Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 1

Сергей Реалов, Арон Родович

Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 1

Глава 1

— Какого хрена я живой? — Я попытался сесть и долбанул пяткой по матрасу: левую ногу свело судорогой. Будильник орал на всю комнату. После рейда в C-классе хватало потереть мышцу, и отпускало. Сейчас я вдавил пальцы в икру, попытался распрямить ногу — куда там. Колено выворачивало, пятку тянуло к заднице, а на простыне темнело от пота. Заорал и лишь потом успел зажать рот. Откинулся на подушку; икру тянуло, зато колено согнулось легко, непривычно легко. Обхватил ногу за щиколотку и уставился на тонкие запястья. Такими мои руки были в двадцать два. Ещё раз ударил пяткой, схватился за простыню. Икру сводило, от дешёвой синтетики и плесени из вентиляции мутило, а проснуться, мать его, второй раз никак не получалось. Ведь я умер в тридцать четыре года в S-разломе «Чёрная дыра»: гильдия «Аврора» сознательно перекрыла канал отхода, оставив нас сдохнуть, чтобы скрыть своё предательство.

Рывком сел и сбросил одеяло. Перед глазами почернело; пришлось вцепиться в край матраса и так переждать дурноту. Попробовал сглотнуть, но в горле билось, мешало. На тумбочке лежал мой старый телефон, в жёлтом от времени чехле, с трещинами на экране. Взял его жутко дрожащими пальцами и ткнул в дисплей. Через трещину пришлось разглядывать дату: двадцатое мая. Время ещё могло совпасть случайно, но на экране стоял год моего Пробуждения. Поднёс телефон ближе к глазам. Буквы поплыли, и пришлось отвести его от лица.

Это было утро двадцатого мая, день моего Пробуждения. Именно сегодня я должен был пойти на вербовочную точку Реестра у гаражного кооператива «Заречье» и получить статус E-ранга, с которого начнутся двенадцать лет моей службы расходником. Даже когда доползу до B, «Аврора» будет обращаться со мной так же. В голове стоял гул, смешивались двенадцать лет первой линии и сегодняшнее утро. Знал, что произойдёт через четыре минуты после начала инцидента. Знал имена тех, кто умрёт первым. Знал цвет крови на бетоне и звук, с которым ломается хребет у минибосса «Слюны». Петра Смолина и Киру Вьюхину ещё можно было вытащить. До гаражей требовалось добраться раньше разлома.

— Блядь, — я упёрся ладонью в тумбочку и поднёс телефон к глазам. Голос сорвался по-молодому, на высокой ноте. От этой ноты меня передёрнуло.

У раковины пришлось упереться в край: ноги после судороги держали скверно. Придвинулся к зеркалу, убрал волосы со лба. Под глазами темнели мешки, на подбородке торчал прыщ. Узнал себя, мать его. Наклонил голову и провёл пальцем по гладкой переносице. Здесь позже пройдёт коготь, а я двенадцать лет брился вокруг рубца. Царапнул щёку ногтем, сильнее, чем хотел. Кожа была тёплой, и теперь её щипало до слёз. Охренеть, даже прыщ вернули. Вот так и выглядел в двадцать два, только давно от этого отвык.

Если бы это был психоз, если бы мой мозг просто перегорел от стресса или наркотиков, то боль была бы такой же. Прикусил внутреннюю сторону щеки до металлического привкуса во рту. На языке осталась соль. Щека саднила, нога отпускала; всё это было моим, как ни хотелось свалить на чужую голову. Попробовал нащупать привычное тепло маны под рёбрами и получил в ответ спазм голодного желудка. Вот ведь дрянь: жрать хочется до одури, а маны хоть каплю бы. В этом двадцатидвухлетнем теле предстояло заработать и статус, и силу.

— Проверка реальности, — я провёл пальцем по краю раковины, потом повернул голову к двери: привычка из рейдов. — Пять объектов вокруг себя. Имя человека рядом. Текущая задача.

