Калинов мост

В эту ночь он стоял на стене у северной башни и смотрел на воду, а потом услышал его.

Сначала он решил, что это опять сон, только ночью. Нет. Голос шёл снизу, со двора, из трапезной, сквозь камень. Он был девичий, низкий, тихий. Напев был тот самый.

Имя под грудиной повернулось. Медленно и тяжело, как поворачивается во сне человек, которого окликнули. Мстислав взялся рукой за стену. Его накрыло тоской, такой, какой он не помнил за собой никогда, даже в ту ночь три года назад, когда очнулся на мосту с чужим холодом внутри. Тоска была не его. Она шла изнутри, из того камня под грудиной, и тянула вниз, во двор, к голосу.

Он пошёл.

Дверь трапезной была приоткрыта. Он встал в ней, в тени, там, где лунный свет не доставал. В дальнем конце зала, на краю лавки, сидела девушка. Сидела, обхватив колени, и пела, глядя в пол. Платок у неё сполз на плечи, коса лежала на спине, и в косе была красная лента, единственное яркое пятно во всём сером зале.

Она пела третью строку. Ту, которой не было в его сне. Женщина во сне пела только две. Эта пела дальше, и слова были ему незнакомы, и при этом каждое ложилось внутри него на своё место, как ложится ключ в замок, который ты никогда не видел, но всегда носил на себе.

Веки у него вдруг стали тяжёлые.

Он не сразу понял, что это. Он забыл, как это бывает. Тело налилось теплом, колени ослабли, голова сама начала клониться к косяку. Он закрыл глаза на мгновение, и в это мгновение его не было нигде, ни на Буяне, ни в Нави, нигде: тёмная тёплая вода, и голос над ней.

Он открыл глаза рывком и отшатнулся. Под ногой скрипнула та самая доска у порога, которую он знал три года и всегда обходил.

Девушка замолчала и подняла голову.

— Кто здесь? — спросила она.

Мстислав не ответил. Он отступил в темноту двора, бесшумно, как умел теперь, и ушёл к перешейку, к своей башне, не оглядываясь.

До рассвета он сидел на полу, спиной к холодной стене, лицом к окну. Имя под грудиной билось ровно, раз на три удара. Ему было плохо так, как не было никогда, и хорошо так, как не было никогда, и он не мог отделить одно от другого.

И он не был уверен, что там, в дверях трапезной, не спал.

Глава 4. Провожатые

Северная башня пахла можжевельником так густо, что першило в горле. Сухие пучки висели под потолком, лежали на подоконниках, торчали из глиняных кувшинов на полу. В середине круглой комнаты стояла каменная чаша, широкая, по колено высотой, полная серой золы. Вдоль стен шли лавки. На них сидели Мороновы, все, кто был: восемь старших учеников в серых свитках с чёрной вышивкой и двое жатвенных, Ждана и Ивашка.

Горислава стояла у чаши.

— Провожать, — сказала она, — значит отпускать. Это первое, что вы должны понять. Мы не воюем с Навью, этим занимаются Сварожичи. Мы не лечим, это Берегини. Мы делаем то, что никто больше делать не хочет. Мы забираем мёртвых, которых Навь выплюнула обратно, и отправляем их туда, где им положено быть.

Она взяла из чаши горсть золы и разжала пальцы. Зола потекла на пол тонкой струйкой.

— Мёртвые выходят у Косы. Это место такое, тонкое. Кто умер в Нави, кого туда утащили, кто утонул там, где Навь подходит к воде, всех выносит сюда. Не сразу, через день, через неделю. Колокол на Косе звонит сам, когда вода кого-то отдаёт. Тогда идём мы.

— А зачем их провожать? — спросил Ивашка. — Мёртвый он и есть мёртвый.

Старшие засмеялись. Горислава не засмеялась.

— Мёртвый, которого не назвали, не уходит, — сказала она. — Он ходит. Сначала по Косе, потом по острову, потом по воде к берегу, туда, где его знали. И приходит. Хочешь, чтобы к твоей матери пришёл мёртвый сосед и встал под окном?

Ивашка замолчал.

