
Полная версия:
История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 11
Король, будучи моложе своего дяди, уже был далёк от юности, ибо ему тогда было пятьдесят три года; он никогда не заботился о том, чтобы нравиться дамам; однако у него всегда был вкус к женщинам, хотя, правда, без большого выбора. Во время своего пребывания в Лионе он весьма оценил двух горожанок этого города, одна из которых была вдовой и которую называли ла Жигонь; другая — женой купца по имени Антуан Бурсье, прозванной ла Пасс-Филон [18]. Они ему так понравились, что он поместил их под охрану жены мэтра Филиппа ле Бега, советника Счётной палаты, привёз их в Париж и дал им большие блага.
День при Грансоне вернул королю и других союзников, которых он потерял и которые вернулись к нему, когда фортуна покинула герцога Бургундского. Одним из самых ревностных был Галеаццо, герцог Миланский. Он всё более продвигался в дружбе с герцогом; узнав о его поражении, он выказал чрезвычайную радость и поспешил отправить не торжественное посольство, а одного миланского горожанина, чтобы узнать, как будет расположен король. У этого человека было письмо к г-ну д'Аржантону, который тогда был главным уполномоченным по секретным делам. Герцог Миланский объявлял, что только из страха он заключил союз с герцогом Бургундским и из-за проектов, которые этот принц строил против Италии; он добавлял, что, если король, как ходили слухи, хочет заключить мир и вступить в союз с герцогом Бургундским, он совершит большую ошибку и ему гораздо лучше сделать иначе. Весь его страх, в самом деле, был в том, что король, чтобы отомстить, не выдаст его герцогу Бургундскому; он предлагал сто тысяч дукатов за то, чтобы король заключил с ним договор.
«Король велел позвать этого посланца: „Вот, господин д’Аржантон“, — сказал он, — тот, кто изложил мне ваше поручение. Скажите вашему господину, что я не хочу его денег и что я собираю в год в три или четыре раза больше, чем он. Что до мира или войны, я поступлю по своей воле. Но если он раскаивается в том, что оставил мой союз ради союза с герцогом Бургундским, я согласен вернуться к тому, как мы были». Депутат весьма смиренно поблагодарил короля; в тот же вечер договор о союзе был оглашён и обнародован в Лионе.
Герцогиня Савойская не перешла столь полностью на сторону короля: она отправила ему тайное послание, чтобы извиниться за то, что вступила в союз с его противником, и засвидетельствовать желание примириться. Но, всегда похожая на своего брата, она хотела сохранить себе возможность для любого исхода, выиграть время и посмотреть, не оправится ли герцог Бургундский от полученного удара. Король не делал вид, что знает её тайное намерение, и передавал ей слова ещё более любезные, чем обычно. Он довольно любил эту сестру; она ему нравилась, потому что была мудра и ловка, хотя в тот момент это было для него причиной затруднения. Впрочем, он тоже хотел подождать: день при Грансоне оставил его весьма довольным; но ему было досадно, что бургундцы потеряли там так мало людей. За исключением момента, когда сеньор де Шато-Гион и другие доблестные рыцари дали себя убить в отчаянии, это было скорее бегство, чем битва, и погибло не более тысячи человек.
Это было причиной, по которой герцог не отказался от своих планов; месть делала его даже более пылким и упорным. Убегая из Грансона, он отдохнул лишь несколько мгновений в Жуне: замок был сожжён; едва ли он нашёл там комнату для ночлега; у него было мало людей вокруг, и он был ещё довольно близко к швейцарцам. Так он продолжил свой путь и остановился только через восемь льё, по другую сторону гор, в Нозеруа, городе, принадлежавшем принцу Оранскому.
Он был в ужасном горе; никто не осмеливался с ним говорить или к нему подходить. Принц Тарентский первым обратился к нему со словами утешения. Его мысль была направлена лишь на то, чтобы возобновить войну и собрать более сильную армию; однако рассудок его был помрачён, и он с большим трудом боролся с пожиравшим его горем. Он всё же понял, что ему нужно щадить короля Франции, и отправил в Лион сеньора де Конте, поручив ему самые любезные и смиренные слова, которые, конечно, должны были ему дорого стоить. Возможно, это были первые слова такого рода, которые он адресовал королю; но необходимость говорила слишком громко, чтобы её не услышали. Он просил короля честно соблюдать перемирие, извиняясь за то, что ещё не ответил на предложение, сделанное ему, о встрече близ Осера, и обещая вскоре туда прибыть, если такова будет добрая воля короля.