Комнату я обошёл взглядом всю и у двери спохватился: имя человека рядом придётся оставить на потом. Сейчас требовалось одно: добраться до гаражей раньше, чем откроется разлом, и вытащить оттуда двух людей, которых я помнил мёртвыми. Петра Смолина и Киру Вьюхину — новичков, которые сгорели в первые минуты хаоса, пока я, тогдашний трус, бежал к выходу. Найти их у ограды, увести с площади, хотя бы за соседний дом. До открытия разлома там можно пройти обычными ногами. В той жизни мы едва успели перекинуться парой слов. Имена потом выучил по списку погибших, а лица с тех пор видел перед каждым выходом в рейд.

Схватил со стула футболку и джинсы. Футболку натянул раньше, чем разобрался, где у неё перед. Собирался привычно, как на рейд: двенадцать лет за спиной. Только этими руками в двадцать два держал разве что кухонный нож. Натянул штаны, затянул шнурок на поясе слишком туго, потом слабее. Проверил ключи от квартиры и левой рукой привычно потянулся к карману куртки, ожидая найти связку с металлической биркой от общежития «Авроры». Вместо этого пальцы наткнулись на обычный брелок с пластмассовой машинкой. С полки забрал паспорт, сунул во внутренний карман ветровки и накинул её поверх футболки. Машинку на брелоке повернул между пальцами. С этой связкой когда-то заселился в одну съёмную комнату, радуясь, что санузел свой, хоть и совмещённый. Хватит разглядывать: сжал ключи и повернулся к двери.

Раскрыл кошелёк и пересчитал три купюры по сто рублей. В отделении звякала мелочь, за прозрачным кармашком торчала карточка с нулевым балансом. Помнил даже, как пересчитывал эти купюры перед первой вербовкой: на проезд, на сигареты, на еду потом. За двенадцать лет получал и премии, и рейдовые выплаты; большую часть уносили лечение и долги. С деньгами тогда приходили новые счета за больничную койку. Захлопнул кошелёк и сунул поглубже: слава богу, на сегодняшнюю дорогу хватит.

Я выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что соседи сверху наверняка услышали. Подъезд пах мокрой тряпкой и табаком. Лифт был занят, и я рванул по лестнице вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Колени сгибались легко, спина выдерживала каждый прыжок. На третьем пролёте пришлось сбавить шаг: лёгкие просили воздуха, хотя ноги легко перелетали через ступеньки.

Снаружи холод прошёл под футболку. На асфальте лежало солнце; майский воздух казался слишком ясным для утра, которое я помнил последним нормальным. Остановился посреди тротуара, хватая его ртом, и принялся сверять улицу по вывескам и домам. До боли хотелось разглядеть всё ещё раз, от остановки до ларька. Но сегодня с вербовки требовалось вывести двоих живыми. Пётр и Кира ещё живы; пока стою здесь, они приближаются к гаражам. Заставил себя отвернуться от знакомых домов.

Вот вывеска круглосуточного ларька «24 часа». Вот автобусная остановка с рекламным щитом нового айфона, который вышел двенадцать лет назад — если считать от моей смерти. У ограждения двое в оранжевых жилетах курили над раскрытым ящиком инструмента. Обоих видел потом на снимке в местных новостях: поймали на кражах, посадили. Пять лет к моей смерти отсидели. Сейчас смеялись, и я на секунду сбился с шага, узнав улыбку на одном из тех лиц.

Пальцем провёл по гладкой щеке и взглянул на щит. Там предлагали купить новый айфон, для меня давно устаревший. Город жил этим утром. А я принёс в него двенадцать лишних лет.

У ларька всё же остановился. Требовалось проверить хоть что-нибудь снаружи, за пределами зеркала: сейчас попрошу привычное, услышу её ответ и перестану гадать. Свернул к окошку, глянув на часы. Внутри сидела продавщица — полная женщина в очках с цепочкой, читала журнал. Её звали Валентина. В первой линии она умерла через три года, когда разлом «Школа» накрыл квартал. Лицо помнил по фотографиям в новостях.

