Неординарные преступники и преступления. Книга 10

Итак, смертника вводили в помещение, предлагали произнести последнее слово, он его произносил [либо не произносил – это не суть важно] и оставался в уверенности, что это ещё не казнь, ибо виселицы нигде не видно и зрителей также нет. А между тем, на каждую казнь приглашалось по 100—150 человек, да кроме них приводились и заключённые тюрьмы, дабы они посмотрели на происходящее, так сказать, в назидание. После того, как смертник произносил последнее слово, ему на голову набрасывался капюшон, далее надевалась петля со скользящим узлом за правым ухом, и следовал свисток. По свистку стоявший на 1-м этаже палач дёргал верёвочку, привязанную к щеколде, запиравшую «западню», щеколда сдвигалась, створки люка открывались и приговорённый живописно падал практически на головы стоявших внизу людей.

«Законники» округа Монро очень гордились своей необыкновенной виселицей – гуманной и такой внезапной! Но в случае с Марионом Айрой Стаутом внезапная виселица внезапно сработала не так, как должно. После свистка «западня» благополучно раскрылась, и Марион полетел вниз. Упав на 2,4 метра, как это и было изначально рассчитано, он повис, дёргаясь в петле. Шея его, очевидно, не сломалась.

Проходили минута за минутой, но конвульсии смертника в петле не прекращались. Нескольким зрителям, стоявшим в непосредственной близости от повешенного, стало дурно – их вынесли из помещения на свежий воздух. По прошествии 8 минут тюремщики поставили возле висящего тела специальную стремянку, дабы врач мог подняться по ней и проверить работу сердца.

За ходом казни следили 2 доктора коронерской службы – Холл (Hall) и Эйвери (Avery – да-да, тот самый, что уже упоминался в настоящем очерке!). Доктора по очереди поднялись к висящему телу и проверили работу сердца – оно билось! Врачи были несколько смущены таким результатом и, объявив, что повешенный жив, предложили присутствующим лично в этом убедиться. Среди зрителей находились доктора Джеймс (James) и Миллер (Miller) – оба пожелали удостовериться в чуде. Поднявшись по стремянке и припав к обнажённой груди повешенного, врачи подтвердили правоту коллег из коронерской службы.

Происходившее не находило естественнонаучного объяснения. Присутствовавшие юристы принялись обсуждать, можно ли поднять повешенного наверх, заново укрепить петлю на шее и повесить вторично, или это будет «вторая смертная казнь», выходящая за пределы приговора суда. Одновременно дискутировалась возможность и противоположного исхода, то есть извлечение повешенного из петли и возвращение его к жизни, уж коли повесить его в «разумные сроки» не удалось.

На протяжении почти 40 минут (!) врачи по очереди поднимались к висевшему в петле телу и проверяли наличие сердцебиения. Лишь спустя более получаса с момента повешения они сошлись в том, что сердце остановилось, и приговорённого можно снимать с виселицы. Выждав для верности ещё несколько минут, они дали команду палачу перерезать верёвку.

Тело убийцы было доставлено в один из частных моргов для подготовки его к погребению. Но по прошествии 12 часов служащие похоронной компании обратили внимание на то, что у трупа не проявляется посмертная симптоматика – не образовываются трупные пятна и не проявилось посмертное окоченение. Местные мастера ланцета принялись за реанимационные мероприятия, в частности, они пытались «запустить» сердце повешенного мощными разрядами электрического тока, производимого «лейденскими банками». Кстати, автор должен признаться, что это первый известный ему достоверный случай использования электрического тока в подобных целях, хотя, по-видимому, для 1858 года он уже не являлся экзотикой [поскольку «лейденские банки» оказались в самой заурядной похоронной компании в провинциальном американском городке]. К коронеру округа Монро был отправлен посыльный с сообщением о попытке оживить казнённого. Коронер интереса к этому сообщению не выказал и в случае оживления умершего рекомендовал вызывать полицию, дабы та доставила Мариона в тюремную больницу.