Король оказал добрый и учтивый приём сеньору де Конте, обещал то, что просил герцог, ни в чём не воспользовался его несчастьем и хорошо скрыл радость, которую от него испытал. Его слуги и народ не столь сдерживались; сеньор де Конте видел костры радости, зажигаемые в городах и деревнях; он слышал насмешки и песни, ходившие в честь швейцарцев и в посрамление его господина.
Проведя четыре дня в Нозеруа, герцог перешёл обратно через горы и прибыл в Орб, где начали собираться остатки его армии и беглецы, рассеявшиеся повсюду. Через пять дней он прибыл и расположился лагерем перед Лозанной и продолжал рассылать приказы повсюду, чтобы вернуть дезертиров и собрать новые войска.
Его силы не могли выдержать столько душевных мук и телесных усталостей; он заболел [19]. Отчаяние и уныние овладели им; рассудок его почти помутился. Он не хотел никому показываться и даже перестал бриться. Он, который никогда не пил вина и имел обыкновение, чтобы успокоиться и освежиться, есть розовое варенье, теперь, чтобы преодолеть свою боль и выйти из охватившего его уныния, пил чистое вино в изобилии. Но печальный и меланхоличный, как он был, без друзей, чтобы пожалеть его, выслушать и поднять ему дух; без сотрапезников, чья близость могла бы хоть на мгновение рассеять его заботы; этот образ жизни и это мрачное и одинокое опьянение могли лишь усугубить его горе и болезнь. Один итальянский врач, который у него был и которого звали Анджело Като, человек искусный и большого ума, которого король вскоре после привлёк к себе на службу и который стал архиепископом Вьенна, позаботился о герцоге, постарался вернуть ему мужество и вылечить его. Он применил к нему банки, чтобы вернуть кровь к сердцу, как тогда говорили [20], убедил его позволить себя побрить и наконец вернул ему, если не спокойствие духа, то по крайней мере здоровье. Герцогиня Савойская приехала повидать его в Лозанне, чтобы немного его утешить. Уже после разгрома при Грансоне она отправила ему шёлковые ткани и всё необходимое для одежды. Она постаралась внушить ему добрую надежду и обещала ему свою помощь.
Наконец, через пятнадцать дней он вернулся к своей обычной жизни [21]. Уже 6 апреля он принял посла императора, а на следующей неделе отпраздновал с обычными церемониями торжества пасхального времени; в Великий четверг публично омыл ноги тринадцати беднякам.
С тех пор он вновь обрёл всю свою деятельность и с удивительным рвением занялся воссозданием своей армии. Он велел собирать людей в своих государствах; он снова вербовал в Италии; колокола церквей Франш-Конте ослужили ему для отливки пушек. Никогда он не был столь страшен в своих желаниях; никогда он не приказывал своим слугам более сурово; он всегда под угрозой смерти повелевал им исполнять его приказы, какими бы трудными они ни были [22].
«Мы вам сообщаем и приказываем, строжайше предписываем, — писал он перед своей болезнью сеньору дю Фэ, своему лейтенанту в Люксембурге, — чтобы немедленно и без задержки всех тех из наших ордонансовых людей, как рыцарей, лучников, арбалетчиков, так и пеших детей или других воинов, которые недавно были с нами в поле, кого вы найдёте, вы брали и захватывали телесно, где бы вы их ни смогли найти, и чтобы быстро, не ожидая иного приказа или повеления от нас, вы подвергли их последней казни, никого не щадя и не оказывая никакой милости и снисхождения. Что до лучников, арбалетчиков, пикинёров и кулевринщиков, которые вновь поступают к нам на службу и находятся теперь в поле, им приказано и повелено от нас под той же угрозой идти со всяческим усердием к нам, не делая никакой остановки в пути; и если они допустят какую-либо задержку, наша воля такова, чтобы вы поступили с ними согласно вышеизложенной форме, не допуская никакого упущения. Дано в нашем лагере перед Лозанной, 12 марта».
Вскоре он начал иметь новую армию, почти столь же многочисленную, как первая. Помимо того, что он собрал, к нему прибыло пять тысяч человек из Гента и Фландрии, шесть тысяч из Льежа и Люксембурга, четыре тысячи из Болоньи и папских государств, который был к нему весьма благосклонен. Он также набрал отряд англичан, который давно был у него на службе: их было около трёх тысяч, и это были лучшие солдаты его армии.