— Поэтому, — сказала Горислава, — первое: имя. Мёртвого надо назвать. Если вы его знаете, хорошо. Если нет, ищите. Имя прячется в том, что человек держал. В руках, в одежде, в работе. Охотник держит имя в луке. Мать держит в ребёнке. Иногда приходится долго искать. Второе: глаза. Закрыть, и закрыть своей рукой, а не чужой. Третье: можжевельник. Четвёртое: слова. Их я вам дам позже, когда научитесь не путать первые три.

Ждана слушала, и ей было странно. В Глуховке покойников обмывали бабки, и Добрава тоже, и никто никого никуда не провожал: клали в домовину, несли на погост, кидали горсть земли. Мёртвые не ходили. Или ходили, а она не знала.

— Есть ещё одно, — сказала Горислава и стряхнула золу с ладоней. — Редкое. Надеюсь, никто из вас этого не увидит. Иногда в Нави человека убивают не ножом. Из него вынимают слово.

В комнате стало тихо.

— Слово бывает разное. Имя. Клятва. Тайна. Песня, заговор, молитва. Всё, что человек носит в себе и не отдаёт. Есть умельцы, которые умеют такое вынуть силой. Человек после этого не живёт. Слово держит его, как гвоздь держит доску, и если гвоздь выдернуть, доска падает.

Она обвела их глазами.

— Запомните. Слово, вынутое силой, всегда оставляет след. Там, где человек его держал. Кто держал в руках, у того на руках. Кто в голосе, у того на губах. Кто в работе, у того на том, чем он работал. По следу можно прочесть, что вынули. Иногда только по следу и можно узнать, за что человека убили.

— А кто вынимает? — спросил Ивашка. Он, кажется, не умел молчать.

— Тот, кто умеет, — сказала Горислава. — Нас этому не учат.

— А обратно можно? — не унимался Ивашка. — Вложить?

Горислава помолчала. Ждане показалось, что пауза вышла длиннее, чем нужно.

— Слово обратно не вложишь, — сказала она. — А смерть переложить можно. Из одного человека в другого. Иглой, шов за шов, как зашивают рану. Только смерть никуда не девается, она уходит в того, кто шьёт. Это запрещено. Из живых Мороновых этого не делал никто. На сегодня всё. Всемил, раздай им можжевельник, пусть учатся вязать пучки. Пучок на провожание должен быть сантиметров двадцать в обхвате. Меньше будет дымить, больше будет гореть.

* * *

Мстислава Ждана увидела в тот же день, после обеда.

Она шла с Яриной от колодца, с вёдрами, и Ярина рассказывала про Дикое поле: про то, что там можно скакать три дня и не увидеть ни одного дерева, что её отец объезжает коней для степных князей и что лучший конь в её жизни был вороной, звали Уголь, и его забрали за долги. Рассказывала, как всегда, цифрами: сколько километров от зимовья до летовки, сколько голов в табуне, сколько лет было Углю. И осеклась на полуслове.

Двор опустел. Не сразу, но быстро, как пустеет улица перед стадом: кто-то отошёл к стене, кто-то нырнул в дверь кузни, двое старших с красной вышивкой встали у колодца и отвернулись. От северных ворот, от перешейка, через двор шёл человек.

Он был молодой. Это первое, что поразило Ждану: она ждала старика, иссохшего, как в сказках, а это был парень лет двадцати, высокий, худой, в чёрном, без кафтана, в одной рубахе, хотя ветер с моря был холодный. Волосы чёрные, отросшие, падали на лоб. Лицо без кровинки, белое, как известь. Он шёл ровно, не глядя под ноги, и солнце, низкое, осеннее, било ему прямо в глаза, а он не щурился.

Глаза у него были светлые. Почти без цвета, серые, как вода в ведре.

— Это он, — сказала Ярина тихо. — Не смотри.

Ждана смотрела. В пяти шагах от них он повернул голову и посмотрел на неё. Не в лицо, а выше, на лоб, на брови: платок у неё опять сполз, она забыла его поправить, держа вёдра. Один шаг, не больше. По его лицу прошло что-то быстрое, как тень от птицы по земле, и он отвернулся и пошёл дальше, к северной башне, и вошёл в неё, к Мороновым.