К счастью, вернуть к жизни этого чудака не удалось, и он, в конце концов, обрёл покой на кладбище «Mount Hope» в Рочестере. Место его захоронения с номером «60» на могильном камне сохранилось доныне как безмолвное напоминание о необычном преступнике, умудрившимся запороть почти беспроигрышное дело, а вместе с ним и собственную жизнь.

Могила Мариона Айры Стаута на кладбище «Маунт хоуп» в Рочестере, штат Нью-Йорк.

После смерти Мариона Айры была издана небольшая книжечка с его признанием в убийстве Чарльза Литтла и некоторыми письмами. На её обложке помещён портрет сего малопочтенного мужа, использованный в настоящем очерке, а вот портретов других действующих лиц, к сожалению, автору отыскать не удалось.

История жизни и смерти Мариона Стаута как нельзя лучше иллюстрирует правильность замечательной русской пословицы «и жил грешно, и подох смешно». Не подлежит сомнению наличие у него неких серьёзных проблем с головою – мы не можем ничего сказать о возможном диагнозе, поскольку никто никогда Мариона не обследовал надлежащим образом, но даже то обстоятельство, что он оставался жив долгое время с петлёй на шее, то есть в состоянии крайней гипоксии (кислородного голодания), убедительно подтверждает данное предположение. Мозг его работал совсем не так, как мозг здорового человека.

Публикацию его писем в газетах можно воспринимать как своего рода исторический курьёз. Современники просто не понимали, что видят перед собой результат творческих усилий глубоко нездорового человека. После того, как Ломброзо в приложении к своему знаменитому труду «Гениальность и помешательство», изданному в 1885 году, привёл выразительные примеры литературного творчества душевнобольных, даже далёкие от психиатрии люди начали понимать, что пишут руками не только писатели. И графоман почти всегда является не просто увлечённым человеком, лишённым литературного вкуса, а по-настоящему нездоровым.

Посмертное издание признания Мариона Айры Стаута в убийстве Чарльза Литтла и некоторых из его писем, опубликованных в газетах штата Нью-Йорк в период с мая по октябрь 1858 года.

Именно по этой причине Антон Павлович Чехов, на вопрос «как отличить писателя от графомана?» неизменно отвечал: «Это очень просто. Графоман не может не писать!» За кажущейся шутливостью формулировки скрыт глубокий смысл и понимание правды жизни. Что же касается невезучести Мариона Айры… Тут остаётся только вздохнуть и развести руками! Воистину, чудак всё делает не так. Действительно, встречаются люди воистину феерического невезения. Могу привести пример, основанный на собственном жизненном опыте, я сразу припомнил его, едва прочитав о Марионе Стауте.

В дни моей далёкой, первой по счёту, молодости знавал я одного специфического товарища, назовём его Владимир Ч., дабы не позорить перед близкими и потомками. Парень был хороший, добрый, незлобный, но дурак, такой, знаете ли, жизнерадостный идиот, всегда энергичный, бодрый, громогласный, с улыбкой на губе, вечно пытающийся пошутить [как всегда, неудачно], эдакое зримое воплощение 33-х несчастий. Если Володя Ч. шёл магазин – магазин закрывался на переучёт прямо перед его носом, если он направлялся в поликлинику – там выявлялся туберкулёз, и всех случайных посетителей направляли в тубдиспансер на обследование, если он являлся в военкомат – то даже обладателей заветной советской справки «форма 9» [бронь от призыва на основании учёбы в ВУЗе из особого списка Министерства высшего образования СССР] призывали на действительную военную службу…

В общем, человек-авария. Ходячая катастрофа.

Несмотря на общую тупизну, Володя Ч. закончил ленинградский Военмех и принялся лепить карьеру. Поскольку к инженерному труду он был неспособен ввиду общего низкого уровня интеллектуального развития, то карьеру он стал строить на ниве общественно-политической работы. Пошёл в профком, оттуда выдвинулся в бюро комсомола оборонного завода, стал ходить с папочкой и в галстуке, и для дальнейшего карьерного роста понадобился ему партбилет. Долго у него не получалось записаться в коммунисты, будущие товарищи по партии, видимо, низом живота чувствовали, что сей персонаж будет их скорее компрометировать, нежели помогать, но… но сей необыкновенный оригинал в конце концов бюрократическую стену протаранил, и перед его энтузиазмом сдались даже коммунисты. Уж на что коммуняки являлись крючкотворами и формалистами, но перед напором Вовочки Ч. сдались даже они. В начале августа 1991 года мечта идиота сбылась! Вова Ч. получил заветную краснокожую книжицу…

А через 2 недели приключился ГКЧП, и КПСС распустили. И знаете что? Терзают автора порой смутные подозрения, что если бы Володя Ч. не подался в коммунисты, то наша общая история последних 30 с лишком лет оказалась бы совсем иной.