Однако люди Берна и Фрибура, которые видели, как такие приготовления делаются у них на глазах, которые знали, какой яростью был движим герцог Бургундский, ничего не забывали для обороны. В Берне каждой семье, в которой были отец и сын или два брата, способных носить оружие, было приказано отправить одного из двоих в Морат, чтобы составить гарнизон этого города, который рассматривался как оплот Берна. Всем жителям подвластных общине земель было приказано собраться через месяц со своим оружием, артиллерией и припасами. Старый авуайе Адриан де Бубенберг, этот глава бургундской партии, покинул деревню, куда удалился, чтобы прийти на помощь своему городу, и к нему питали такое уважение и доверие, что тотчас избрали капитаном Мората. Вся община присягнула идти служить под его началом. Авуайе и советники обещали не давать ни ему, ни его гарнизону ни в чём нуждаться. Полторы тысячи человек из Берна отправились туда. Гийом д'Аффри был послан туда из Фрибура с восемьюдесятью людьми. Сам город Фрибур был занят сильным гарнизоном, который совершал непрерывные набеги на окрестную страну. В то же время валлийцы нападали на своём пути на ломбардцев, которые переходили Сен-Бернар, чтобы прийти в армию герцога; и прямо у него на виду, в четырёх льё от Лозанны, Никола Цур-Кинден, бернский бейлиф Симменталя, пришёл разграбить и сжечь город Веве, который способствовал отступлению этих итальянцев.
Кроме того, швейцарцы могли рассчитывать на своих союзников в Германии ещё больше, чем прежде. Победа при Грансоне, одержанная сообща, была новым поводом для надежды и мужества. Эрцгерцог Сигизмунд, города Страсбург, Базель, Шаффхаузен, вся земля Эльзаса были настроены лучше, чем когда-либо, в пользу швейцарцев. Война и набеги на границах Франш-Конте продолжались даже со стороны Монбельяра. Усилия, которые предпринимал император, чтобы замедлить это рвение, ничего не могли изменить. Впрочем, его посредничество даже не было принято герцогом Бургундским, который мечтал только о мести и завоевании.
Что до короля Франции, он, напротив, всячески подбадривал всех союзников швейцарцев и сам выказывал им больше дружбы, чем когда-либо; он осыпал их послов подарками, отправлял их из Лиона, куда они приезжали его повидать, одетыми в прекрасные шёлковые ткани и с полным кошелём [23], стараясь таким образом успокоить их недовольство тем, что он не объявлял себя на их стороне.
Он находил, в самом деле, что всё идёт достаточно хорошо для него, без всякого риска; король Рене был как бы в его власти; герцог Миланский возобновил свои прежние союзы; герцогиня Савойская его щадила; герцог Немурский, взятый в плен в своём замке Карла, был к нему приведён и заключён в Пьер-Сиз. Со стороны короля Англии он был полностью спокоен.
Герцог Бретонский также после битвы при Грансоне отправил посольство к королю, чтобы просить его скрепить их последний договор новыми клятвами. Несмотря на свою дружбу с герцогом Бургундским, этот принц уже не мог возлагать на него большие надежды. Он видел его вовлечённым в войны, весьма далёкие от него. Впрочем, граф де Кампо-Бассо тотчас после несчастья своего господина, сославшись на обет, попросил разрешения отправиться в Сантьяго-де-Компостела и явился к герцогу Бретонскому. Они были родственниками, ибо этот граф происходил из ветви дома Монфор, обосновавшейся в Неаполе с первым домом Анжу. По пути, пересекая королевство, и ещё более в Бретани, он громко говорил о герцоге Бургундском как о человеке, разорённом и без всяких средств, полном жестокости и безумного упрямства, который будет только терять деньги, время, людей и страну, и чьё предприятие никогда не увенчается успехом.