— Ты посмотрела, — сказала Ярина с ужасом. — Ты зачем посмотрела? Теперь спать не будешь.

— Я и так не сплю.

— Это другое.

Ждана поставила вёдра и поправила платок. Руки у неё были холодные.

— Что он делает у Мороновых?

— Почём я знаю. — Ярина подхватила своё ведро. — Он им, наверное, начальник. Он же мёртвыми командует. Пошли, а то каша остынет. Шестьсот сорок шагов от колодца до нашей двери, если через двор. Если вокруг, восемьсот. Я теперь всегда буду вокруг ходить.

* * *

Неделя прошла в работе. Мороновы вязали пучки, учили слова для провожания, по которым надо было не путать ни одного звука, и ходили на Косу днём, смотреть, как там всё устроено. Коса оказалась длиной в полкилометра. Шестов на ней было шестьдесят три, Ждана посчитала. На каждый, если выносило мёртвого, вешали лоскут, а потом снимали, когда провожали. Ветер там дул всегда, с моря, ровный и сильный, и пахло там не морем, а сырой землёй, как в погребе.

У самого основания Косы стоял сарай. Тот, в который ушла лодочница. Рядом лежала её ладья, перевёрнутая, на катках. Дверь сарая всегда была закрыта, но из трубы иногда шёл дым.

— Ольха, — сказал Всемил, когда Ждана спросила. — Она тут всегда. Сколько я тут учусь, столько она и есть. Возит Жатву, рыбачит, тела из воды вынимает, когда их не к Косе, а в сторону уносит. Говорить не любит. Её не трогают.

— Откуда она?

— Кто знает. — Всемил пожал плечами. — С материка. Говорят, пришла лет шестнадцать назад, попросилась у воеводы на перевоз, и он взял. Перевозчик тогда как раз утонул.

По утрам всех жатвенных, к какому бы дому их ни приписали, гонял Ратибор. Так было заведено: кто не умеет бегать и держать огонь, тот на Косе не нужен никому, ни Мороновым, ни Берегиням. Подъём до света, вниз по лестнице и наверх бегом, триста восемьдесят ступенек, потом во двор, к кострам.

Ярина на лестнице всегда приходила первой. Ждана последней, кроме Радима, который на двухсотой ступеньке ложился на камень и говорил, что умрёт тут, и пусть его проводят.

У костров Ратибор учил держать огонь. Не факел, а огонь: просмолённую паклю на конце копья, можжевеловый пучок, головню из костра. Как махать, чтобы не погасло. Как ткнуть, чтобы навье разлетелось, и не поджечь соседа. Ярина взяла копьё, как берут ложку, не думая. Ратибор посмотрел, как она бьёт соломенное чучело, и сказал «добро», и больше ничего не говорил ей всю неделю, и Ярина ходила гордая, как награждённая.

У Жданы копьё вываливалось из рук. Пакля гасла. Один раз она подожгла себе рукав, и Ратибор сам сбил огонь своей огромной обожжённой ладонью, не поморщившись.

— Не твоё, — сказал он.

— А что моё?

Ратибор глянул на неё сверху, на лоб, на брови, и отвёл глаза. Ждана давно заметила, что он всегда так.

— Ты на Мглистом мосту пела, — сказал он. — Мне Горислава говорила. Голос навье держит. Это редко. Это не моя наука. — Он отошёл к костру и бросил через плечо: — Но бегать всё равно будешь. Голосом от зверя не убежишь.

Один раз, на четвёртое утро, Ждана подняла голову от костра и увидела на стене, у северной башни, тёмную фигуру. Чёрный против серого неба, неподвижный. Следил за двором, за жатвенными, за огнём. Ратибор тоже увидел. Ничего не сказал, только плюнул в костёр и велел начинать сначала.

Радим ловил Ждану всю неделю. За ужином, у колодца, на лестнице. Он не спрашивал больше про песню прямо, он рассказывал. Про бабку, про Поречье, про то, что Берегини учат слову, что слово лечит и убивает, что Ведана заставила его в первый же день выучить заговор от кровотечения и он вышел с первого раза, а у всех остальных со второго. Про то, что он хочет записать все песни Буяна, а их тут, оказывается, мало, потому что тут не поют.