— Доброе утро. Ох, вы уж простите, если буду тупить, со сна ещё никак в себя не приду. — Я наклонился к окошку и спрятал дрожащую руку ниже стойки.

Поверх очков она разглядела моё лицо, хмыкнула и сдвинула дужку кончиком пальца.

— Здорово. Батюшки, да ты крепко заспался: на футболку свою глянь. Так и задумано было? Что возьмёшь? — Она придержала журнал локтем и потянулась к кассе.

— Мятную жвачку и синие «Камелы», пожалуйста. Футболка подождёт, мне бы сейчас соображать начать. Жвачку вон ту, с верхней полки. — Я указал на знакомую полку за её плечом и достал кошелёк.

Она посмотрела на меня скептически.

— Жвачка есть, а «Камелов» нет. Ой, курильщик ты какой-то совсем растерянный. Смотришь на полку, будто я у тебя там чего спрятала. Возьми «Мальборо», красные. Эти крепче, зато голову ломать нечего. — Она поставила на стойку пачку и придвинула её ко мне, прижав большим пальцем.

Кошелёк держал на весу, хотя продавщица ждала деньги. В памяти первой линии она всегда продавала «Камелы». Она говорила: «Синие кончились, но придут вечером».

Дослушал и ждал слова «вечером». Она потянулась убрать пачку: я стоял с раскрытым кошельком. Здрасьте, вот тебе и проверка, Димон. Либо утро другое, либо за двенадцать лет сам запомнил не ту сигарету. Гаражи на такую ошибку проверять будет поздно.

— Эх, Мальборо давай. А то стою тут, как будто от пачки всё зависит. Жвачку тоже забираю, я помню. — Я выложил на стойку две сотенные купюры и забрал жвачку с пачкой. Возле её ладони остались двадцать рублей сдачи. На автобус хватит.

— Господи, ты чего до синевы бледный? Как будто сам чёрта видел. Деньги-то забери, рассыплешь ещё. С утра уже праздновал или случилось чего? — Она подтолкнула сдачу к краю стойки и задержала там руку. Пришлось поднять глаза.

— Ох, сон до жути поганый приснился. Такой, что глаза открыл, а всё ещё там. Сейчас пробегусь, отпустит. — Я промахнулся мимо кармана, выругался сквозь зубы и сунул пачку в прорезь.

— Эх, сынок. Молоденький совсем. Только ты с таким лицом лучше сначала поешь чего-нибудь, потом бегай. А сигареты успеешь, от тебя пачка куда денется? — Она пододвинула журнал обратно и расправила загнувшийся угол страницы.

Убрал сдачу и отошёл от окошка. Пришлось задержаться у стены ларька, пока колени держали скверно. С сигаретами вышла осечка, зато время, город и вербовку пока помнил верно. Потёр ладонью щёку. Пётр и Кира могли сегодня оказаться в другом месте — вот это надо проверить самому. Сигареты я купил, а этих двоих пока можно увести с площади своими ногами. Убрал кошелёк и повернулся к остановке.

Нужно было добираться до гаражей. По плану первой линии, я должен был сесть на автобус номер 15, доехать до конечной «Заречье» и пройти пешком десять минут.

Я подошёл к остановке. Табло показало: «15 идёт через 3 минуты». Сверил время на телефоне: 8:42. Разлом открывался в 9:15. У меня было чуть больше получаса.

Пока ждал, дважды сверил часы с табло. Подошедший автобус открыл двери; пришлось вклиниться между пассажирами, подать двадцать рублей и дождаться билета. Сотню в кошельке оставил под ним. Продвинулся к окну: от чужого пота и бензина после бега мутило. Холодное стекло прижал ко лбу, наконец позволил себе закрыть глаза.

