Неординарные преступники и преступления. Книга 10

Детективы, закрывшись в небольшой кладовой, побеседовали с каждым поодиночке. Теперь подчинённые Роллинджера стали намного разговорчивее, и скоро полицейские услышали то, что надеялись узнать, отправляясь в ресторан. Оказалось, что одна из официанток – молодая симпатичная блондинка Лина Хекер (Lena Hecker) – являлась любовницей Майкла. Это открытие моментально объяснило давешнюю неразговорчивость её коллег – все они знали об очень особенных отношениях между нею и работодателем, а также то, что Лина передаёт Роллинджеру все сплетни, циркулирующие внутри маленького коллектива. В такой обстановке сказать полицейским лишнее слово было чревато самыми непредсказуемыми последствиями – Майкл мог не просто уволить болтуна, но и крепко побить. Он был очень силён, скор на расправу и тяжёл на руку, про него рассказывали всякое, поэтому никто из работников ресторана испытывать судьбу не пожелал… Но когда стало известно, что Роллинджер закрыт в каталажке и, судя по всему, надолго, настроение у людей моментально поменялось.

Когда Келли и Глизон пригласили на беседу саму Хекер, та тоже проявила удивительную покладистость. Дамочка не только подтвердила существование интимных отношений между нею и Майклом Роллинджером, но и сообщила многочисленные детали, в частности, то, что познакомилась она с Роллинджером 2-я годами ранее – тогда вместе с нею в небольшой комнатке в доме на Вест-Огайо стрит (West Ohio street) проживали родные сёстры Мэри и Дора. Условия их жизни были крайне тяжелы, и Майкл принял участие в судьбе иммигранток. Он помог снять для сестёр хорошую квартиру в доме Альберта Фельдриха (Albert Feldrich) по адресу №1516 по Норт-Хэлстед-стрит (North Halsted street).

Фельдрих являлся хорошим знакомым Роллинджера, кроме того, вёл с ним кое-какие денежные дела, а потому Майклу удалось добиться для сестёр неплохой скидки на размер арендной платы. Лина, разумеется, была благодарна Михаэлю-Майклу за содействие и… надо ли удивляться тому, что она отблагодарила друга тем самым женским вниманием, которое у разных женщин может быть как платным, так и бесплатным. Роллинджер получил замечательную возможность встречаться с Линой наедине. Более того, по словам свидетельницы, она даже бывала в доме Майкла, и там они также занимались любовью.

Лина Хекер.

Крайне заинтригованные услышанным детективы уточнили: было ли известно Лине о том, что её любовник женат и имеет 2-х детей? Хекер ответила утвердительно и поспешила уточнить, что Тереза Роллинджер с детьми сравнительно недавно приехала в Соединённые Штаты, буквально месяца 3 или 4 тому назад, может быть, полгода, а до того Майкл вёл в Чикаго жизнь холостяка. Продолжая свой рассказ, Лина снова удивила полицейских, заявив, что не только была осведомлена о супружестве Майкла, но даже познакомилась с его женой Терезой! Однажды она зашла к Майклу без предварительной договорённости и столкнулась с супругой любовника, о её приезде Майкл забыл предупредить Лину. Они поговорили вполне спокойно – без воплей и вырывания клоков волос – прояснили позиции, сошлись в том, что никто никому ничего и никого не уступит, и на том разошлись. В отношениях Лины с Майклом никаких изменений после этой встречи не произошло, Майкл не сказал ей ни единого слова, как будто ничего не произошло.

Далее Лина сообщила детективам, что работала горничной до тех самых пор, пока Роллинджер не открыл ресторан. Он предложил ей перейти туда работать официанткой. И она не отказалась, что легко объяснимо. Как человек, близкий владельцу заведения, она имела особый статус и фактически командовала всеми вокруг, и с нею никто не спорил. Когда женщину попросили охарактеризовать Майкла Роллинджера как человека, она без долгих раздумий ответила, что тот был с нею очень внимателен, заботлив и несколько раз даже дарил ювелирные украшения. Понятно, что для скопидомного немца подарки такого рода – пусть даже и небольшой стоимости – являлись чем-то из разряда исключительного расточительства. Но чего не сделаешь ради красивой любовницы, верно?