— Не поют, понимаешь? — говорил он. — Двадцать восемь человек учеников, три наставника, воевода, повар, конюх, и никто не поёт. Я спросил Ведану почему. А она говорит: «На Буяне песня слишком далеко слышна».

— Это как?

— Не знаю. — Радим смотрел на неё. — Я думал, ты знаешь.

Ждана не знала. По ночам она больше не ходила в трапезную. Ей казалось, что тогда, в дверях, кто-то стоял, и от этого становилось одновременно страшно и как-то пусто: она сама что-то оставила в той трапезной и не может за этим вернуться.

* * *

Туман пришёл на восьмую ночь.

Ждана проснулась от того, что стало трудно дышать. Воздух в комнате был мокрый и густой. В окне, узком, как бойница, вместо звёзд стояла белая стена. Ярина спала. Ждана лежала и слушала. Ничего. Ни моря, ни ветра. Только туман шуршал о камень, тонко, почти неслышно.

С Косы ударил колокол.

Звон был глухой, надтреснутый, будто кто-то бил в котёл. Он ударил раз и замолчал, и через мгновение ударил снова. Ярина вскинулась на лавке.

— Что?

— Это нас, — сказала Ждана. Она уже натягивала сапоги. — Мороновых. Спи.

У северной башни горели фонари. Мороновы выходили по одному, сонные, злые, в наброшенных на плечи кожухах. Всемил стоял у ворот с охапкой пучков.

— Наставница на Перевозе, — сказал он. — Уехала по делам Заставы, вернётся завтра к ночи. Ведём сами. Жатвенные идут смотреть. Ничего не трогать, пока не скажу.

Они спустились к Косе. Лестница в тумане была бесконечная, мокрая, Ждана держалась рукой за камень и считала ступени, сбилась, начала снова. Внизу туман был ещё гуще. Фонари светили в нём, как свечи в молоке. Ветра не было впервые за неделю, и от этого было жутко: Коса без ветра казалась чужой.

На песке у кромки воды, у самого основания Косы, стояла Ольха. Мокрая по пояс, в своём старом кафтане, с багром в руке. У её ног лежало что-то тёмное, вытянутое. Рядом, вытащенная на песок, качалась на мелкой воде лодка.

— Не к Косе вынесло, — сказала Ольха. Голос у неё оказался низкий, хриплый, как у человека, который говорит раз в неделю. — К сараю. Я вытащила.

Она отступила. Всемил поднёс фонарь.

На песке лежала старуха. Маленькая, сухая, в тёмной юбке и в фартуке, с которого текла вода. Платок съехал, седые волосы облепили лицо. Руки лежали вдоль тела, серые до локтей. Не от воды и не от смерти. От золы, которую нельзя отмыть.

Ждана сделала шаг вперёд и упала на колени.

— Не трогать! — сказал Всемил.

Она не тронула. Она стояла на коленях на мокром песке и смотрела на Добраву, на её лицо, на рот, приоткрытый, как будто она хотела сказать «дурёха» и не успела. Глаза у Добравы были открыты и смотрели вверх, в туман.

— Ждана, — сказал Всемил. — Ты её знаешь?

— Это моя няня.

Голос был не её. Чужой, ровный, как у Гориславы.

Всемил присел рядом. Он был хороший парень, Всемил, рябой и некрасивый, и он не стал говорить ничего лишнего. Он просто поднёс фонарь ближе, к груди старухи, туда, куда смотрела Ольха.

На фартуке, мокром насквозь, лежал пепел.

Он не размок и не смылся. Он лежал сухой, светло-серый, тонкими линиями, ровно, будто его не насыпали, а написали. Ветра не было, но если бы и был, Ждана знала, что этот пепел не сдуло бы ничем. Линии складывались в буквы. Старые, угловатые, но читаемые. Добрава научила её грамоте по старому травнику без обложки, по таким же буквам.

Карна плачет, Желя жжёт.

— Это что? — спросил Всемил. — Заговор?