Вспомнились те двое на бетоне. За двенадцать лет выучил их лица до последней складки на сведённых болью губах. Тело Петра Смолина, скрученное в неестественную позу под синим светом разлома. Его лицо, искажённое криком боли. И Кира. Она лежала рядом, её рука тянулась к чему-то невидимому, а глаза были открыты и пусты. Они погибли через четыре минуты после начала инцидента. Их нашли позже, мёртвыми, в ловушке второго кольца.

Распахнул глаза. Автобус затормозил резко, пассажирка позади меня ойкнула.

— Эй, парень, тебе до куда ехать? Ты уж проснись, приехали почти. А то вижу, к стеклу прилип, так и прокатаешься туда-обратно. — Водитель поймал мой взгляд в зеркале и придержал тормоз.

— А? До конечной, мне в «Заречье». Это ещё дальше ведь? Я на вербовку, к гаражам. — Я отлип лбом от стекла и поднял билет.

— Эх, конечная перекрыта наглухо. Ремонт теплотрассы. Дальше не еду. На вербовку вам отсюда пешочком, там ограждение вдоль дороги обойдёшь. Высаживайтесь все на остановке «Стройка». И билет мне показывать чего? Я бы тебя довёз, была бы дорога. — Он нажал кнопку дверей и показал через лобовое стекло на ограждение.

Толпа загудела, возмущённо. Твою мать, ещё и маршрут изменился. Дорожники перекрывали эту улицу каждый год, но в первой линии ремонт закончился за месяц до моего Пробуждения. Теперь он шёл полным ходом.

Выскочил на знакомом перекрёстке. До гаражей ещё полтора километра: быстрым шагом минут пятнадцать, бегом семь. Сунул кошелёк поглубже и сразу побежал, пока другие пассажиры спорили с водителем.

Бежать в теле двадцатидвухлетнего новичка было до смешного тяжело. С первого же разгона заболело под рёбрами. Новый вдох прорывался ещё на середине выдоха. В B-ранге на такой дистанции даже с полной экипировкой только разогрелся бы. Здесь последние полгода вместо тренировок ходил от дома до остановки. Попробовал ускориться по старой привычке и едва удержался на ногах.

По пути цеплялся взглядом за знакомые места. Вывеска магазина «Продукты» горела красным неоном. В первой линии её сменили на зелёные светодиоды только через два года. Кто-то курил у подъезда, бросая окурок прямо на газон. Курильщик остался у подъезда, проводил меня взглядом и снова затянулся. Впереди у него всё ещё обычное утро, а я считал, сколько ногам нужно до гаражей. Хотелось заорать про разлом — и на этот крик потратил бы ещё полминуты.

Свернул в переулок, срезая угол, как делали местные подростки. Здесь пахло мусором и влажным кирпичом. Сердце билось так сильно, что отдавало в уши. Руки перебирали воздух, помогая ногам тащить меня дальше. Если успею вытащить этих двоих, в отчёте будет другой список. А следующий привычный ход придётся проверять заново — как автобусный маршрут сегодня.

На выходе из переулка пришлось удержаться за угол дома. Ряды гаражей были передо мной. На воротах облупилась краска, между секциями рос бурьян; табличку «Кооператив Заречье» я прочитал на ходу. Уф, добежал куда надо; осталось найти двоих среди этих спин, хоть лопни от бега.

На площади перед центральным входом собиралась толпа. Человек двести, может, триста. Молодые ребята, девушки, мужчины среднего возраста. Все они пришли на «день Пробуждения» — официальную процедуру регистрации потенциальных рейдеров, которую проводили представители Реестра и рекрутеры гильдий.

Перед площадью перешёл с бега на быстрый шаг и заставил себя дышать носом. Охрана пусть видит обычного опоздуна, а не парня, который сейчас рухнет. Пот заливал глаза, футболка намертво прилипла к спине; стёр капли рукавом и пошёл вдоль толпы. Одёрнул задравшийся край, высматривая своих у ограды.

