скачать книгу бесплатно
– Папа, папочка! Мы же с Надей потом почти два года не разговаривали… Помирились только на маминых похоронах. И дети Панины к бабушке безо всяких обид приезжали – Вера все устроила… А уж Костю-то с Надей жизнь наказала, да как наказала! Папа! Послушай! Мы-то с Соней узнали про Костину затею, только когда он все документы в Москву отвез, а Панин сын позвонил и спросил… Папа, разве мама тебе не рассказывала? Папа, папа! А она – что же, не с тобой? Папа, ты где?
Корешки? О чем он? Вот лежит она, Аня, колода колодой, бревном недвижимым, и никаких корешков.
Или – тело Анино лежит? Тогда где же Аня? Нет! Аня – вот она, она всех помнит и всех любит! А если ее не станет, кто же будет любить и помнить всех?
…А мамушка ее, Аню, любила… Очень любила! Посадит на колени, в макушку поцелует и прошепчет: «Поскребыш…»
Теплая ласковая волна захлестнула Анну Николаевну, она почувствовала легкое покалывание в пальцах рук и ног, открыла глаза и увидела длинный-предлинный коридор. Она не то летела по нему, не то ее везли. В конце коридора в ярком свете Анна различила какую-то фигуру. Свет был такой яркий, такой болезненно-нестерпимый, что она опять закрыла глаза.
Когда Анну Николаевну перевезли из реанимации в неврологию и оставили лежать на каталке рядом с палатой, ожидавшая ее в отделении Оля все сразу правильно оценила. Она взяла из кошелька несколько сторублевых бумажек и положила в карман жакета. Дежурной медсестры на посту обнаружить не удалось, и Оля двинулась к кабинету сестры-хозяйки. На счастье она нашла там медсестру Любовь Владимировну, которая, приняв в карман двести рублей и дежурно сказав: «Что вы, не надо!», выдала Оле комплект постельного белья, застиранного до неопределенности цвета и рисунка, и немного побитое эмалированное судно. Оля у Любочки попросила дополнительно какой-нибудь белый халат и сопроводила свою просьбу вложением в ее карман еще одной сторублевой бумажки. Люба посмотрела на нее с пониманием и уважением, поискала в дальнем шкафу и извлекла из него вполне приличный чистый белый халат размера XXL.
Оля вернулась к Анне Николаевне, поправила на ней простынку и байковое одеяло, всмотрелась внимательно в ее лицо с закрытыми глазами и шагнула в назначенную Анне Николаевне палату. Обычная больничная палата на шестерых: спертый воздух и не очень чистые полы, на пяти кроватях старушки лежат.
Оля надела белый халат не по росту, пожалела, что не сообразила взять свой халат из дома, подвернула длинные рукава, приоткрыла форточку, достала ведро, тряпку, швабру и принялась мыть полы. Заодно вынесла судно из-под соседней кровати, давно ожидавшее больничную нянечку. И удивляться тут нечему: нянечка одна разрывается на сорок человек тяжелобольных; старенькая седенькая бабушка, которая медленно передвигается по отделению на плохо гнущихся ногах.
Оптимизация…
Оля застелила постель и стала раздумывать над тем, как ей в одиночку переложить Анну Николаевну с каталки на приготовленную кровать. В палату вошла Любочка, вдвоем они ловко подхватили Анну Николаевну и упокоили на ее койко-месте. Больная тихонько простонала.
Люба поставила Анне Николаевне капельницу, а Оля присела рядом на стул.
Анна Николаевна открыла глаза, всмотрелась и не очень отчетливо с трудом выговорила:
– Оленька… ты…
Оля встрепенулась и, удивляясь самой себе, с жаром зашептала:
– Слава Богу! Баба Аня! Родненькая! Ну, и напугали же Вы нас с Игорем!
– Ничего, ничего… живая вроде бы…
Оля незаметно смахнула нежданную слезу и с нежностью погладила бабушкину руку: рука потеплела.