Продолжая повествование, женщина сделала немаловажное уточнение. По её словам, Майкл имел намерение жениться на ней. Сама же Лина не очень верила в серьёзность подобного рода обещаний, зная, что Роллинджер женат и воспитывает двух детишек, но мужчина уверял её в серьёзности намерений и несколько раз заявлял, будто в ближайшее время сумеет решить все проблемы, обусловленные наличием жены. После того, как Лина узнала о смерти Терезы Роллинджер на пожаре, она задумалась о своей будущности и решила, что всё складывается, в общем-то, неплохо. Подозрения полиции застали её врасплох, ей было сложно поверить в злонамеренность Майкла. По крайней мере Лина на этом настаивала. На принципиальный вопрос – о готовности повторить всё сказанное на слушаниях коронерского жюри – женщина без колебаний дала утвердительный ответ.

20 и 21 декабря прошли в различных хлопотах, имеющих отношение к проводимому полицией расследованию. Коронер Джордж Берц (George Berz) назвал дату заседания коронерского жюри по рассмотрению собранных полицией материалов – речь шла о 22 декабря. Берц являлся во многих отношениях фигурой сугубо технической – он не имел высшего образования, воевал обычным пехотинцем в годы Гражданской войны, в послевоенное время управлял в Чикаго отелем, затем работал рядовым почтальоном. Своим продвижением на ниве общественного служения он был всецело обязан членству в Республиканской партии. Именно товарищи по партии сумели организовать сначала его назначение на должность начальника почтового отделения, а затем выдвинули на место коронера округа Кук. Должность эта была выборной, и без политической поддержки занять её было невозможно. В 1896 году 52-летний Берц стал коронером и оставался в этой должности вплоть до 1900 года. Тогда товарищи по партии направили ценного работника на укрепление кадрового состава офиса окружного шерифа. Берц занял должность помощника шерифа и принялся деятельно тому помогать.

Поскольку ценность лично Джорджа Берца на посту коронера была околонулевой – он ничего не смыслил ни в судебной медицине, ни в уголовном праве, ни в судебной психологии, а потому даже допрос свидетеля грамотно провести не мог – ему приходилось полагаться на суждения помощников, по-настоящему разбиравшихся во всей этой специфической тематике. Важнейшим таким помощником коронера являлся 35-летний Людвиг Хектоен (Ludvig Hektoen), чьи имя и фамилия, несомненно, скажут многое любителям истории уголовного сыска. Этот человек оставил заметный след в истории как американской медицины вообще, так и криминалистики в частности. Среди его бесспорных научных заслуг можно упомянуть, например, разработку теории групп крови и прикладных, то есть имеющих практическое значение, критериев совместимости крови доноров и реципиентов. Другое направление его научных интересов связано с бактериологией и поиском способов лечения опаснейших инфекций. Он добился важных практических результатов в своих исследованиях полиомиелита, кори, туберкулёза и сифилиса. Уже во второй половине своего жизненного пути – в 1920-х годах – Хектоен занялся изучением онкологических заболеваний.

Человек этот был не только признан при жизни как крупный учёный, но и состоялся в роли организатора науки, если подобное отечественное понятие применимо к американскому учёному. Начиная с 1892 года Хектоен на протяжении многих десятилетий – вплоть до самой своей смерти в 1951 году – занимал различные профессорские должности. Помимо этого, он входил в правление многих научных обществ и даже возглавлял некоторые из них, в частности, в 1902 году он создал и возглавил Институт инфекционных заболеваний имени Джона МакКормика (John McCormick Institute of Infectious Diseases). Спустя более 40 лет это крупное научно-исследовательское учреждение получило имя самого Хектоена.

Людвиг Хектоен. Крупный учёный, оставивший заметный след в медицинской науке, многие годы работал в ведомстве коронера округа Кук и даже исполнял обязанности коронера. Хектоен привлекался в качестве судебно-медицинского эксперта к расследованию ряда громких и даже сенсационных преступлений – исчезновению жены «колбасного короля» Лютгерта, отравления доктором Хайдом членов семьи Своуп и некоторых других. Его участие во многих расследованиях заставляет обоснованно усомниться в человеческой порядочности и научной честности этого исследователя, превратившего свои знания и навыки в инструмент обогащения.