1899 год. Подражатели

Середина декабря 1898 года запомнилась жителям Чикаго дурной погодой – снегопад сменялся дождём, дождь – снегопадом, а на озере Мичиган, похожем больше на море, нежели на замкнутый водоём, ревели нескончаемые штормы. В России о подобной погоде говорят, что в такой день добрый хозяин собаку за порог не выгонит. Осень в том году никак не могла закончиться, а зима – начаться.

Согласно широко укоренившемуся кинематографическому штампу, в дурную погоду свершаются дурные дела. В реальной жизни это, конечно же, не совсем так, вернее, совсем не так, но по странному стечению обстоятельств интересующая нас мрачная история действительно началась в мрачный, отвратительно промозглый день 16 декабря.

Примерно в 4 часа пополудни из дома №186 по Рейсин-авеню (Racine av.) в Северном Чикаго вышел крупный, даже дородный мужчина с большой холщовой сумкой в руках, внутри которой угадывались очертания коробки. Завидев вагон «конки», он ускорился, явно рассчитывая вскочить на подножку. Появление мужчины не осталось незамеченным находившимися в вагоне людьми, вагоновожатый даже чуть придержал лошадей, облегчая мужчине возможность запрыгнуть на ходу.

Электрические трамваи появились в Чикаго в 1903 году, а до той поры на протяжении почти трёх десятилетий по улицам города разъезжали их предтечи – вагоны «конки». Это был транспорт неспешный, дешёвый и безопасный, благодаря небольшой скорости движения – не более 10 километров в час – в вагон «конки» можно было без труда запрыгнуть на ходу. И выпрыгнуть тоже…

При этом некоторые из пассажиров «конки» обратили внимание на дым, поднимавшийся над домом, из которого вышел мужчина с холщовой сумкой. Но именно в ту минуту никто не придал этой мелочи значения, во-первых, потому что было сумеречно и на фоне низких облаков дым не очень бросался в глаза, а во-вторых, потому, что в те времена дым над жилым домом не всегда являлся сигналом тревоги – источником его мог быть огонь в камине или печи.

Вагон «конки» отправился по своему маршруту, а дым над домом №186 становился с каждой минутой всё гуще и через некоторое время привлёк внимание людей на тротуарах. Когда дым повалил из окна 2-го этажа, стало ясно, что источником его является отнюдь не камин в комнате – в доме явно начинался пожар!

В Чикаго того времени существовала, наверное, лучшая противопожарная служба в мире. Причиной тому являлась историческая память как местного населения, так и политиков о так называемом «Великом пожаре», уничтожившем в октябре 1871 года большую часть города. Страх перед повторением подобного бедствия стал неотъемлемой частью массового сознания нескольких поколений чикагцев. Поэтому дым над домом №186 по Рейсин-авеню не оставил никого равнодушным. Едва только раздались первые крики «пожар! огонь! дым из окон!», как из магазина, аптеки и бара, расположенных неподалёку, последовали телефонные звонки в пожарную часть.

Не прошло и 10-ти минут, как экипажи 10-й пожарной роты уже прибыли к горевшему дому и живо приступили к тушению огня. Буквально за четверть часа дело было сделано, огонь потушен, угроза большого пожара устранена. Эпицентр возгорания находился в чулане в большой квартире на 2-м этаже. Пожарный по фамилии Тэгни (Tagney) быстро установил источник пламени, явившегося инициатором пожара – таковым стал неисправный патрон под электрическую лампу накаливания. Патрон этот не крепился к потолочному светильнику в чулане, а свободно висел на длинном проводе, возможно, лежал на полке, и его можно было брать в руку, подобно фонарик. В патроне остался цоколь лампы, стеклянная колба которой разбилась при тушении огня. После того, как Тэгни вынул цоколь из патрона, оказалось, что внутренняя часть последнего покрыта копотью, свидетельствовавшей о проскакивании искры, возможно, неоднократном.