Оле совсем не казалось странным, что неродная ей бабушка ближе и родней родной, кровной. Восемнадцать лет назад, когда свекровь Ирина Борисовна отселила своего старшего сына Игоря и его молодую жену Олю к бабушке Игоря – Анне Николаевне – Оля не сильно радовалась. Но спорить со свекровью было не принято, потому что бесполезно. Свекровь всегда все решала сама, не принимая в расчет чужие мнения или пожелания. А потом свекровь вдруг взяла, да и умерла от рака. И так быстро, что никто не успел к ее отсутствию как-то привыкнуть. Особенно баба Аня.
– Баба Аня! Да Вы что, помирать, собрались? Рановато! Вас дома Игорь с Лизой ждут… Рождество вместе встречать…
Каким же надо было быть идиотом – согласиться на такую авантюру! Купиться на блестящую обертку: новогодний тур в царство Деда Мороза, комфортабельная автобусная поездка по городам русского севера…
Когда Лёня после полного рабочего дня, продленного ночным дежурством, плавно перешедшим в новый рабочий день, вечером дополз до своей крошечной квартирки на окраине Москвы, его встретила вся его семья. Старшие девочки висли на нем и кричали: «папочка, миленький!», младшие дети просто орали, а жена и теща одновременно говорили, каждая о своем.
За полтора десятка лет семейной жизни Леонид Михайлович давно выстроил приоритеты. Поэтому, снимая с себя верхнюю одежду, переобуваясь и переодеваясь в домашнее, тщательно намыливая руки и смывая мыльную пену водой, он прислушивался, в основном к жене. Но усталость брала свое, и внимание его, против воли, постоянно рассеивалось.
Общий сюжет он и так знал наизусть: жена в очередной раз пошла хлопотать по квартирным делам. В очередной раз ей ткнули в нос тем, что по московским правилам она с мужем – кандидатом медицинских наук и четверыми детьми всю жизнь будет жить на тридцати квадратных метрах хрущобы. И префектура округа не имеет решительно никакого отношения к тому, что ходатай безответственно ухудшает свое жилищное положение.
Лёня ужинал, слушал и перепроверял в уме те назначения, которые он отписал дежурному врачу. И, видимо, вследствие этого отчасти утерял нить повествования. Жена же, подняв коромыслом свои красивые собольи брови, совершенно неожиданно задала ему вопрос:
– Как ты думаешь?
Растерянное Лёнино лицо выдало его с потрохами.
– Ты меня слушаешь?
Конечно, Лёня слушал. Но вот только в конце понял не совсем…
Жена пояснила.
По ее словам выходило, что, получив очередной отказ в улучшении жилищных условий, она в другом чиновничьем кабинете приняла предложение съездить всей семьей на новогодние праздники в Великий Устюг. Практически бесплатно.
Лёня вздохнул и хотел сказать, что в отделении – в больнице – на новогодние праздники его уже поставили в график дежурств. И вообще, ему самому не хотелось ехать ни в какой тур. Ему хотелось принять душ и выспаться. Но говорить он ничего не стал, а спросил только коротко:
– А как думаешь ты?
– С паршивой овцы – хоть шерсти клок! – совершенно неожиданно для него и для тещи подытожила дискуссию жена, и вопрос сам собой разрешился окончательно.
Потом разразился скандал в отделении по поводу дежурств, оформление поездки и сборы.
Лёня предупредил родителей о том, что он со всей своей семьей собирается на недельку съездить до Великого Устюга и обратно. Мама затеи не одобрила, что сыну тотчас и высказала. Отец перезвонил позже и попросил держать в курсе всех передвижений во время поездки. Под конец неожиданно спросил про перспективы восстановления после инсульта в возрасте 85+ и пояснил, что ему сообщили о госпитализации его тетки Ани, Лёниной двоюродной бабушки. Лёня ответил уклончиво про неисповедимые пути и про генетику, что, мол, на чудеса надеяться не стоит, а врачебная практика знает на этот счет разные примеры.
Автобус оказался не то чтобы «мерседес», но и не «пазик». Главное, что каждому из детей – и старшим, и младшим – в автобусе предназначалось отдельное место.