Это, так сказать, глянцевая сторона жизни крупного научного светила. Однако мудрые люди не зря говорят, что продолжением достоинств обязательно окажутся недостатки. Те, кто следит за моими публикациями по истории уголовного сыска, припомнит имя и фамилию Людвига Хектоена без особых затруднений – его деятельность внимательно рассматривалась в моём большом очерке «1908 год. Персональная бактериологическая война доктора Хайда»4. Также Людвиг Хектоен оставил заметный след в расследовании таинственного исчезновения жены Адольф Лютгерта, богатого предпринимателя, владельца крупнейшей в Чикаго фабрики по производству колбас и сосисок. Этой в высшей степени занимательной истории посвящён мой очерк «1897 год. Таинственное исчезновение жены чикагского „колбасного короля“», опубликованный в сборнике «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX – XX столетий. Книга IX»5.

В этих очерках мне пришлось уделить немало места разбору экспертиз, проведённых Хектоеном, и обратить внимание на те огрехи, которые были им допущены [вполне возможно, что Хектоен так поступал умышленно, дабы исключить возможность проведения проверочных научных исследований]. Криминальные сюжеты, которым посвящены упомянутые очерки, слишком сложны, запутанны и неоднозначны для того, чтобы пересказывать их здесь – в данном случае мы имеем дело с ситуацией, когда лучше ничего не объяснять, нежели объяснять в двух словах. Тем не менее мой основной вывод, связанный с работой доктора Хектоена в рамках упомянутых расследований, повторить можно и нужно – по моему мнению, которое я считаю хорошо обоснованным и близким к истине, уважаемый доктор коронерской службы действовал не всегда честно. В угоду следственным органам [либо тем, кто заказывал ему независимую экспертизу] Хектоен подгонял результаты своей научной работы под желаемые. Стоимость его экспертиз в случае выезда в другие штаты начиналась от 1 тыс. $, в то время как годовой оклад профессора в Медицинском колледже Раша, в котором преподавал Хектоен, составляла всего лишь 1,8 тыс.$. При таком соотношении выплат несложно догадаться, какой именно источник доходов обеспечивал почтенному учёному безбедную жизнь.

А потому не следует удивляться тому, что время от времени жульнические проделки Хектоена раскрывались опытными адвокатами, и тогда следовали феерические провалы, о которых в современной «Википедии» никто ничего не напишет. Ибо современная американская наука гордится Людвигом Хектоеном, а указания на его недобросовестность в силу понятных причин портят имидж большого учёного.

В то самое время, когда ведомство коронера готовило заседание по изучению улик, связанных с дознанием по факту гибели на пожаре Терезы Роллинджер, подозреваемый занимался своим делом, ничуть, кстати, не менее важным. Он искал адвоката, готового взяться за его защиту. Задача была нетривиальной – плохой адвокат мог буквально ограбить клиента и ничем ему не помочь, а толковый мог попросту не взяться за дело, которое счёл бы бесперспективным для себя. Всё-таки адвокаты гоняются не только за деньгами, но и за славой, а какая может быть слава от участия в процессе, который заведомо не может быть выигран? В те дни Роллинджер и обвинения в его адрес ещё никому не были известны и интереса для «акул» чикагской адвокатуры не представляли, а потому шансов привлечь хорошего адвоката, и притом за невысокую плату, обвиняемый почти не имел. Но… На его удачу в здании полицейской станции, в которой содержался Роллинджер, оказался адвокат Чарльз Фуртман (Charles Furthmann), чрезвычайно заинтересовавшийся рассказом знакомого полицейского о немецком мяснике, попытавшемся сжечь труп убитой им жены. Преступление это показалось Фуртману до того похожим на прогремевшее годом ранее обвинение Адольфа Лютгерта в убийстве собственной жены и уничтожении её тела, что опытный адвокат моментально насторожился. Если «дело Роллинджера» обещало в скором времени стать сенсацией, во всём подобной «делу Лютгерта», то пройти мимо него умный адвокат просто не мог!