Поскольку этот момент может показаться современному жителю России не вполне понятным, следует пояснить, что электрические патроны и цоколи американских ламп накаливания того времени не походили на привычные нам. Европейские цоколи – они восходят к патентам немецкой компании «Siemens» – имеют винтовой профиль и вкручиваются в патрон тремя оборотами, благодаря чему обеспечивается надёжная посадка лампы в патрон и плотный контакт исключает искрение. В американский патрон лампочка фактически не вкручивается, а вставляется специальным выступом на цоколе в L-образную прорезь в патроне. Конструкция эта удобна для быстрой замены перегоревшей лампы, но старые изношенные патроны не гарантируют жёсткую посадку цоколя лампы на штатное место, в результате чего образовавшийся люфт является источником искрения. Коротко говоря, европейские электрические патроны, безусловно, лучше и безопаснее американских – это непреложный факт, с которым могут спорить разве что сами американцы, но опровергнуть его они не в силах.

Американские лампы накаливания имели гладкие цоколи и не вкручивались в электрический патрон – они вдвигались к него и фиксировались поворотом на четверть оборота. Лампы легко вставлялись и извлекались, однако добиться их надёжной фиксации в старых патронах было делом весьма непростым. По этой причине старые электрические патроны нередко искрили и грелись, что являлось причиной многочисленных пожаров.

В чулане – небольшой комнатке площадью 5 кв. метров, примыкавшей к главной спальне – был найден женский труп, верхняя часть которого сильно обгорела, а вот нижняя от огня не пострадала. Длинная чёрная юбка и чулки, в которые женщина была облачена при жизни, остались не тронуты огнём. Обувь на ногах отсутствовала. Трупу, по-видимому, умышленно была придана довольно необычная поза – нижняя часть тела была помещена на широкую стеллажную полку, а торс и голова свешивались, из-за чего голова находилась ниже поясницы приблизительно на 60 см (2 фута) и немного не доставала пола.

Судя по остаткам непрогоревших материалов, в чулан были помещены бочки, набитые картонными коробками из-под сливочного масла, а также большое количество дощечек, полученных при разламывании бочек. Древесина вкупе с промасленной бумагой являлась отличным горючим материалом, однако из-за недостаточной циркуляции воздуха он не сгорел полностью. Благодаря этому огнеопасную инсталляцию пожарным и удалось обнаружить.

После того как чулан очистили от мусора, на досках пола были найдены предметы, вызвавшие интерес полиции. Это была пара женских ботинок – один из них сильно обгорел, но сохранил часть кожаного верха, а от второго осталась только подошва. Кроме обуви на полу оказалась несгоревшая часть бейсбольной биты. По-видимому, она изначально стояла вертикально, будучи прислонённой к стене, в результате чего сильное пламя уничтожило её верхнюю часть, но затем пламя ослабело, и нижняя часть биты осталась в полной сохранности.

Пожарные ушли, уступив место полиции района Норд-Хэлстед (Nord Halsted). К расследованию по горячим следам приступила группа детективов под руководством капитана полиции Ривира (Revere). Быстро удалось установить, что в загоревшейся квартире проживала семья немецкого иммигранта Михаэля Эмиля Роллингера (Michael Emil Rollinger), или, если произносить его имя и фамилию на американский манер – Майкла Роллинджера. Это был 38-летний вполне преуспевающий в материальном отношении мужчина, женатый на сверстнице Терезе Мэри Роллинджер (Theresa Mary Rollinger), в девичестве Набихт (Nabicht). В браке были рождены двое детей – старший мальчик Уилльям Майкл (William Michael Rollinger), ему уже исполнилось 11 лет, и младшая девочка Антония (Antonia), которую все называли «Тони» («Tony»). По горькой иронии судьбы на следующий день – 17 декабря – девочке должно было исполниться 10 лет.