Несмотря на это благоприятное положение, король хотел сохранить перемирие с герцогом Бургундским и, главное, не давать ему предлога обрушиться на королевство, оставив эту швейцарскую войну, в которую он был так глубоко вовлечён. Тот уже вновь принял свой надменный и угрожающий тон, и с тех пор как увидел себя с прекрасной и сильной армией, больше не соблюдал осторожности. Поскольку ссора короля со Святым Престолом о свободах галликанской церкви продолжалась и становилась всё более острой из-за вспыльчивого характера кардинала делла Ровере, легата в Авиньоне, король приказал задержать этого кардинала, приехавшего к нему в Лион, и дал приказ адмиралу войти с оружием в Конта-Венессен. Как только герцог Карл узнал об этом, он отправил из своего лагеря перед Лозанной послов к королю и велел передать ему, что, если он пойдёт дальше, если посягнёт на достояние Церкви и не освободит легата полностью, перемирия будут нарушены, что бы за этим ни последовало. Он объявлял в то же время, что отдал приказ капитану Макона ввести двести копий на земли королевства и что, если понадобится, он вскоре прибудет со всей своей армией [24].
Этого было достаточно, чтобы король отказался от своего предприятия; он начал обращаться с легатом с большими любезностями и улаживать с ним все дела, которые имел со Святым Престолом.
В то же время король дал ещё одно доказательство своего желания не оскорблять герцога Бургундского. С тех пор как Лотарингия была завоёвана, герцог Рене непрестанно просил помощи, чтобы вернуться туда [25]. Это был молодой и доблестный принц; поскольку от всех его государств остался лишь один город Сарбур, у него больше не было ни доходов, ни денег; его подданные присягнули герцогу Бургундскому, и даже довольно охотно; даже его слуги его покинули; так что он был в тягость королю; тем более назойлив, что герцог Рене мог упрекнуть его в том, что он вовлёк его в погибель и не сдержал ни одного из своих обещаний. Наконец, устав от своего положения при этом французском дворе, где он, казалось, был предметом скуки и пренебрежения, герцог Рене попросил разрешения уехать в Германию, чтобы попытать там какое-нибудь предприятие. Король, чтобы избавиться от его назойливости, дал ему эскорт из четырёхсот копий под командованием сеньора д'Обинье. Когда в городе Лионе узнали о намерении герцога Лотарингского идти на помощь этим доблестным швейцарцам и сражаться с герцогом Бургундским, народ выказал бесконечную радость и оказал ему совсем иной приём, чем король или его слуги. Горожане приняли его цвета, красный и серо-белый, и образовали как бы род стражи во время его пребывания [26]. Правда, в Лионе было много швейцарцев и немцев, обосновавшихся там для торговли.
Он отправился в Лотарингию; страна была неспокойна; его вассалы, после того как подчинились герцогу Бургундскому, видя его в несчастье, начали подниматься. Особенно граф де Бич [27] встал во главе большого числа воинов, опустошал Люксембург и грабил обозы, шедшие на соединение с армией герцога Бургундского. Он даже изгнал несколько гарнизонов из их крепостей. Герцог Рене, который только что унаследовал от своей мачехи Марии д'Аркур сумму в двести тысяч экю и которому король дал немного денег, набрал людей, тоже захотел держать поле и отправился осаждать Водемон, который не был в состоянии защищаться. Но сеньор д'Обинье, согласно полученным приказам, тотчас велел объявить, что не только не будет атаковать бургундцев, но и намерен, чтобы они отступили в полной безопасности. Герцог Рене заперся в своём городе Сарбуре [28], и эскорт, данный ему королём, покинул его, не оказав никакой помощи.
Увеличив привилегии этих верных жителей, он отправился в Страсбург, чтобы потребовать помощи от своих добрых и доблестных союзников, конфедератов Эльзаса. Ему ответили, что в данный момент не могут её дать; что все силы города будут использованы для борьбы вместе со швейцарцами против герцога Бургундского; что важно не разделяться и решить одним ударом все распри, которые каждый мог иметь против общего врага. Люди Страсбурга и епископ посоветовали поэтому герцогу Рене присоединиться к людям, которых они спешно отправляли в сторону Берна, чтобы противостоять герцогу Бургундскому. Прибыли депутаты, чтобы поторопить эльзасские города отправить свой контингент. Они также попросили герцога Рене показать себя добрым и услужливым союзником швейцарских союзов; так что он отправился в путь с графами де Бич и де Линанжем и около трёхсот рыцарей.