Фуртман попросил устроить 5-минутную встречу с задержанным, и полицейские ему в этом не отказали. Во время встречи Чарльз осведомился у задержанного, имеются ли у Майкла при себе деньги, и, получив отрицательный ответ, передал Роллинджеру 1-долларовую монету. «Я ссужаю вас долларом, и вы можете использовать его в качестве авансового платежа при найме меня на место вашего защитника», – произнёс Фуртман и, по-видимому, покорил этим сердце будущего клиента. В отличие от других адвокатов, он не просил Роллинджера заплатить вперёд и не торговался по поводу размера оплаты, по-видимому, Фуртман был готов работать вообще без оплаты. Эта деталь нам в точности неизвестна, но подобное бескорыстие адвокатов в сенсационных делах было для того времени явлением довольно распространённым.

Поскольку участие этого человека в последующих событиях немаловажно, имеет смысл сказать о нём несколько слов. Чарльз являлся сыном Эдварда Фуртмана, известного юриста, выступавшего на стороне обвинения во время скандального судебного процесса над анархистами, обвинёнными в массовой бойне на площади Хеймаркет. Праздник пресловутой солидарности трудящихся, который кто-то по странной традиции отмечает 1 мая, был придуман как раз в память о трагических событиях на чикагской площади Хеймаркет 4 мая 1886 года. Эдвард Фуртман обвинял лидеров анархистского движения в том, чего они точно не делали, поскольку всё, случившееся тогда, явилось полицейской провокацией – но история предоставила этому юристу замечательный шанс реабилитироваться. Через несколько лет – 11 июля 1890 г. у пирса в Чикаго взорвался пароход «Тайога» («Tioga»), и жертвами несчастного случая стали 28 чернокожих грузчиков, находившихся на его борту. Эдвард Фуртман, покинувший к тому времени офис окружного прокурора и занявшийся адвокатской практикой, подал компании-судовладельцу «Union Seamship» иск от имени Брэкстона, родственника одного из погибших грузчиков.

Постепенно к иску присоединились родственники других погибших. Большой проблемой для Фуртмана стало то обстоятельство, что тела некоторых из погибших грузчиков банально не удалось отыскать – по этой причине этих людей сначала требовалось юридически признать мёртвыми. Иск в защиту интересов родственников простых чернокожих работяг, погибших по вине безалаберного и безответственного работодателя, казался по меркам того времени чем-то сверхъестественным, совершенно невозможным. Почти 15 лет Эдвард Фуртман бился в судах с юристами наглого судовладельца да так и умер, не увидев победы [он скончался от перитонита 11 августа 1905 года]. Но дело его продолжил сын Чарльз – тот самый, что принял на себя защиту Роллинджера. Чарльз Фуртман ещё 8 лет продолжал тяжбу с «Union Seamship» и, в конце концов, одержал потрясающую победу. 8 января 1913 года суд положил конец спорам и обязал компанию-судовладельца выплатить родственникам погибших грузчиков 110 тыс.$.

Эта судебная победа произвела настоящий переворот в сознании американских предпринимателей. До той поры капитал правил в Соединённых Штатах грубо и зримо, казалось, никто и ничто остановить толстый кошелёк не сможет. Однако выяснилось, что на денежные мешки можно и нужно набрасывать большие арканы. Обладатели больших состояний сообразили, что в некоторых ситуациях даже высокооплачиваемые юристы не спасут их в суде, а потому острые конфликты лучше до суда не доводить. Именно по этой причине после пожара на круизном лайнере «Моро кастл»» в сентябре 1934 года компания-судовладелец в инициативном порядке поспешила выплатить всем находившимся на борту корабля лицам либо их юридическим представителям денежную компенсацию. То есть, не дожидаясь поступления в суд первого иска от потерпевших6. Суммы, выплаченные тогда компанией-судовладельцем «Уорд лайн» («Ward line») были очень значительны – от 15 тыс.$ и более на потерпевшего. Щедрость и уступчивость компании-судовладельца объяснялась очень просто – члены её совета директоров имели перед глазами убедительный пример победы Чарльза Фуртмана в 1913 году в суде над «Union Seamship».