Ждана не ответила. Она смотрела на строку и слышала её внутри, тем самым голосом из реки, тем самым напевом, с той самой паузой после «плачет», в которой маленькая Ждана всегда переводила дух. Пятая строка. Она пела её тысячу раз. На сеновале с Улитой и Златой. На речке. Над Добравиной квашнёй, когда та месила тесто, а маленькая Ждана сидела на печи и болтала ногами, и Добрава подпевала, путая слова, и ругалась, что песня навья, нехорошая, и пела снова.

Добрава держала эту песню у печи. В работе.

«Кто держал в работе, у того на том, чем он работал».

Ждана подняла глаза. Ольха стояла в двух шагах и смотрела на строку из пепла. Не на лицо мёртвой, не на Ждану. На строку. Лицо у неё было неподвижное, как всегда, но рука, которой она держала багор, побелела на костяшках.

Лодочница повернулась и ушла в туман, к своему сараю. Хлопнула дверь.

— Надо провожать, — сказал Всемил. — Имя ты знаешь. Сможешь?

— Смогу.

Ждана протянула руку и закрыла Добраве глаза. Своей рукой, как учили. Веки были холодные и мягкие и не хотели закрываться, и она держала ладонь на них, пока они не остались закрытыми.

— Добрава, — сказала она. — Тебя Добравой звали. Ты печь держала. Ты меня вырастила.

Всемил зажёг пучок. Можжевеловый дым пошёл вверх, в туман, густой и горький.

Ждана говорила слова, которые учила всю неделю, не путая ни одного звука, и думала только одно. Добраву не утопили и не зарезали. Её убили в Нави. Из неё что-то вынули силой, и на том, чем она работала, остался след.

Из Добравы вынули песню. Жданину песню.

Глава 5. Пепел

Мёртвых на Буяне хоронили на западном склоне, на жальнике, за старым березняком. Там не было ни голбцов, ни столбов, только низкие холмики в жёсткой траве и на каждом плоский камень с вырезанным именем. Камней было много. Некоторые так заросли лишайником, что имён не прочесть.

Добраву закопали к полудню. Копали двое старших Мороновых, Ждана носила землю в подоле, потому что лопаты третьей не нашлось, а сидеть без дела она не могла. Потом Всемил принёс камень, и она сама вырезала на нём имя Остаповым ножом, криво, глубоко, до крови на пальцах. Всемил хотел помочь. Она не дала.

Когда все ушли, она осталась. Села рядом с холмиком на траву. Мыслей не было никаких. Внизу шумело море. Ветер нёс с Косы запах сырой земли, и теперь Ждана знала, откуда этот запах: так пахнет Навь, когда отдаёт своё.

Добраве было шестьдесят четыре года. Она никогда не выезжала из Глуховки дальше Ольшанки, а теперь лежала на острове посреди моря, за сто пятьдесят километров от своей печи, и никто в Глуховке ещё не знал, где она.

Ждана думала про пепел. Про то, что кто-то пришёл в Глуховку, к Добраве, в её избу или к её печи, и увёл её туда, где можно вынимать из людей слова. Добрава, наверное, ругалась. Добрава всегда ругалась, когда боялась. «Дурёха», говорила, наверное, или «пошёл вон, ирод». А потом из неё вынули пятую строку, и Добрава упала, как доска, из которой выдернули гвоздь.

Зачем кому-то пятая строка детской песни?

Она не знала. Она знала только, что песню эту слышали многие. Вся Глуховка, считай. Улита, Злата, Остап, Фёкла, Лукины, соседские дети, кошки, коровы. И что та, у кого её вынули первой, была Добрава.

* * *

Горислава вернулась ночью, как и обещал Всемил, а утром позвала Ждану к себе.

Комната у неё была наверху северной башни, маленькая, полукруглая, с одним окном на море. Узкая лавка, застеленная серым, стол, полки с книгами в кожаных переплётах, и везде, как внизу, можжевельник: в кувшине на столе, в пучках над дверью, в маленькой чаше на подоконнике, где он тлел, не сгорая. Пахло так сильно, что у Жданы заслезились глаза.