От Москвы до Костромы ехали без особых приключений два дня, останавливаясь осмотреть достопримечательности, поесть, поспать и прочее. Из Костромы выехали рано, миновали Галич и Чухлому, остался позади Солигалич.
И вот здесь, рядом с небольшим сельцом, название которого Лёне ничего не говорило, всё и началось.
Автобусный мотор зачихал и закашлял, автобус подергался на ходу и остановился. Задремавшие пассажиры высыпали на бодрящий морозец и обнаружили, что, во-первых, автобус категорически не заводится, а во-вторых, водитель автобуса не очень хорошо понимает, куда он их, пассажиров, завез. Видать, с поворотом ошибся.
Несмотря на мороз, Лёню прошиб пот: и зачем он согласился? Что теперь делать-то? Ведь он же не один! Жена! Дети! Четверо! Спасибо хоть, что не посреди лесной чащобы!
Он подошел к водителю автобуса, тот уверял всех взрослых пассажиров в том, что он уже созвонился с туркомпанией, они уже решают тут… то есть там… В общем, часа два-три, и все решится… наверное…
Леонид огляделся, увидел группу мужичков разной степени подпития, тусящих между почтовым отделением и магазином. Он решил разведать у них обстановку и возможные перспективы. Его остановил отцовский телефонный звонок. Недлинный разговор – и…
Лёня решительно подошел к местным мужикам, поприветствовал, как положено, начал расспрашивать. Они замахали руками, явно что-то объясняя ему, потом один из Лёниных собеседников, самый представительный и явно трезвый, решительным шагом пошел куда-то. Вернулся он за рулем видавшей виды «нивы».
Леня подозвал жену и детей к себе и стал помогать незнакомому дяденьке усаживать их на заднее сиденье машины.
– Куда? Лёнечка, скажи только, куда? – совсем без напора тихонько осведомилась жена.
– Сейчас сама увидишь. Это, говорят, недалеко, – ответил муж.
«Нива» рванула довольно резво, повернула на неширокую, слабо укатанную дорогу.
– Звона как! Вы, стало быть, из Сомыловых будете? Из которых? – непривычно для московского уха окал дяденька.
– Я – Николая Ивановича правнук, того, у которого было много дочек и один сын. Или два, – смутно вспомнил Леня обрывки разговоров отца с теткой.
– А… Знамо. Младший он Сомылов-то. Девок у него, точно, изрядно имелось. Ушли-то они отсюдова еще до колхозов. В Иваново, баяли… А моя-то баушка – она младшая дочка Михал Иваныча Сомылова, стало быть… Братья они родные с Николаем-то Иванычем, чуешь? А мы-то с тобой, что ж получается?., четвероюродные! Во как! Чудеса, да и только…
Лёнина жена завороженно молчала, переводя взгляд с одного четвероюродного брата на другого. Ей даже померещилось, что они чуть-чуть похожи.
«Нива» остановилась. Вокруг – лес.
Лёня высадил жену, трех своих девчонок и самого младшего – сына Ивана и, показывая рукой на заснеженные деревья, торжественно произнес:
– Много лет назад на этом месте стояла деревня… Из этой деревни и пошел род Сомыловых.
Дети, озираясь по сторонам, загалдели галчатами: «Где? Где?»
– Нету тут больше деревни. Есть, вот, лес! – сказал им дядя Николай, папин четвероюродный брат.
Потом были: обратная дорога в Жилино, теплая изба, приветливая жена Николая Наталья, человек пять внезапно обретенных родственников, грибные щи с петушиными гребешками, шаньги, тушеная картошечка с мясом…
И, понятное дело, бутылка беленькой для мужчин. И здравицы живым, поминовенье – усопшим… Выпили и за здоровье младшей дочки Николая Ивановича Сомылова Анны, проживающей в городе Ставрополе.
И еще: степенная беседа под чай с брусничным вареньем и обмен номерами мобильных телефонов и – с ума сойти! – электронными адресами.
Лёнины дети, оглушенные событиями этого волшебного дня, осоловевшие от обилия непривычной еды и от тепла, задремали на хозяйской кровати, укрытые всеобщей любовью и твердой уверенностью в том, что их папа – самый необыкновенный и замечательный, который нигде не пропадет и у которого везде, даже в царстве Деда Мороза, найдутся родственники.