Впереди смеялись девушки, у ворот курили парни, то и дело поглядывая на них. Один прикурил вторую сигарету от первой, хотя та ещё не догорела. Другой всё теребил паспорт. Протянул шею над чужим плечом: Пётр выше большинства, должен же быть виден. Кирину короткую стрижку закрывали чужие плечи.

В первой линии они стояли у самого края, ближе к ограждению, отделяющему площадь от территории кооператива. Пётр возвышался над соседями; у него торчали в разные стороны рыжие волосы. Возле него юркала маленькая Кира, её короткое каре открывало яркие серьги-кольца.

Вдоль ограждения тянулись чужие плечи. Над каждым рядом искал рыжую макушку, потом проверил вход в административный корпус и скамейку с навесом. Везде теснились чужие люди. Повернул голову к ограде.

У скамейки остановился и потёр затылок. Господи, до чего хотелось поверить, что оба сегодня остались дома! Выдохнуть, уйти с площади, получить свои лишние двенадцать лет и больше никого здесь не искать. Уже повернулся к дороге, но заставил себя пройти вдоль ограды. Сначала увижу их живыми, потом выдохну.

В глубине толпы ребята теснились друг к другу, тянули пальцы вверх и перекрикивали соседей. За спинами отсюда различал только вздёрнутые руки. Пётр тоже полез бы поближе посмотреть; туда и протиснусь.

Протиснулся сквозь спины, толкаясь локтями.

— Эй, полегче, больно же! Ты куда локтями-то? Тут люди стоят, глаза разуй! — Парень передо мной выставил локоть и прижался к ограде, закрывая просвет.

— Пропустите, пожалуйста, до зарезу надо пройти! Двоих ищу, рыжего высокого и девушку с кольцами в ушах. Дайте хоть глянуть, потом толкайтесь. — Я просунул плечо между ним и его приятелем и боком втиснулся в просвет.

— Здрасьте, все хотят пройти, так ты в очередь вставай! Сейчас каждый кого-нибудь искать начнёт. Мы тут для тебя место грели, что ли? — Приятель отступил на полшага и толкнул меня в спину.

Чужой локоть тёр бок, со спины снова толкнули. Да чтоб их, каждый окрик резал по ушам, а отвечать было некогда: за этими спинами я мог упустить Петра и Киру.

Когда я вырвался из группы, то увидел небо.

Над воротами мерцало синее пятно; вокруг него было голубое небо с редкими облаками. Вытянул руку, заслонил солнце и узнал мерцание. Разлом должен открыться в девять пятнадцать! На телефоне увидел 9:02 и перевёл взгляд обратно к воротам, а синий отсвет за это время расползся шире. Твою же мать, тринадцать минут у меня только что отняли.

Промахнулся пальцем мимо кнопки, выругался и подсветил часы. Девять ноль две, мать его. Старое время подвело, но место разлома и вторую пасть предстояло проверить. Над воротами рвался воздух. Значит, все четыре минуты, которые я оставлял себе на разговор, кончились. Я рванул к ограде.

Повернулся обратно к толпе, готовый хватать Петра и Киру за руки, и на бегу заметил красное на ближайшем гараже.

На сером бетоне в первой линии красовались только граффити местных детей. Теперь поверх них вывели свежую надпись жирными красными буквами; краска стекала каплями вниз.

«НИКОГО НЕ ВЫПУСКАТЬ».

Красные буквы видел впервые: в памяти оставались старые граффити на стене, отчёты и разговоры рейдеров об этом дне. Только добежал до гаражей, а кто-то уже велел запереть людей. Синий разрыв хотя бы узнал, тьфу ты, хоть что-то знакомое. Кто распорядился насчёт выхода, предстояло выяснить.

— Ух ты, смотри! Оно прямо над нами, громадное! Петя, ты хоть сюда повернись, такое пропустишь! — Кира вытянула руку над оградой и тронула Петра за плечо, привлекая его внимание к синему разрыву.