Оценивая события того времени из нашего XXI века, мы можем с полным основанием назвать Чарльза Фуртмана очень толковым и грамотным юристом. Однако его профессиональная карьера пресеклась довольно неожиданно и с немалым скандалом. В сентябре всё того же 1913 года – начавшегося для Чарльза триумфальной победой в суде! – он был арестован по обвинению в противодействии Правосудию. Адвокат вступил в сговор с 3-я итальянскими мафиози братьями Моричи (Morici), вознамерившимися совершить страховое мошенничество. План заключался в поджоге застрахованного ресторана, Фуртман должен был провести переговоры со страховой компанией и убедить её юристов не препятствовать выплате денег. За это мафиози предполагали заплатить ему 2 тыс.$, из которых 250 адвокат должен был получить на руки в качестве аванса.

Фуртман явился в чикагский отель «Plaza», где некий Гальярдо (Gagliardo), глава профсоюза строительных рабочих, означенные 250$ ему и передал. Гальярдо во всей этой истории выступал в качестве посредника между заинтересованными сторонами, поскольку адвокат, опасаясь компрометации, отказался встречаться с мафиози лично. И именно участие в этой комбинации профсоюзного лидера погубило отлично задуманную аферу. Дело заключалось в том, что мистер Гальярдо хотел отделаться от братьев Моричи, слишком обременявших своими хотелками «его» профсоюз, для чего он сообщил о подготовке масштабного мошенничества Джону Э. Уэйману (John E. Wayman), прокурору штата. Деньги, предназначенные Фуртману в качестве авансового платежа, были заблаговременно сфотографированы, и едва адвокат спрятал их во внутренний карман пальто, как Гальярдо постучал ножом по фужеру – это был условный сигнал для детективов, находившихся в соседней комнате, и… на запястьях Чарльза Фуртмана через пару секунд оказались наручники.

Приключилась эта неприятность с мистером Фуртманом 16 сентября 1913 года – именно эту дату можно считать временем окончания его адвокатской карьеры.

Впрочем, вернёмся сейчас в последнюю декаду декабря 1898 года – в тот момент времени, когда взлёт и падение Чарльза Фуртмана были ещё где-то далеко впереди. Мы не можем сейчас сказать определённо, поверил ли Фуртман в невиновность своего нового подзащитного, но не подлежит сомнению то, что адвокат всерьёз вознамерился добиться оправдания клиента. Понимая, что в ближайшие дни должно будет состояться заседание коронерского жюри, на котором будет присутствовать Роллинджер, адвокат рекомендовал тому не отказываться от дачи показаний. Этот совет мы можем интерпретировать следующим образом: пообщавшись с клиентом, Фуртман понял, что тот хорошо воспитан, владеет собой и действует рассудочно. Другими словами, ждать от Роллинджера истерик, эмоциональных всплесков или неосторожных фраз не приходится – это хороший подзащитный, который будет придерживаться выбранной адвокатом линии поведения, и с таким человеком можно выходить даже на очень сложные с точки зрения защиты судебные процессы.

Другим немаловажным событием тех дней – напомним, речь идёт о 20 и 21 декабря 1898 года – стали похороны обезображенного тела Терезы Роллинджер на католическом кладбище Св. Бонифация (Saint Boniface cemetery), расположенном на Норт-Кларк стрит в Чикаго. Во время церемонии присутствовавшие уже открыто говорили об умышленном убийстве и виновности в его совершении задержанного мужа, хотя тот формально ещё не был арестован и информация о ходе расследования, строго говоря, не успела разойтись далеко. Но немецкоговорящая община Чикаго уже гудела, и недостаток информации из первых рук компенсировался изощрённостью сплетен.

Помощник окружного прокурора МакИвен (McEwen), специализировавшийся на ведении уголовных дел, предполагавших вынесение смертного приговора, в те дни подготовил мотивировочную часть ордера на арест Майкла Роллинджера. По замыслу следствия ордер надлежало пустить в дело после оглашения решения коронера. Последний, как ожидалось, признает факт умышленного убийства Терезы, тем самым вопросы в обоснованности возбуждения по данному факту уголовного расследования автоматически отпадут, и вот тут-то Майкл Роллинджер отправится в окружную тюрьму уже в статусе не подозреваемого, а обвиняемого.

Первые газетные публикации, излагавшие в общих чертах ход расследования гибели Терезы Роллинджер на пожаре, появились в чикагских газетах 22 и 23 декабря 1898 года.

