Дома смерти. Книга V

Последующее судебно-медицинское вскрытие показало, что Бейкер была жестоко изнасилована, сильно избита и застрелена из пистолета. Пистолет найти не удалось. Время наступления смерти определялось как ранний вечер 11 апреля, то есть в интервале от 18 до 21 часа.

Исследование салона криминалистами позволило сделать вывод о том, что практически все личные вещи Мэри Бейкер пропали. Это рождало обоснованное предположение об ограблении потерпевшей. Предположение это получило вроде бы убедительное подтверждение после того, как днём 13 апреля — спустя менее двух суток с момента совершения преступления — были взяты под стражу два парня, пытавшиеся продать маленькую подушечку, принадлежавшую убитой женщине, и её кошелёк. Этих неосторожных ребят звали Джеймс Воллин (James Vollin) и Фрэнк Смит (Frank Smith) — оба были чернокожими безработными — и это, казалось, всё объясняло.

Дело было объявлено раскрытым, о чём и написали газеты. Один из негров через некоторое время дал признательные показания, разумеется, сделал он это под сильным давлением — проще говоря, после жестоких побоев — но такого рода пустяки никого не волновали. В общем, расследование уже как будто бы сюрпризов не сулило. Однако… Далее последовали феерические открытия, перевернувшие картину случившегося буквально с ног на голову. Сначала в рабочем столе убитой женщины была найдена её интимная переписка, из которой следовало, что жертва вела очень и очень активную половую жизнь. Помимо «штатного» любовника — семейного мужчины с двумя детьми, приезжавшего к ней из штата Вашингтон — Мэри позволяла себе то, что в русском языке обозначается глаголом «гульнуть». У неё регулярно происходили нерегулярные встречи со случайными партнёрами, для чего Мэри Бейкер отправлялась в гостиницы с почасовой сдачей номеров, где её хорошо знали. Распущенная половая жизнь очень контрастировала с тем обликом тихой и богобоязненной женщины, который Мэри старательно создавала. В этой связи достаточно сказать, что буквально за несколько часов до смерти она в обществе подруги посетила службу в храме… Воистину в тихом омуте черти водятся!

Но это было ещё не всё. Через неделю с момента убийства были найдены пропавшие вещи Мэри. И самое интригующее в этой находке заключалось в том, что среди них оказались мужские перчатки из свиной кожи, которые, по мнению полицейских, оставил убийца.

Эти события радикальным образом изменили первоначальные оценки трагедии и отправили расследование воистину в «кроличью нору». Или глубокий омут, если использовать более понятный для русскоязычного читателя образ. В течение первых 15 недель расследования в статусе подозреваемых побывали по меньшей мере 23 человека и, кстати, нет уверенности в том, что это число окончательное!

Место обнаружения тела Мэри Бейкер в трубе-водоводе под дорогой на окраине Арлингтонской экспериментальной фермы.

Тем поразительнее полное фиаско расследования. Убийца Мэри Бейкер к сентябрю 1931 года — то есть спустя полтора года с момента совершения преступления — оставался не найден. В этом месте автор не может не отметить того, что считает расследование убийства Мэри Бейкер намного более интригующим и запутанным, нежели расследование убийства Элизабет Шорт, так называемого «Чёрного георгина»2. И тем удивительнее полная безвестность первого на фоне непомерно раздутой мрачной славы второго.

И вот теперь по прошествии полутора лет родилась версия о возможной связи Гарри Пауэрса и Мэри Бейкер. Последняя вела активную переписку как с любовниками, так и с кандидатами в таковые, а Гарри Пауэрс также имел склонность упражняться в эпистолярном жанре. В апреле 1930 года он активно разъезжал по штатам Восточного побережья и появлялся в столице страны городе Вашингтоне — а именно там Мэри Бейкер и работала.

Для допроса Уилльяма МакКласки городской детектив Карл Саузерн буквально в течение часа набросал перечень из 30 проверочных вопросов, которые надлежало задать тюремному сидельцу. При их проверке следовало иметь в виду, что Пауэрс в своих поездках и при знакомствах почти всегда представлялся не принадлежащими ему именами, что крайне затрудняло верификацию получаемой информации.