Обернулся и в десяти шагах, прямо напротив зоны мерцания, узнал рыжие волосы Петра. Рядом с ним Кира задирала голову, её серьги блестели в синем свете.

Пётр что-то говорил ей на ухо, а Кира смеялась, задирая подбородок к синему пятну. Слава богу, нашёл, живые! Хотел крикнуть им — и не сразу смог: Кира так радовалась этому зрелищу, что на миг тоже уставился в небо, заражаясь её радостью. Двенадцать лет помнил мёртвое лицо, а она теперь смеялась рядом.

— Это оно и правда уже работает? Нас ещё даже к столу не вызвали. Или так и положено, сначала открывают, потом регистрируют? — спросила Кира и шагнула вперёд, к ограде.

— Да ладно тебе, это же спецэффекты какие-то! Они бы нам настоящий разлом над головой открыли, ага. Снимай, снимай! Потом хоть разберём, что там было. — Пётр засмеялся и достал телефон.

Протиснулся к ним, едва не наступив Кире на ногу. Она отдёрнула локоть от ограды, Пётр опустил телефон. Оба смотрели на меня и хмурились: мешаю разглядывать небо. Добрался до живых, тёплых; от этого раздражения на их лицах чуть не рассмеялся.

— Привет, я Дима. Очень прошу: отойдём отсюда, сейчас. Вместе, оба, вещи при себе держите. Поговорим подальше от ограды. — Я выдохнул слова между чужими плечами и повернулся боком, освобождая ребятам дорогу.

— Петя, — он машинально сунул телефон в карман и протянул руку. Я пожал её слишком крепко; он поморщился. — Ого, полегче, до костей сжал. Мы за тобой очередь держать должны? Ты скажи, куда уходишь, тут народ потом за каждое место ругается.

— Мы на регистрацию. Ты от охраны? А почему тогда без жилета? Там ваши вон возле стола стоят. — Кира втиснулась рядом с ним и оглядела мою ветровку.

— Нет. Видите, как воздух над оградой рвётся? Это открывается. Снимать потом будете, сейчас отойти надо. За дом отойдём, там договорим. — Я отпустил Петину ладонь и показал на дом за площадью. Живой человек, Димон, нечего проверять его хваткой.

— Здрасьте, а нас потом в самый конец очереди? Ты предлагаешь просто уйти, потому что тебе тут что-то показалось? Петя, пошли к столу, пока пускают. Там хоть объяснят нормально. — Кира подалась мимо меня к воротам и ухватила Петю за локоть.

— К столу сейчас нельзя. Погляди наверх, оно уже шире ворот. Сначала отойдём, место в очереди потом себе вернёте. — Я перехватил Петин рукав и встал поперёк дороги, пока он опять не потянулся за Кирой.

— Слушай, мы всё утро тут простояли. Ты хоть скажи, что случилось. Вон сколько народу смотрит, охрана тоже стоит. Почему с тобой-то идти? Да господи, за куртку хватать хорош, прекрасно слышу я тебя. — Петя высвободил рукав, но остался рядом с Кирой, закрывая её плечом от напиравшей толпы.

Синий разрыв расширялся над его головой. «Я видел вас мёртвыми» — так и сказать? Ну да, они бы страшно обрадовались. Первым же разговором предлагал им уйти с вербовки, ради которой они простояли всё утро. Для них пока оставался чужаком, лезущим хватать за руки.

— Там будут твари. Охрана не удержит. Вон проход, слева от… — Я вытянул руку над Кириной головой и подался к ней, чтобы она расслышала.

И тут небо над кооперативом взорвалось звуком.

Я зажал левое ухо ладонью, правое прикрыл плечом. Всё равно слышал этот визг — тонкий, на одной ноте, от которой сводило зубы до боли. В синем пятне дрожал воздух; прямые прутья ограды пошли волнами. Протёр глаза рукавом, а железо продолжало гнуться. Ещё секунду назад ограда была прямой.