Судьбу детей полицейские выяснили быстро – те в момент появления пожарных как раз возвратились домой из поездки в город. Строго говоря, когда перед домом появились пожарные повозки, дети сами подошли к старшине пожарного расчёта и назвали себя. Женщиной, чей труп был найден в чулане, по-видимому, являлась Тереза Роллинджер – хотя это ещё только предстояло установить официальным опознанием – но где же мог находиться глава семейства?

Ответ на этот вопрос был получен довольно скоро. Около 9 часов вечера Майкл Роллинджер появился перед домом, в котором находилась его квартира, и был остановлен патрульным по фамилии Мориц (Moritz). Узнав от последнего, что на месте пожара найден женский труп, Роллинджер предположил, что это может быть его жена, и заявил, что хотел бы пройти внутрь, чтобы забрать полис страхования её жизни, который находится в чемодане под кроватью в спальне. Мориц проигнорировал эту просьбу и не пустил Роллинджера на место пожара. Как только рядом с ними появился другой полицейский – Томас Келли (Thomas J. Kelly) – Мориц передал ему посетителя, объяснив кто этот человек. Роллинджера в сопровождении упомянутого Келли, сержанта Смита и детектива Джеймса Глизона (James Gleason) немедленно повезли в морг похоронной компании Эйсфельдса (Eisfelds), куда несколькими часами ранее было доставлено женское тело. Там мужчина уверенно опознал в обгоревшем женском трупе тело своей жены Терезы.

После этого Майкл был опрошен о событиях минувшего дня [то есть 16 декабря]. Это был не официальный допрос, а скорее беседа, призванная сориентировать полицию относительно общей последовательности случившегося. Роллинджер сообщил, что накануне около полудня его жена отправилась к своей заболевшей подруге миссис Бринке (Brinke), где пробыла вечер и часть ночи. Он всё это время оставался дома с детьми. Около полуночи или несколько позже жена возвратилась, поела и немного поспала, рано утром она опять отправилась к больной подруге. Майкл просил её обязательно возвратится к 15 часам, а желательно пораньше, поскольку ему необходимо было отправиться в город по делам, Тереза обещала вернуться, однако этого не произошло. Поскольку у Майкла были запланированы на вечер важные встречи, которые он уже никак не мог перенести, ему пришлось немногим ранее 3-х часов пополудни отправить детей в город в сопровождении соседа до дому, прежде уже выручавшего их семью в подобных ситуациях. Детям предстояло выполнить небольшое поручение – отнести попугая в клетке подруге их семьи. Проводив детей, Майкл вскоре уехал и сам. Из дома он ушёл приблизительно в четверть 4-го часа, возможно, в половине 4-го пополудни. Далее Роллинджер кратко рассказал, где и как провёл время, и назвал людей, которые могли бы подтвердить его слова. Согласно утверждению Роллинджера, он не знал, когда именно Тереза возвратилось домой и что произошло по её возвращению.

Беседа эта проходила частью на английском языке, частью на немецком. Немецкоговорящая диаспора в Чикаго насчитывала в те годы 100 тысяч человек, и многие полицейские являлись либо иммигрантами в первом поколении, то есть сами переехали из Европы в Соединённые Штаты, либо детьми иммигрантов, и потому в равной степени владели обоими языками. После окончания беседы Роллинджеру было предложено остаться на ночь в здании полиции. Капитан Ривир пояснил, что никто ни в чём Майкла не обвиняет, но дело представлялось неясным, и потому в интересах самого же Роллинджера минимизировать общение с посторонними. Объяснение это прозвучало не очень-то убедительно, но Роллинджеру пришлось смириться.

В то самое время, пока Майкл отвечал на вопросы детективов, полицейский Келли вернулся на место пожара и осмотрел спальню в поисках страхового полиса. Он действительно обнаружил большой чемодан под сильно обгоревшей кроватью – тот оказался в полной сохранности. Открыв его, полицейский увидел много женской одежды, в том числе длинную чёрную юбку, ночные рубашки, блузки… Страхового полиса в чемодане не оказалось.

