жестче. — Элита «Авроры» отказывается свидетельствовать против Виктора. Они сказали слово в слово: «профессиональная непригодность сопровождающего вызвала панику». Бумага юриста уже в системе. Если ты подашь протест через канал Реестра, гильдия объявит тебя нарушителем корпоративного устава. Тебя вычистят из всех баз.

«Вычистят.» В первой линии меня просто убивали молча, когда я начинал задавать вопросы. Теперь меня будут увольнять красиво, с подписями и печатями.

Я поднялся. Медленно. Левая рука привычно легла на ремень пики, стоявшей у стула. В кабинете таскать три секции за спиной было неудобно; я прислонил их к стене ещё перед чаем.

— Мне нужно пять минут с ним. — Я оставил терминал перед собой экраном вниз, а левой указал на стул Виктора. — Один на один. Без протокола.

Гредин помедлил. Посмотрел на дверь, за которой стояли двое бойцов внутренней безопасности. Потом на меня. И кивнул.

— Пять минут. Кабинет не запирается. — Гредин придержал дверь, пока охранник убрал с порога ногу.

Гредин вышел. Дверь щёлкнула за его спиной. Виктор положил руки на стол и посмотрел на меня без прежней усмешки. У глаз собрались морщины; когда-то я почти не замечал их за командирским выражением. Теперь Гредина в комнате не было, и Виктору пришлось ждать, с чего я начну.

— Ну что, эксперт, — Виктор сгреб ладонями край стола, подтягиваясь ближе. — Пришел полюбоваться на падение короля?

Я придвинул стул ближе к Виктору. Не торопясь. Поднял его и развернул спинкой вперёд, сел верхом, опёрся здоровым локтем о деревянную перекладину. Правую оставил на перевязи, за спинкой стула: до неё он теперь не дотянется.

— Я знаю, где живет твоя дочь, Виктор, — я наклонился над перекладиной, сократив расстояние до его лица.

Виктор дёрнулся, сжал кулаки на столе. Я локоть с перекладины не убрал. На дочь уже ответил всем телом; теперь жду его слов, не помогу перевести разговор в угрозу мне. Правую за стулом он не достанет, а левой я могу удержать расстояние до его рук.

— Чего ты хочешь? Деньги? Я заплачу. — Он потянулся к карману и остановился: телефон изъяли вместе с вещами.

— У неё проблемы с сердцем, да? — Я провёл пальцем по перекладине, пока он следил за моей рукой, как за листом с ценой. — Нужна операция в швейцарской клинике. Тридцать миллионов рублей. Ипотека на твою квартиру уже просрочена на полгода. Твоя жена работает медсестрой в районной больнице, потому что зарплата в гильдии не шла три месяца подряд. Разве нет?

На тридцати миллионах Виктор перестал шевелить губами. Смотрел на меня, побелел; я оставил ладонь открытой на перекладине, за деньгами не потянулся. Пусть видит, что о сумме знаю, но торговаться сейчас не буду. Он хотел заплатить за конец разговора. Я пришёл услышать, зачем за мой конец платил кто-то другой.

— Откуда ты... — Виктор перестал тянуться к пустому карману и положил ладонь на стол.

— Оттуда. Из мест, куда ты никогда не пустишь свою семью. — Я указал на край перевязки, видимый за стулом. — Я не хочу денег. Мне нужен твой мотив. Зачем ты толкал меня в трещину? Ты мог просто убрать меня бумагами, как делал раньше. Но ты выбрал грязь и огонь. Почему?

В первой жизни Виктор ту же сумму называл так, что слушатели сбрасывались на помощь. Сейчас до кармана мне тянуться незачем, его телефон вообще у охраны. Подождал, пока отведёт взгляд от моей ладони: не за переводом сюда сел. Операцию дочери он может объяснять сколько угодно, а толчок в трещину объяснит мне сам.

Виктор опустил глаза к запястьям, я тоже посмотрел на часы. Дорогие; рядом мозоли, кольца из тех, что покупают со скидкой. После названной суммы хотелось прикинуть, сколько выручит за то, что уже носит. Не стал считать за него вслух. Часы Виктор не продал. Вместо этого отправлял других к трещине, а сегодня толкнул туда меня. Жду ответа именно об этом выборе.

— Разломы беднеют, Дима, — Виктор положил запястья на край стола. Часы царапнули дерево, он машинально отвёл их. Голос сорвался. Хриплый, сдавленный шепот. — Ты не видишь этого, потому что играешь в героя. А я вижу цифры. Ресурс падает. Ядра становятся меньше. Рейды доходнее сдавать, чем чистить. Если мы не будем контролировать процесс, мы потеряем всё. Все деньги, все связи, все контракты. «Аврора» станет ничем.

Он умолк, стиснув губы, и я сперва решил, что на этом закончит объяснение. Потом на галстук упала капля, ещё одна. Виктор удерживал голос, но плечи уже подрагивали. Мне стало не по себе: настоящий страх у него всё-таки был, не только удобная речь для следствия. Тем хуже — значит, прекрасно понимал, что делает, когда подписывал чужие потери. Виктор вытер щёку ребром ладони, тут же посмотрел на оставшееся мокрое пятно и спрятал его под стол. Дочь, ипотека, страх нищеты. Приказы подписывал он. Плакали потом те, кому он их выписывал.

— Мы покупаем семьям будущее чужими жизнями, — Виктор поднял мокрую ладонь ко мне, будто просил взвесить её вместе со всеми погибшими. — Я отдавал приказ на «случайную гибель» новичков и плакал дома, потому что знал: иначе моя девочка умрет на операционном столе. Ты бы поступил иначе? Скажи мне честно. Ты бы позволил ей умереть ради совести?