Люди в толпе начали кричать. Кто-то упал. Кто-то побежал к воротам, сдавливая друг друга.

— Твою мать, разлом! Это настоящий разлом! — Снимавший небо парень отшатнулся от ограды и выронил телефон под ноги.

— Батюшки, охрана! Где охрана?! — Женщина рядом вцепилась в его жилет и дёрнула к воротам.

— Бежим, тут сейчас всех передавят! — Он сдёрнул её руку и первым нырнул между чужими плечами.

Реплику оборвали толчки: люди пёрли меня к воротам, сминая футболку на спине. Петя потянулся ко мне, но между нами втиснулся парень с рюкзаком. Кира с Петром оставались впереди, а меня уносило назад вместе с теми, кто только что снимал небо. Если поддамся ещё на шаг, потом придётся пробивать этот ряд.

Пятки скользнули по асфальту. Я упёрся, пропустил мимо себя чьё-то плечо и попробовал шагнуть вперёд. Ох ты ж, толпа опять понесла назад, как ни упирался. В этом теле чужие плечи прижимали меня к соседям; пришлось повернуться боком и просунуть ногу в просвет. Именно здесь в первой жизни падали люди. Сегодня я стоял и видел, куда сделать следующий шаг.

Пётр и Кира замерли, глядя, как из-под синей дуги в воздухе начинает вытекать густая, липкая масса, похожая на расплавленный пластик, только грязно-белого цвета.

В первых отчётах её назвали «Слюной», минибоссом класса E+. По раздувающемуся гребню узнал тварь раньше, чем она выбралась целиком.

Туша медленно оседала на бетон. Пришлось задрать голову, высматривая, где коснётся земли её край. Там сразу шевельнулась мелочь. Одна тварь метнулась к ногам людей, щёлкнули челюсти, кто-то закричал совсем рядом. Пётр наконец обернулся, нашёл меня глазами. До отчаяния хотелось узнать на его лице улыбку, с которой он только что снимал разлом, но рот был открыт, а губы побелели.

Глава 2

— Ты чего стоишь? Господи, ты ж сам уйти хотел! Беги, нас сейчас тут сожрут! — Он вскинул руку и замахал, гоня меня к воротам.

— Там вторая пасть! — Я врезался плечом в поток и крикнул громче, перекрывая завывшие в глубине кооператива сирены. — Коридор справа! Он схлопывается! Петя, к стене! У ворот вас зажмёт!

— А?! Мы тебя отсюда ни черта не слышим! Пётр, идём, там люди выходят! — Кира схватила Петра за руку и потянула к выходу.

Они пошли к основному потоку паники, к людям, которые толкали друг друга, стремясь к железным воротам на въезде.

Именно туда, где в первую очередь рвутся грани реальности, превращая людей в кашу.

За чужими спинами их перестало быть видно. Две минуты — столько осталось, если всё пойдёт как тогда. Отступил вместе со всеми, ещё шаг, и только тогда остановился, вдавив пятки в асфальт. До ворот рукой подать. Выйду — и уже никто не спросит, почему не полез без статуса под E+. Первый раз так и вышел. Двенадцать лет потом вспоминал, как до отвращения легко дал толпе унести меня от этих двоих.

Поджал пальцы в кулак, разжал. Ладони целы, ноги держат. Между ними и коридором я могу встать. Просунул локоть в просвет и надавил, пока толпа опять не унесла назад.

Развернулся и пошёл против потока.

Люди сталкивались с моими плечами, матерились, толкали. Встречный толчок развернул меня боком, но подошвы удержались. Протискивался вглубь гаражей, туда, где синяя слизь растекалась по асфальту, поглощая свет.

Охранник Реестра выбегал мне навстречу, придерживая кобуру свободной рукой. Пистолет у него ходил вверх-вниз с каждым шагом. Взгляд прилип к стволу: ещё чуть в сторону, и наведёт на людей. Твою мать, он же до одури перепуган. Он следил за толпой, а кисть всё сильнее дрожала.