В этом отношении ситуацию ещё более запутало неожиданное для всех должностных лиц появление отца Пауэрса. Да-да, отец обвиняемого оказался жив и вполне здоров, хотя все, знавшие Гарри, пребывали в уверенности, что тот лишился родителей много лет назад.

13 сентября Уилко Дрент (Wilko Drent) — а именно так звали отца Пауэрса, сам позвонил в полицию Кларксбурга и заявил о готовности ответить на любые вопросы, если таковые возникнут. Мужчина сразу уточнил, что не поддерживает отношения с сыном около 10 лет, а потому ничего не может сказать о его проделках за эти годы, но может сообщить детали детства и отрочества Гарри. Отвечая на вопросы о деталях собственной биографии, Уилко Дрент сообщил, что родился в 1862 году, а его жена Джанти, в девичестве Уольтижёр (Jantje Woltjer), была на год младше. Джанти умерла в 1927 году и не стала свидетельницей позора сына.

Уилко Дрент особо подчеркнул, что если его сын действительно виноват в том, что пишут газеты, то он должен понести наказание без какого-либо снисхождения, поскольку в семье Дрентов никто и никогда не оправдывал преступления и не учил сына нарушать закон.

По словам отца, будущий Гарри Пауэрс родился 17 ноября 1892 года, то есть в середине сентября ему шёл 39-й год. При рождении мальчик получил имя Харм Дрент (Harm Drenth). Его родная сестра Гритжи Дрент (Grietje Drenth) была старше на шесть лет, в 1931 году она была замужем за Эвертом Шрёдером (Evert Schroeder) и не поддерживала отношений с младшим братом много лет.

Семья поначалу жила в Голландии, однако в 1910 году перебралась в Соединённые Штаты и обосновалась в штате Айова в городе Сидар-Рэпидс. Источником доходов семьи являлось фермерство, однако Харм к такого рода труду был приспособлен плохо — он был физически слаб, плохо видел, в общем, это был увалень и обуза, а не опора дома. Он никогда ничему не учился, но имел хорошо подвешенный язык, а кроме того, любил читать развлекательные книжки в мягкой обложке, преимущественно про индейцев, Дикий Запад и частных сыщиков. Благодаря своей начитанности [пусть и весьма специфической] он мог производить на людей хорошее впечатление и казался намного более эрудированным, нежели это было на самом деле.

В районе 1920 или 1921 года он ушёл из семьи и более не возвращался. Связь с ним окончательно была потеряна в 1926 году после того, как Дренты перебрались в Вирджинию. Уилко Дрент даже не был уверен в том, известно ли сыну место его нынешнего проживания.

15 сентября 1931 года американцы увидели на страницах газет Уилко Дрента, отца Гарри Пауэрса, и его зятя Эверта Шрёдера.

Уилко Дрент, отвечая на вопрос о возможном наличии у сына сундука с личными вещами матери, заверил детектива Саузерна в том, что никаких вещей Джанти тот не имел и иметь не мог, поскольку все связи с семьёй прервал за несколько лет до ухода её из жизни. А это означало, что сундук с женскими вещами, который Гарри Пауэрс привёз в дом Луэллы Штрётер после бракосочетания, не имел к его матери ни малейшего отношения.

В середине сентября 1931 года Гарри Пауэрса из окружной тюрьмы перевели в тюрьму штата в городе Маундсвилль (Moundsville), расположенном в 80 км севернее Кларксбурга. Там содержались осуждённые по приговору судов, между тем по делу Пауэрса ещё даже не собралось Большое жюри, а потому перевод обвиняемого в полноценную тюрьму представлял собой событие до некоторой степени экстраординарное. Причиной перевода послужили опасения властей штата, связанные с обеспечением безопасности известного всей стране арестанта. Небольшой штат окружной тюрьмы и малочисленная полиция Кларксбурга банально не смогли бы предотвратить «суд Линча», вероятность которого возрастала с каждым днём. Помимо толпы буйных реднеков, на расправу с ненавистным детоубийцей могли решиться как соседи Пауэрса по окружной тюрьме, так и охранявшие его сотрудники службы шерифа. Для того чтобы максимально обезопасить Гарри и дать ему шанс дожить до суда, его и перевели в тюрьму в Маундсвилле, хотя подчеркнём ещё раз, такое перемещение нарушало правоприменительную практику тех лет.