Сестрички Валерия, Татьяна и Анечка да младший братик Ванечка. Иван Сомылов. Или, как бы здесь его кликали, Ивашко…
Часа через три в окошко дяди Колиной избы постучали и предупредили, что к жилинской почте подъезжает присланный турфирмой подменный автобус и что всех москвичей просят подойти туда на посадку.
2. Практическое пособие по он-то-логии
Про наших детей, про наших мальчиков, как они растут, и что из них вырастает… иногда – фазаны…
Цыплят по осени считают
И сладки, как в полдень пасеки,
как из детства голоса, твои руки,
твои песенки,
твои вечные глаза
«Новое утро»
песня Б.Ш. Окуджавы
Веточки, терпко пахнущие и покрытые пушистыми желтыми шариками вместо цветов, Лешкин отец купил рядом с входом в метро. Он их купил у какой-то тетеньки в двух серых пуховых платках. Один платок у тетеньки находился, как и положено, на голове; другой платок обвивал ее довольно-таки объемную талию. Отец отдал тетеньке деньги, а обернутые в целлофан веточки мимозы – Лешке. Они пошли домой поздравлять маму и бабушку с женским днем. Мама поставила мимозу в вазу; и очень быстро странный свежий горько-медовый запах наполнил собою маленькую квартиру, в которой жили-были Лешка, крепкий молодой человек неполных пяти лет от роду, его мама, папа и бабушка.
Потом желтые шарики падали и падали на зеленую скатерть; было похоже на то, как будто крошечные цыплята выбежали погулять на зеленую лужайку… Так сказала мама. Лешка цыплят вживую не видел (картинки в книжках и мультики – не считается), поэтому поверил маме на слово.
А в конце весны кто-то из бабушкиных знакомых, по уговору с нею, принес настоящих цыплят в картонной коробке из-под шоколадных конфет со странным для конфет названием «Буревестник». Цыплят в коробку упаковали очень много; они звонко пищали, толкались, поднимали кверху широко раскрытые рты. Бабушка выпустила их из коробки на кухонный пол, и маленькие желтые комочки зацокали крошечными коготками по клетчатому линолеуму и застучали по нему клювами. Цыплята моментально рассеялись; они принялись осваивать и обгаживать пять квадратных метров внове предоставленного им пространства, а бабушка поняла свою ошибку: в одиночку собрать выпущенную из коробки живность оказалось не под силу. Она позвала на помощь ненаглядного внука Лешку, который явился на зов незамедлительно.
Он застыл на пороге кухни, крайне удивленный тем, что увидел. Бабушка, ползая на коленях, пыталась поймать пушистые желтые шарики на ножках и упрятать их обратно в картонную коробку. Вот тут-то Лешка и вспомнил про мимозу.
– Леша! Держи, держи их! Разбегутся по всей квартире! – взывала бабушка.
Лешка опустился на коленки. Поначалу он боялся взять в руки бросившихся от него врассыпную куриных детей. Но вот он осмелел и поймал двумя руками убегавшего цыпленка – маленькое цыплячье сердечко заухало в Лешкиных ладошках.
После того как они с бабушкой отловили цыплят и вернули их в коробку, бабушка сварила пшенную кашу, смешала с творогом, измельчила и рассыпала ее прямо на дно цыплячьей картонной обители; туда же она поставила тарелку с водой. Цыплятам их новая жизнь понравилась.
– Вот, Алеша, отвезем цыплят к дяде Мише на дачу. Будем там летом отдыхать. Помнишь, мы в прошлом году там неделю гостили? Там хорошо… Свежий воздух… Река, лес… Ведь дяди Мишина дача рядом с Волгой… Цыплята к твоему дню рождения как раз вырастут. И буду я вас с Ленечкой куриной лапшой кормить!
Если честно, то Лешка смутно помнил дяди Мишину дачу и двоюродного брата Леню. Самого дядю Мишу он помнил гораздо лучше, потому что дядя Миша иногда приезжал повидаться с бабушкой. Тогда все садились за стол в комнате, а не на кухне, и пили чай с пирогами и сахарными плюшками; бабушка пекла их к приезду сына обязательно.