Бургундский герцог после двухмесячного пребывания в Лозанне вновь оказался во главе сильной армии. Прежде чем двинуть её, он произвёл смотр; она прошла перед возвышением, где он стоял. Он был ещё бледен и, казалось, не восстановил всех своих сил. Взгляд его был жив, как прежде, но беспокоен и смущён. Речь его, всегда властная, была какой-то отрывистой и прерывистой, свидетельствовавшей скорее о гневе, чем о твёрдости. Он говорил со своими войсками, побуждал их отомстить швейцарцам, причинившим ему столько зла, обещал дать владения и сеньории главным начальникам своей армии, а солдатам — разграбление городов и деревень. «Клянусь Святым Георгием, мы отомстим», — говорил он. — «Да здравствует Бургундия!» — кричали его люди, проходя перед его глазами. Однако они были далеки от того, чтобы иметь ту же уверенность и ту же привязанность, что прежде. Воспоминание о Грансоне ещё было живо в их умах. Они больше не верили в удачу и умение своего вождя: его суровость, его жестокость, лишения, которые он заставлял их терпеть, никогда не утешая и не жалея их [29], внушали им ненависть, которая, теперь когда победа уже не заставляла молчать и уважать, готова была разразиться. Впрочем, в этой армии, собранной наспех, было много людей, согнанных силой во Фландрии, Артуа, Пикардии, Бургундии, и они проклинали всей душой войну, на которую их вели против воли.
Герцог не был по природе человеком, которого беспокоила бы воля его солдат; ему достаточно было заставить их повиноваться, и никогда он не был столь неистов и абсолютен. Он сначала надеялся, что швейцарцы придут атаковать его в стране Во, где местность была удобнее, где жители, подданные Савойского дома, были к нему более благосклонны. Бернцы были далеки от такой мысли. Армия, победившая при Грансоне, была полностью рассеяна. Горцы вернулись в свою страну: был сезон выпаса [30], и их уже не так легко было оторвать от дома, как когда снег покрывал все Альпы. Кроме того, не видя, что бургундский герцог входит в Швейцарию, им казалось, что война стала лишь частной ссорой бернцев и савойской герцогини; они даже удивлялись, что их просят прийти защищать Морат, который вовсе не принадлежал союзам, а Савойе.
Однако в Люцерне было проведено собрание, где тщательно урегулировали все дела войны. Каждый начальник должен был иметь при себе советников для участия в собраниях и советах армии. Знаменосцам должны были помогать три человека, чтобы поднять знамя, если они будут убиты или ранены, и оно всегда должно было идти между двумя отрядами по сто человек. Бродяги и добровольцы больше не должны были терпеться в армии. Каждый, пока находился в походе, не мог ни днём, ни ночью покидать своё боевое снаряжение. Игра, клятвы, ссоры, единоборства были запрещены. Каждый человек должен был оставаться на своём месте в молчании, в начале боя обратиться с молитвой к Богу, затем не сводить глаз с того, что впереди, не давать своей руке ни мгновения отдыха, пока не прорвёт ряды неприятеля, и никогда не брать пленных. Всякий, кто бежал во время битвы, должен был быть немедленно убит своим соседом. Впрочем, запрещалось причинять какой-либо вред женщинам, детям, старикам. Не следовало никогда забывать чтить Бога, уважая церкви и почитая священников. Было запрещено сжигать или разрушать какую-либо мельницу; поджигать место, где войска, идущие сзади, могли бы ещё найти припасы; трогать добычу прежде, чем будет произведён её раздел по всей справедливости.
Это было в марте, совсем немного времени спустя после битвы при Грансоне, когда были приняты эти мудрые правила; но не было принято никакого решения о том, что делать против бургундского герцога; и в течение апреля и мая война, казалось, была делом лишь людей Берна, Фрибура и Золотурна. Теперь, когда неприятель наступал со всей своей мощью, нужно было, чтобы ему противостоять, вновь собрать конфедератов. Гонцы отправились во все стороны. Продолжали укреплять Морат и приводить его в состояние защищаться против столь многочисленной армии.
От Мората до Берна около шести льё, и река Сане разделяет это расстояние на две примерно равные части. Именно на правом берегу, со стороны Берна, швейцарцы собирали свою армию, ещё весьма немногочисленную. Чтобы иметь возможность сообщаться с гарнизоном Мората и оказывать ему помощь, бернцы укрепили также Лаупен и Гумминен — единственные места, где были мосты через Сане. В этом положении они ждали бургундцев, и каждый день к ним прибывали новые подкрепления, присланные их союзниками.