Если следовать хронологии событий, то следующим в ряду интересных происшествий следует упомянуть скоропостижную смерть Мэри Кейт Коллинз, той самой второй жены Пауэрса, что заявила о себе в начале сентября. Через месяц женщина родила здорового мальчика, и всё вроде бы в её жизни было неплохо, но в середине октября Мэри заболела тем, что в те времена называли «инфлюэнцией», то есть сезонным заболеванием вроде гриппа, простуды или воспаления лёгких. На состоянии женщины неблагоприятно сказались, по-видимому, недавние роды и слабый иммунитет, во всяком случае, болезнь быстро приобрела неблагоприятное течение, и 25 октября Мэри Кейт скончалась.

То, что 24-летняя женщина умерла от неопасного по нынешним меркам заболевания, весьма выразительно свидетельствует о колоссальном прогрессе медицины за последние 90 лет. При отсутствии антибиотиков даже совершенно здоровые люди могли сойти в могилу от гриппа или флюса, даже тривиальная лопнувшая мозоль могла привести к сепсису, особенно у лиц, страдавших диабетом. Персона Мэри Кейт Коллинз, второй жены Гарри Пауэрса, является одной из самых загадочных в истории преступлений этого человека, и нам остаётся сейчас только пожалеть о том, что эта женщина не была надлежащим образом допрошена и не прояснила очень важные аспекты своих отношений с мужем. Чуть ниже ещё будет сказано несколько слов об этой очень странной истории двоежёнства жестокого убийцы, в которой, по-видимому, имеется большой скрытый смысл, не замеченный современниками тех событий.

В октябре в Кларксбурге заработало Большое жюри, изучавшее собранный в отношении Гарри Пауэрса обвинительный материал. Федеральные преступления — те, что преследовались Почтовым ведомством и Бюро «сухого закона» — к компетенции окружного Большого жюри не относились, а потому остались за рамками его заседаний. Большое жюри исследовало доказательную базу обвинений Гарри Пауэрса в убийствах Асты Эйчер и её трёх детей, а также Дороти Энн Лемке. Сам обвиняемый в работе Большого жюри участия не принимал, хотя его адвокат Эдвард Лоу посещал все заседания и в ходе телефонных разговоров с клиентом обсуждал всё увиденное и услышанное. Во вторник 10 ноября Большое жюри вынесло вердикт, согласно которому обвинительный материал признавался достаточным и достоверным для представления его в открытом судебном процессе с участием присяжных.

А уже в ночь на 12 ноября Пауэрса забрали из тюрьмы в Маундсвилле и под усиленной охраной перевезли в Кларксбург. Поскольку теперь подготовка к судебному процессу выходила на финишную прямую, его необходимо было держать рядом с окружным судом для представления судье по первому требованию. Именно во время перевозки Пауэрс узнал об обвинительном вердикте Большого жюри — адвокат ему об этом ещё не успел сообщить. Выслушав рассказ одного из охранников, Гарри флегматично пробормотал: «Ну, я этого и ожидал» («Well, I expected that»). Было заметно, что его не особенно взволновало услышанное, в ту минуту он гораздо больше опасался похищения и линчевания и всякий раз начинал нервно оглядываться, если автомобиль притормаживал или останавливался.

Вообще же, по воспоминаниям охранников, имевших дело с Пауэрсом в те месяцы, он был очень труслив и не мог скрыть своё малодушие, хотя и пытался это делать. По прибытии в окружную тюрьму в Кларксбурге в ранние часы 12 ноября Гарри первым делом осведомился о том, накормят ли его после дороги, после чего заявил, что хотел бы повидаться со своей супругой Луэллой.