22 декабря коронер Джордж Берц провёл заседание жюри, призванное оценить собранный судебными медиками, пожарными и полицией материал. Заседание это проходило в формате эдакого блиц-опроса, судя по всему, коронер вообще не видел оснований для каких-либо сомнений и продолжительных обсуждений. В той схеме, что предлагали правоохранительные органы, всё сходилось просто и даже органично – у Роллинджера имелся мотив [желание избавиться от жены], заблаговременно продуманный умысел совершить убийство [для этого он удалил из дома детей и озаботился обеспечением собственного alibi], им была проведена предварительная подготовка преступления [приведён в негодность патрон электрического освещения кладовки, а в саму кладовку сложены легковоспламеняющиеся материалы] и, наконец, было осуществлено само убийство, при котором телу жертвы было придано неестественное положение.

Несколько свидетелей сделали заявления, согласно которым Майкл Роллинджер бил Терезу. Такие показания дали как подруги женщины, так и сосед семьи Роллинджер – некий Андреас Вахтер (Andreas Wachter) или Уочтер, если произносить его фамилию на английский манер – живший в том же доме по Рейсин-авеню. Показания этого свидетеля представлялись особенно ценными потому, что он поначалу жил в комнате на 3-м этаже, то есть над Роллинжерами, а затем переехал в комнату 1-го этажа и потому имел возможность наблюдать за жизнью соседей с разных, так сказать, позиций. Уочтер делал своё заявление не с чужих слов, а говорил о том, что видел или слышал лично. По его словам, из квартиры Роллинджеров часто доносились громкие голоса, переходившие в крик – это заставляло подозревать скандалы. Для Уочтера было очевидно, что кричали как Тереза, так и Майкл. После ухода последнего – на что указывал хорошо слышимый хлопок входной двери – из квартиры часто доносился женский плач. По характерным звукам движения ног и падений Уочтер догадывался, что в квартире по соседству происходит то, что можно назвать рукоприкладством. Хотя на прямой вопрос коронера о том, видел ли свидетель синяки или ссадины на открытых частях тела Терезы, Уочтер ответил отрицательно.

Подозреваемый в свою очередь отверг такого рода сообщения и повторил всё то, что ранее утверждал на допросе в полиции – супругу не убивал и замыслов таких не вынашивал, 16 декабря он ушёл из дома до возвращения Терезы, сумку с ценными вещами и коробку с документами он уносил из дома по просьбе жены ввиду скорого ремонта. Роллинджер всё время оставался совершенно спокоен и его невозмутимость до некоторой степени сбивала с толку. Глядя со стороны, можно было подумать, будто он не понимает серьёзности момента, который можно было без преувеличения назвать судьбоносным.

Самой интересной частью заседания коронерского жюри стала встреча «глаза в глаза» Лины Хекер с бывшим любовником. Женщина рассказала как об интимных отношениях с Майклом, посещениях его квартиры и подаренных им ювелирных украшениях, так и его обещании решить все проблемы с женой. По её словам, Роллинджер в начале декабря заявил ей, что проблемы с женой должны будут разрешиться в течение ближайших 2-х месяцев (дословно «in two months time everything would be all right»).

Коронер, чрезвычайно довольный услышанным, прервал Лину и обратился к Роллинджеру с просьбой прокомментировать слова его любовницы. Роллинджер словно бы очнулся, поднял на коронера глаза и попросил уточнить, о какой именно любовнице идёт речь. Берц раздражённо рявкнул: «Она стоит перед вами». Майкл повернулся к Лине, долго и внимательно посмотрел ей в лицо, после чего ровным и даже умиротворённым голосом заявил, что… не знаком с «этой» женщиной.

Сцена была разыграна великолепно. Роллинджер неожиданно показал себя незаурядным актёром. Не каждый человек, оказавшийся на его месте, выдержал бы долгий взгляд и сохранил бы в ту минуту полное бесстрастие! По словам журналистов, присутствовавших на этом заседании, если не знать в точности, что Лину и Майкла на протяжении 2-х лет связывали интимные отношения, то можно было поверить в то, будто Роллинджер и впрямь видит эту женщину впервые.