На следующий день 17 декабря врачом коронерской службы по фамилии Ноэль (Noel) было проведено судебно-медицинское вскрытие женского трупа. Врач не смог ответить ни на один из важных для следствия вопросов, а именно: о давности и причине наступления смерти, а также о том, была ли женщина мертва до начала пожара или же умерла в огне. По мнению Ноэля, симптоматика – большое количество жидкой тёмной крови в перикарде, переполненность кровью правых отделов сердца, точечные кровоизлияния на задней поверхности сердца (так называемые «пятна Тардье»), «пушистые» лёгкие (альвеолярная эмфизема) – вроде бы указывала на смерть от асфиксии, но таковую могли спровоцировать как криминальные причины, так и естественные. Трупное окоченение оказалось в значительной степени искажено воздействием высокой температуры, а потому назвать чёткий интервал наступления смерти не представлялось возможным. Ноэль лишь в самых общих выражениях отнёс давность наступления смерти к интервалу от полусуток до 2-х с половиной суток от момента вскрытия. То есть специалист допустил возможность смерти женщины даже в вечерние часы 14 декабря.

Защитных ран на руках погибшей женщины доктор не обнаружил. Ранений, которые можно было бы связать с холодным оружием – как колюще-режущим, так и дробящего действия – эксперт также не нашёл. Это означало, что частично сгоревшая бейсбольная бита, найденная в чулане, не являлась орудием нападения. К слову сказать, крови на уцелевшей части этой биты найти не удалось. По-видимому, этот предмет оказался в чулане совершенно случайно и никакого отношения к смерти или предполагаемому убийству Терезы Роллинджер не имел.

С практической точки зрения работа Ноэля мало что давала правоохранительным органам.

17 декабря полицейские разрешили встречу Майкла Роллинджера с детьми. Детектив Глизон, ставший её свидетелем, впоследствии говорил, что увидел очень трогательную сцену – мальчик и девочка, обняв отца за шею, плакали и кричали: «Наша мама сгорела!». Дети были шокированы событиями последних суток, и их реакция была понятной. Даже у наблюдавших эту сцену полицейских Келли и Глизона на глаза навернулись слёзы и задрожали голоса. Но вот реакция Майкла Роллинджера оказалась воистину поразительной – тот остался совершенно равнодушен к плачу детей и даже не попытался их утешить. Абсолютная чёрствость отца в столь напряжённый в эмоциональном отношении момент поразила Глизона, и тот даже обсудил увиденное с Келли. Дескать, мне не показалось? ты тоже это видел? Келли согласился с тем, что поведение Роллинджера совершенно не соответствовало поведению страдающего вдовца.

Чуть позже в тот же день полиция пригласила Майкла Роллинджера осмотреть его жилище и высказаться о возможном хищении ценных вещей. Надо сказать, что Роллинджеры слыли за людей весьма зажиточных – Майкл некоторое время владел мясным магазином, потом продал его и за 2 года до описываемых событий открыл ресторан на пересечении Милуоки-авеню (Milwaukee Ave) и Норт-Роби-стрит (North Robey street). Дела его шли очень неплохо, он не имел больших долгов – это стало ясно после проверки его банковских счетов – и семья вынашивала планы по переезду в более благоустроенный район Чикаго. Поэтому предположение о наличии в квартире ценных предметов представлялось вполне оправданным.

Майкл, очутившись в собственном жилище, с потерянным видом прошёл по залитым водой комнатам, заглянул в шкафы и комоды и принялся перечислять отсутствующие вещи. Таковых получилось довольно много, в их число попали не только ювелирные изделия и украшения, но и посуда из богемского стекла и фарфора. Квартиру явно основательно почистили!

По этой причине одной из версий следствия стало предположение о возможном хищении из дома ценных вещей, во время которого неожиданно возвратилась хозяйка. Её убийство и последующий поджог с целью сокрытия преступления представлялись вполне логичными с точки зрения опытного преступника. Однако следовало иметь в виду, что некоторые вещи могли исчезнуть вовсе не по вине убийцы, а ввиду предприимчивости пожарных или некоторых чинов полиции – недооценивать возможность недобросовестности должностных лиц было бы непростительной наивностью.