Надо сказать, что Лулу неоднократно навещала своего благоверного в тюрьме, но ни разу не пришла в суд. Такое поведение явно не было случайным, Луэлла явно поддерживала мужа, но не хотела, чтобы это видели окружающие. Вообще же, не подлежит сомнению то, что эта дамочка была намного хитрее, чем хотела казаться, выражаясь метафорически, можно сказать, что у неё имелось не только второе дно, но и третье, и даже четвёртое. Всё связанное с Луэллой являлось в действительности не тем, чем казалось на первый взгляд.

Луэлла Пауэрс.

В течение второй половины ноября и начала декабря 1931 года защита Пауэрса заявила ряд ходатайств, которые рассмотрел назначенный на рассмотрение дела судья Джон Саузерн, однофамилец городского детектива, но не его родственник. Самым важным прошением представлялась просьба перенести судебный процесс в любой другой округ штата Западная Вирджиния. Мотивация адвоката представлялась довольно очевидной — крайне негативное к обвиняемому настроение местных жителей делало невозможным отбор непредвзятого жюри присяжных, что нарушало конституционное право Пауэрса на честный и объективный суд. Джон Саузерн вполне ожидаемо это прошение отклонил, мотивировав собственное решение нежеланием затягивать рассмотрение дела. По сути же он просто не хотел выпускать из рук сенсационный процесс, суливший известность в общегосударственном масштабе.

А вот другое ходатайство, связанное с просьбой назначить психолого-психиатрическую экспертизу Пауэрсу, судья удовлетворил. Амбулаторную экспертизу, то есть в тюремных стенах, в оставшиеся до суда недели провёл местный доктор Хейнс (H. H. Haynes), установивший прекрасные отношения с обвиняемым. Он до такой степени очаровал Пауэрса, что тот завёл с ним переписку. Хотя доктор в своём заключении констатировал полную вменяемость и подсудность Пауэрса, последний не изменил своего отношения к Хейнсу и продолжил строчить тому свои цидулки не реже одной в неделю [а порой гораздо чаще]. Судя по всему, Пауэрс скучал по своим письменным экзерсисам, которым предавался на протяжении многих лет, и потому был рад любой возможности накропать пару страничек безо всякого к тому формального повода.

Судебный процесс проходил в первой декаде декабря и уложился в четыре дня — с 7 до 10 число включительно — что следует признать совершенно необычным для такого рода сенсационных судов. Поскольку интерес к процессу был исключительно велик — одних только журналистов насчитывалось более 110 человек! — суд прошёл в самом крупном общественном здании Кларксбурга, так называемом старом оперном театре под названием «Opera house».

Судья Джон Саузерн, однофамилец городского детектива Карла Саузерна, вёл процесс по обвинению Гарри Пауэрса в убийстве Дороти Энн Лемке и членов семьи Эйчер.

В самом начале процесса Пауэрс заявил о своей полной невиновности и подтвердил слова отца о рождении в ноябре 1892 года. Адвокат сообщил, что рекомендовал подзащитному отказаться от дачи показаний и тот согласился последовать этому совету, но, возможно, в дальнейшем данное решение будет пересмотрено. Подсудимый явно упивался всеобщим вниманием и, сидя на своём месте на сцене, периодически поглядывал в зрительный зал, широкой улыбаясь.

Корреспондент газеты «The sunday star», наблюдавший за ходом судебного процесса от начала до конца, в номере от 13 марта 1932 года так описал поведение Пауэрса во время заседаний: «На сцене, где когда-то выступали знаменитые актёры, Пауэрс сидел и жевал жвачку, пока выбирали присяжных. Только один раз за четыре дня суда неподвижность Пауэрса рухнула. Тогда он заплакал, упомянув имя своей «дорогой жены» — женщины, которая оставалась верной ему, пока он отправлял страстные любовные письма длинному списку «потенциальных невест.»3

По большому счёту суд никаких особенных чудес или неожиданностей не принёс и больших загадок не загадал. Доказательная база виновности подсудимого в этом очерке изложена довольно подробно, так что аргументация обвинения в целом понятна всякому, дочитавшему до этого места.