«Ну что ж, эти псы пали духом! Полагаю, мы пойдём их искать», — говорил герцог. Он покинул Лозанну 27 мая, прошёл через Моррен, Буллен, Эставайе и 10 июня прибыл лагерем в Фауг, в одном льё от Мората. Граф де Ромон с девятью тысячами воинов направился между двумя озёрами — Невшательским и Моратским, — чтобы разведать страну и окружить город, с другой стороны.
«Бургундский герцог здесь со всей своей мощью, своими итальянскими наёмниками и несколькими немцами-предателями, — писал Адриан де Бубенберг бернцам. — Господа авуайе, советники и горожане могут быть без страха, не спешить и успокоить умы всех наших конфедератов. Я защищу Морат». Тотчас он собрал гарнизон и жителей, заставил их присягнуть, что будут вести себя доблестно; сам же обещал, также под присягой, предать смерти первого, кто заговорит о сдаче.
Граф де Ромон продвинулся до болотистой местности между тремя озёрами — Невшательским, Моратским и Бьеннским. Увязнув в этой трудной почве, он не смог там защититься от крестьян Серлье, Ла-Нёвиля, Ландерона, которые сбежались — мужчины, женщины и дети — вооружённые вилами, вертелами, рогатинами, и заставили савойцев отступить в большой спешке. Граф де Ромон тем же путём, которым пришёл, присоединился к армии бургундского герцога.
Вскоре Морат был окружён со всех сторон, кроме стороны озера, откуда по ночам прибывали маленькие лодки. Великий бастард Бургундский держал осаду на дороге из Аванша и Эставайе. Палатка герцога, или вернее деревянное жилище, которое ему построили, была расположена near высот Куржево, на дороге из Фрибура. На севере, на дороге в Арберг, находился граф де Ромон с двенадцатью тысячами человек.
Именно он после нескольких угрожающих требований приказал начать первый приступ. Семьдесят больших бомбард только что обрушили широкий участок стены. Осаждавшие закричали, что город взят, и бросились к пролому; но швейцарцы были там же и храбро выдержали удар. Бой шёл восемь часов на стене и во рву. К ночи бургундцы отступили, потеряв семьсот человек. Их начальник артиллерии был убит выстрелом из аркебузы.
Осада не продвигалась; каждую ночь по озеру в город прибывали боеприпасы и даже подкрепления. Четыре тысячи воинов, которых сеньор д'Орли, губернатор Ниццы, вёл из Савойи, были атакованы и рассеяны гарнизоном Фрибура, прежде чем достигли лагеря под Моратом. Бесполезное предприятие было предпринято против Лаупена и Гумминена, которыми так важно было овладеть, чтобы господствовать над переправой через Сане. Как ни слабы были маленькие отряды, охранявшие эти посты, где не было даже знамени, они сумели защититься. Жители окрестностей сбежались, чтобы помочь им; один кюре сам пришёл во главе своих прихожан. Город Берн был в большом страхе, видя себя под такой близкой угрозой. Знамёна вышли; шесть тысяч человек были отправлены в Гумминен.
Тем не менее армия швейцарцев ещё не двинулась; она не была полной; но день за днём, час за часом прибывали конфедераты. Пока бургундский герцог упорствовал в осаде Мората, его враги не спеша собирали все свои силы, до момента, когда их будет достаточно, чтобы его победить. Он же удваивал усилия, чтобы взять этот город, который гарнизон из двух тысяч человек защищал против армии в двадцать раз более многочисленной. Тяжёлая артиллерия стреляла день и ночь; со всех сторон стена была пробита и разрушена. Но Адриан де Бубенберг поддерживал строгий порядок среди своих людей; они были твёрдо решимы умереть и убеждены, что от защиты Мората зависит спасение их страны: поэтому ничто их не смущало; все атаки находили каждого на своём посту; ни одного ропота не было слышно в городе; всё делалось размеренно и молчаливо, как если бы это был отряд, обученный в мирное время. Дважды бургундский герцог приказывал предпринять новые приступы; ров был заполнен, лестницы поставлены; всё было тщетно; нападавшие не могли ни на мгновение удержаться на проломе. Адриан де Бубенберг был повсюду, следил за малейшей опасностью, воодушевлял своим присутствием, своими словами, своим примером всех в своём гарнизоне и делал их столь же твёрдыми и доблестными, как он сам. Именно так в течение десяти дней старый глава бургундской партии в Берне сражался против принца, чьим сторонником и пенсионером он был, пока не счёл его врагом своего города и швейцарских союзов.