Но про дачу – что сказать? Может, дача – маленький домик за зеленым забором? Такие домики рисуют детям не умеющие рисовать взрослые: дверь, одно окошко с двумя створками, на крыше – кирпичная труба, из которой спиралькой вьется дым; возле трубы сидит кто-то вроде кошки. По обе стороны дома – высокий зубчатый забор до краев листка бумаги. Хотел ли туда Лешка? – утверждать рискованно; но он, без сомнения, любил бабушку и ее куриную лапшу.
На самом же деле Лешка сильно ждал отпуска родителей, он собирался поехать с ними в настоящий поход на Волгу, жить в палатке, спать в спальном мешке и ловить рыбу. Он уже и кусочки свинца выменял в детском саду: папа обещал отлить из них грузила для Лешкиной удочки. Но лето – длинное-предлинное, и родительского отпуска на всё лето никак не хватало. Значит, как ни крути, Лешка должен будет поехать с бабушкой на дяди Мишину дачу. Тем более что она тоже стоит на Волге.
А бабушка очень ждала этой поездки. Еще с конца зимы она сговорилась и с сыном, и с дочкой, что летом проведет какое-то время на даче под Савеловом с обоими внуками: старшим – Леонидом и младшим – Алексеем. Она готовилась к лету так серьезно и основательно, как будто знала: оно будет для нее последним; спустя год, в июне, ее госпитализируют, планово прооперируют, на следующий день у нее оторвется тромб… и всё…
И Лешка будет сидеть в прихожей около самодельной галошницы, гладить ее старенькие клетчатые тапочки, плакать и приговаривать: «Тапочки – есть, а бабушки – нет…»
Но это будет не скоро. Это произойдет через год; впереди еще лето, осень, зима и весна…
Пока всё шло своим чередом. Цыплята в коробке освоились. Бабушка цыплят кормила и поила, чистила их жилище от помета, подшучивая над собой про то, что вот не было у нее хлопот, так завела поросят… цыплят, то есть. Каждое утро, рано-рано, когда остальные домочадцы еще спали, бабушка заглядывала в коробку, чтобы осторожно вынуть оттуда тех ее постояльцев, которые нового утра не увидели. Сама бабушка прекрасно знала: не все цыплята доживут до куриной зрелости. У нее были крепкие и утилитарные взгляды на предназначение всякой домашней живности. Совсем другое дело – дочь и внук; они родились и выросли в городе. Ничего не поделаешь! То, что естественно для деревенского жителя, чуждо городскому человеку. Поэтому, если падеж все-таки случался, бабушка прятала цыплячьи трупы в прочитанные газеты и украдкой позже выносила с мусором на помойку, чтобы не расстраивать родных.
Но вот определился день переезда дяди Мишиного семейства на дачу, и бабушка отвезла подросших цыплят к сыну для их дальнейшей переброски к месту назначения.
Лешка вернулся из похода посмуглевший, с выгоревшими волосами, заметно прибавивший и в росте, и в весе. Бабушка всплеснула руками, проговорила: «Совсем взрослый!», – а он не удержался и, как маленький, повис у нее на шее. Ему не терпелось сразу же отдать бабушке подарки, которые он с родителями приготовил для нее на Волге: маленькую ракушку, им самим найденную на берегу, вишневое варенье, сваренное мамой в котелке на костре, большие-пребольшие розовые помидоры и набор открыток с Мамаевым курганом. А рыбу – нет, рыбу не привезли, рыба в поезде стухла бы от жары!
Он торопился поведать ей про всё то новое, что он увидел и узнал в походе; он болтал без умолку, что, по правде говоря, было на него не похоже. А она слушала: изредка задавая вопросы, успевая накрыть на стол, покормить внука, убрать и помыть посуду. И только в самом конце бабушка сказала своему дорогому туристу, что папа с мамой должны будут пойти на работу, а они вдвоем поедут на дачу к дяде Мише, их там уже ждут.