Самой любопытной частью суда явились показания Гарри Пауэрса, которые тот пожелал дать 9 декабря на третий день процесса. Нельзя не признать того, что подсудимый был весьма дотошен в изложении деталей и явно не уклонялся от вопросов, казавшихся неудобными или опасными. Он весьма рационально признавал то, что невозможно было отрицать — знакомство с убитыми через брачное агентство, переписку, предложения создать семью.

По существу его главным аргументом в собственную защиту стало введение в сюжетную линию иных людей, которые якобы увозили от него женщин и детей и в последующем их умерщвляли. Одного из них звали Чарльз Роджерс (Charles Rogers), а другого Сесил Джонсон (Cecil Johnson). Разумеется, эти люди были знакомы Гарри Пауэрсу, и именно по этой причине трупы миссис Лемке и миссис Эйчер с детьми оказались закопаны возле гаража Пауэрса. Дескать, именно так злобные знакомцы «подставляли» ни в чём не виновного Гарри, а он ни сном ни духом не ведал об убийствах своих невест до тех самых пор, пока полицейские не стали избивать его на допросе. Тогда-то он и сообразил, что траншея возле его гаража вовсе не случайно оказалась закопана во время его отъезда в Чикаго! Там-то, должно быть, подлые приятели и скрыли трупы!

Гарри Пауэрс вываливал в уши присяжным бесчисленные детали своих поездок с Астой Эйчер и Дороти Лемке. Про то, как миссис Лемке велела сначала отвезти её в город Фэйрмонт (Fairmount), штат Западная Вирджиния, оттуда в Пэрис (Paris) в штате Иллинойс, как она обманула его доверие и убежала с его приятелем Сесилом Джонсоном (Cecil Johnson), с которым он же сам её познакомил ранее. Причём этот побег был согласован заранее, вот только он не сразу это понял! Рассказывая эту жалостливую историю, Пауэрс пустился в мельчайшие детали, повествуя о том, как он отыскал записку сбежавшей невесты в своём автомобиле, а затем отыскал и саму беглянку, обедавшую в ресторане в обществе этого самого Джонсона. Он подсел к ним, и они поговорили по душам.

«Опера хаус» — старый оперный театр в Кларксбурге стал местом проведения в декабре 1931 года сенсационного судебного процесса над Гарри Пауэрсом.

Адвокат, разумеется, всячески подыгрывал Пауэрсу, задавая наводящие вопросы и всячески изображая искреннее внимание. Не вызывало сомнений, что весь этот спектакль, разыгранный на оперной сцене двумя пошлыми актёрами, был заранее тщательно продуман и отрепетирован. Адвокат Лоу потребовал приобщить к уликам письмо таинственного Роджерса, датированное 6 июня 1931 года — это письмо должно было доказать правдивость существования этого человека.

Не без пафоса адвокат рассказал, что просил полицейские органы организовать розыск Сесила Джонсона и Чарльза Роджерса, однако «законники» не стали себя утруждать и отделались формальными отговорками, согласно которым факты существования упомянутых людей не нашли подтверждения. А между тем Роджерс проживал в Питтсбурге, но разве туда из Западной Вирджинии выезжали детективы?!

Объективности ради следует признать, что весь этот мелодраматический пафос уходил как вода в песок и совершенно никого не убеждал. Если поначалу сидевшие в зрительном зале люди внимательно слушали болтовню подсудимого, то спустя уже полчала всякое упоминание Сесила Джонсона и Чарльза Роджерса вызывало у присутствовавших хорошо различимый смех. Завиральность россказней о неких приятелях, убивших и закопавших подле гаража Пауэрса знакомых ему женщин и подбросивших их вещи как в траншею, так и внутрь гаража, представлялась очевидной.

Если защита Пауэрса действительно строилась на подобной аргументации, то следовало признать, что защиты у него не существовало вовсе.