Меня замутило. Я посмотрел на его часы, потом на вытертую щёку. Очень дорогие часы. Он предлагал мне выбрать между его дочерью и моей совестью. Семьи убитых в эту задачку не помещались. Даже места на столе им не оставил: всё занял своими мокрыми ладонями.

Я встал. Стул скрипнул ножками по ламинату.

— Нет, — я отодвинул стул коленом. — Я бы не позволил. И начал бы с продажи часов, а не чужих детей.

Виктор поднял голову, красный, опухший, жалкий.

— Тогда ты останешься здесь. А я буду жить. — Он прижал часы другой ладонью и встретил мой взгляд.

— Ты будешь жить с этим чувством каждый день, — я придержал стул за перекладину, не давая ему заслонить мне Виктора. — И знай: то, что ты сейчас сказал, ничего не доказывает для Совета. Для них это только твоё личное мнение. А для меня это подтверждение того, что сеть шире тебя. Кто третий в эфире? Кто давал наводку стрелкам?

Виктор закрыл лицо руками. Его плечи затряслись сильнее. Ответа так и не получил. Виктор спрятал лицо, а я стоял у стула и ждал хоть имени. Его «Аврора станет ничем» ещё звучало в голове. Свои приказы убивать новичков он объяснял чужими цифрами и общим страхом; про чужой голос не сказал ни слова. Исполнителя я прижал, но кто распоряжался наводчиками над ним — через одну эту исповедь не узнаю.

Гредин вернулся через пять минут и сел за стол. Я открыл дверь в коридор. Пётя поднялся с лавки, за ним остальные.

— Всех, — я удержал дверь левой, пока охранник смотрел на Гредина. — У них есть что сказать. По одному потом забудете спросить.

Гредин не велел охране закрыть проход. Кабинет снова наполнился шумом. Теперь там стояли живые люди, которых только что назвали причиной паники. Мои люди.

Петя вошёл первым, колпачок от фляги ходил в пальцах. Я чуть отступил от прохода, пропустил остальных девятерых. Зажигалку держал у себя в кармане; новую он за эти дни не завёл, руки всё равно искали привычное. В кабинете стало тесно. Десять людей вышли из лавовых полей и дошли сюда сами, не списком от моего имени. Проверил последние шаги у порога, встретился с Катей взглядом. Теперь Гредин будет слушать их при мне, не закроет их выход словом «паника».

Гредин побледнел, поднялся со стула настолько, чтобы увидеть тех, кто остался у двери. Я повернулся к Пете, оставил остальных у него за плечом на виду у Гредина. Один мой протест он уже предложил закончить. Десять отдельных рассказов потребуют десяти ответов, а снимки каждый сохранил ещё до выхода из разлома.

— Что это значит, Пырьев? — Гредин приподнялся из-за стола, заглядывая поверх щитов, которые мыши прислонили к стене.

— Это значит, — я вышел из-за стула и встал рядом с Петей, обращая голос и к столу, и к охранникам за дверью, — что если вы попытаетесь закрыть дело Виктора как «превышение», эти люди не уйдут отсюда. Они пойдут в Реестр. По моему каналу эксперта. У каждого из них есть копия моих снимков и свой рассказ о рейде. Доступ к архивам есть у меня. Десять отдельных свидетельств отправлю по своему экспертному каналу прежде, чем вы соберёте ещё один общий ответ. Я не прошу справедливости для себя. Я требую места за столом, где решают судьбы низких рангов.

Гредин рассмеялся. Сухо, нервно. Попытался закрыть папку, но Пётя поставил ладонь на край стола, возле неё. Гредин убрал руку.

— Совет низких рангов не принимает решений. Там сидят представители профсоюзов и ветераны. Туда не пускают тех, кто еще вчера был расходником.

— Меня пускают, — я открыл в терминале адресата Гошу Штерного и повернул экран к офицеру. — Потому что я могу говорить от их имени. И потому что я могу отправить этот отчет Гоше Штерному прямо сейчас. Знаете, что он сделает с тем, что «Аврора» сдает разломы ради бюджета? Он раздует это до масштаба государственной проверки. Ваша гильдия рухнет не изнутри. Её раздавят снаружи.

Петя щёлкнул колпачком о край стола. Катя закрыла дверь за последним из наших и осталась возле неё. Уходить без ответа они не собирались. Я оставил экран с адресатом открытым. Внизу стоял прикреплённый файл, над ним — пустое поле отправки.

Гредин вызвал юриста из коридора. Тот вошёл, увидел людей у стены и мой открытый терминал. Потянулся к папке, остановился на полпути. Они переглянулись. За дверью ещё стояла охрана, но выводить десять свидетелей на глазах друг у друга никому не хотелось.

— Личный кабинет, — Гредин вытащил из нижнего ящика бланк допуска и положил поверх закрытого протокола. — Один голос в совете. Без права вето. Без права доступа к секретным проектам. Только право слушать и высказываться.

— Право говорить, — я положил палец на поле полномочий, удержав бланк перед его ручкой.

— Право говорить, — офицер вписал формулировку, подписал и махнул рукой юристу. — Временный пропуск сейчас. Постоянный оформят завтра. А теперь разойдитесь.

Я дождался временного. Катя сверила фамилию и полномочия, потом протянула мне. Один голос. До этого рейда у моих мышей не было ни одного.

Люди двинулись к выходу. Петя прошел мимо меня и негромко произнес:

— Красиво сыграл, командир. Как фокусник.

Я улыбнулся и повернул к Пете временный допуск. Он прочёл нижнюю строку, перестал вертеть колпачок.

— Кролик останется у меня, — я убрал допуск рядом с терминалом. — Им хватит счёта за фокус.

Пётя толкнул меня здоровым плечом и вышел. Мыши уносили щиты уже вместе с правом, которое утром им не собирались выдавать.