Через день или два Лешка с бабушкой встали с утра пораньше и поехали. Сначала они ехали автобусом до метро, потом – на метро с пересадками до Новослободской, потом – троллейбусом до вокзала, потом – часа два электричкой до самого Савелова. После электрички они долго-долго шагали от железнодорожной станции: по городским окраинам, мимо неимоверно протяженных бетонных сооружений, по проселочной дороге, мимо покосившихся сараев и мусорных куч, дальше – мимо многочисленных садовых участков с домиками, казавшимися Лешке одинаковыми. Но бабушка каждый раз на вопрос: «Пришли?» – отвечала отрицательно. Потом он устал спрашивать, и они пришли.
Дом у дяди Миши оказался не такой уж и маленький: он состоял из кухни, комнаты и пристроенной к ним террасы. Невысокий деревянный забор из штакетника и впрямь был выкрашен в темно-зеленый цвет. На шести сотках дачной земли помимо дома, сортира и сарая, рядом с которым дядя Миша устроил куриный загон, еще располагались огород и парник, росли несколько старых яблонь, кусты крыжовника, малины и смородины. Рядом с крыльцом цвели люпины: справа – синие, а слева – розовые.
Лешка с бабушкой приехали в аккурат к обеду; обедали на террасе всей семьей: суп, куриные котлетки с картофельным пюре, ягодный компот с яблочным пирогом – вкуснотища! Вокруг разномастных тарелок и кружек постоянно вились мелкие мошки, забавляя Лешку. Он не заметил, как веки его сами собой сомкнулись; бабушка тихонько взяла внука на руки и отнесла в комнату на кровать.
Он спал долго и сладко. Спал под звяканье посуды, под разговоры про свежий воздух и отсутствие воды в только что вырытой скважине; спал под сборы дяди Миши и его жены в Москву, под их прощанье с бабушкой и Леней. Спал под передачи радиостанции «Маяк», под упоительный ночной аромат душистого табака, под стремительно пробежавший ночью теплый летний дождь…
Он спал, как будто решил хорошенько выспаться и набраться сил на всю будущую длинную жизнь.
Проснулся Лешка на следующий день под нестройное кукареканье, раздававшееся, казалось, прямо над ухом. Для Лешки просыпаться было очень рано, но для петухов – в самый раз. Петухи взяли численностью и победили Лешкин сон. Так началось дачное бытие.
И вот что открылось Лешке.
Десятилетний Леня в обществе Лешки очевидно скучал, хотя он, в послушание бабушке, как умел, пытался развлечь младшего брата. Но скоро из-за калитки послышались голоса: его звали кататься на «великах». Леня тут же, спросив у бабушки разрешения, вскочил на велосипед и до обеда исчез вместе со своими дачными приятелями; и пообедав, он убежал к ним, ровно за полминуты до бабушкиной просьбы взять с собой Лешку.
Книжки у Лени были неинтересные, с мелким шрифтом, почти без картинок; игрушек на даче нашлось немного: старые пластмассовые формочки, ведерки и совочки, да две машины, одна из которых – без колес…
Телевизора на даче Лешка не нашел, поэтому ждать вечером мультиков в программе «Спокойной ночи, малыши!» не стоило.
Про Волгу Лешке удалось за обедом узнать у брата только то, что она страшно далеко; до нее дольше идти, чем до станции. Лес – примерно там же, где и Волга. И вообще, детям без взрослых туда ходить или ездить на велосипедах запрещено.
Лешка хотел обсудить свои открытия с бабушкой, но она постоянно что-то делала то в доме, то на огороде. Тогда Лешка поиграл в войну: он обнаружил на участке много укромных углов для организации партизанских засад. Но ведь сам с собой в войну долго не поиграешь!
Лешка заглянул в парник, где бабушка подвязывала чахлые помидоры, послонялся туда-сюда по дорожке от калитки до дома, выглянул даже за калитку на улицу, но там он никого не увидел: Леня с друзьями на велосипедах катались где-то далеко. Лешка вздохнул, затворил калитку и вернулся к дому. Он сел на крылечко между люпинами, обхватил двумя руками коленки и стал думать о папе, маме, о походе.