Сложно сказать, понимал ли сам Пауэрс всю тяжесть своего положения. Должно быть, понимал, в сущности, он был далеко не глупым человеком и, ориентируясь по реакции смеявшихся слушателей, должен был понять, что рассказ его вообще не произвёл впечатления на слушателей. Но отступать ему было некуда, и он доиграл партию до конца — вздорно, нелепо и совершенно неубедительно…

Вверху: сцена «Опера хаус» во время проведения судебного процесса над Гарри Пауэрсом. Внизу: жюри присяжных выходит из двора «Опера хаус» для посадки в автобус, который должен отвезти присяжных в Тихую лощину для осмотра гаража Гарри Пауэрса.

Вердикт, вынесенный на следующий день, оказался вполне предсказуем. Наверное, никто из числа следивших за этим судебным процессом не сомневался в том, каким он окажется. Как пошутил один из репортёров, к Пауэрсу остались всего два вопроса, и оба они интересны только палачу, а именно: сколько осуждённый весит и каков его рост?

Сам же подсудимый выслушал вердикт присяжных, признавших его виновным и не заслуживающим снисхождения, совершенно спокойно. Можно даже сказать, достойно. Он лишь поинтересовался у судебного маршала, не пора ли отправляться на ужин? И, как рассказали через несколько часов тюремные охранники, в тот вечер Гарри поел с необыкновенным аппетитом, хотя еда была на редкость неаппетитна — отварной картофель, капуста, хлеб. И всё! Большинство подсудимых, узнав о предстоящей смертной казни, на несколько дней впадают в апатию, отказываются от еды и становятся неконтакты — это хорошо известная реакция нервной системы на сильный стресс — но Гарри Пауэрс, как видим, оказался не таков и аппетит не утратил.

Что последовало далее?

Адвокат заявил, что намерен добиваться отмены приговора и назначения нового суда по формальным основаниям, поскольку его подзащитный не получил справедливого правосудия в округе Харрисон. Дескать, присяжные были предвзяты, зал настроен крайне недружественно, судья отклонял все ходатайства защиты… Проницательный читатель без труда догадается о результате попытки адвоката Лоу отменить приговор — ничего из этой затеи не вышло.

Дражайшая супруга Луэлла, сказавшись очень больной, в зале суда ни разу не появилась. Её родная сестра повела себя точно так же. Репортёры очень хотели увидеть женщин после того, как судья Джон Саузерн приговорил Пауэрса к повешению во второй половине марта 1932 года. Если раньше Лулу отказывалась от встреч с представителями прессы, то теперь она поняла, что интерес к собственной персоне можно неплохо монетизировать, и разговаривала с репортёрами, готовыми заплатить за 15-минутное интервью 50$ или более.

Пауэрс в ожидании исполнения приговора написал стихотворение, которое сам же объявил «песней», очевидно, надеясь на то, что отыщется некий композитор, способный положить его стишата на музыку. Содержание эпической рулады было пошленьким, в точности соответствовавшим тогдашней моде на короткие любовные песенки. Называлось творение убийцы довольно банально, можно даже сказать пошло «Я буду ждать тебя, дорогое сердечко». Преступник направил собственное творение в редакции нескольких газет, которые разместили соответствующие короткие заметки. Поэтические потуги убийцы общественного интереса не вызвали и «песня» Пауэрса своего композитора не нашла.

Во второй половине декабря она приняла нескольких журналистов, лёжа в кровати и старательно изображая некое потрясение [непонятно, правда, чем именно это потрясение было вызвано]. Интервью её оказались совершенно безлики и неинтересны, она явно не намеревалась изливать душу. Единственный интересный момент, заслуживающий быть сейчас упомянутым, оказался связан с ответом Лулу на вопрос о том, что более всего из произошедшего в ходе судебного процесса её поразило. Она заявила, что не может объяснить, почему её муж настаивал на том, будто ему 39 лет, а не 44… Честное слово, трудно отделаться от ощущения, что эта дамочка издевалась над репортёром!