Читать книгу История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 11 (Проспер де Барант) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 11
История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 11
Оценить:

4

Полная версия:

История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 11

В течение дня 1 марта швейцарцы продвинулись к Во-Маркусу. 2-го числа, с утра, несколько людей из Швица и контингент из Туна, прослушав мессу в лагере люцернцев, двинулись на высоты близ Во-Маркуса, обходя замок и оставляя его слева. Они встретили сеньора Розимбо с его лучниками; бой начался, и бургундцы вскоре были отброшены. Тогда, продвинувшись ещё немного, швейцарцы с высоты, где находились, увидели всю бургундскую армию, которая в порядке, но не боевом, а походном, занимала дорогу вдоль озера.

Каждая сторона не знала ни замыслов, ни позиции другой. Тем не менее обе стороны решили сражаться. Герцог, верхом на большом сером коне, объехал ряды, расположил свои войска, отдал приказы. «„Идём на этих вилланов“, — говорил он, — хотя это и не люди, достойные нас».

Между тем швейцарцы, как только увидели столкновение своего авангарда с лучниками сеньора Розимбо, пошли той же дорогой за Во-Маркусом, и теперь многочисленный отряд под командованием Шарнахталя оказался перед авангардом бургундцев. Твёрдым шагом и в прекрасном порядке они спустились с высот к небольшой равнине у берега озера, где находилась картезианская обитель Ла-Ланс. Когда они приблизились к бургундцам, в виноградниках, покрывающих последние склоны холма, они, по древнему обычаю своих отцов, благоговейно опустились на колени, обнажили головы и совершили молитву, вверяя себя Богу. «Они просят пощады, — кричали бургундцы; — смотрите на этих вилланов, которые хотят с нами воевать, они даже не смеют начать».» — «Клянусь Святым Георгием», — говорил герцог, — мы скоро уничтожим этих псов-немцев, и всё, что они имеют, будет нашим».

Швейцарцы наступали квадратными батальонами, образуя стену из своих длинных пик и алебард. Знаменосцы, несущие их знамёна, стояли в середине батальонов; в промежутках находились пушки, стрелявшие непрерывно. На флангах Феликс Шварцмюрер из Цюриха и Герман де Муллинен во главе легче вооружённых пехотинцев мешали бургундцам рискнуть обойти боевой корпус Шарнахталя.

Там был главный пункт боя. Герцог Карл приказал нести перед собой большое знамя Бургундии и воодушевлял своих рыцарей. Всё было устроено столь неблагоразумно, что у него там был только авангард, элита его рыцарей и всадников, но мало лучников, аркебузиров и артиллерии. Этой доблестной кавалерией командовал сеньор де Шато-Гион, и никто не имел больше ненависти и мужества в борьбе против швейцарцев, которые похитили его сеньории. Не было таких усилий, которых он не предпринял бы со своими рыцарями, чтобы прорвать батальоны неприятеля; тщетно, все атаки останавливались перед сомкнутыми остриями алебард. Он всё же проник до знамени Швица и дважды протянул руку, чтобы схватить его; в этой схватке Анри Эльзенер из Люцерна, напротив, захватил знамя сеньора де Шато-Гиона, и в то же время Ханнс-Ин-Дер-Груб из Берна ударил его и поверг.

Чтобы отомстить за него и восстановить бой, все рыцари и воины удвоили доблесть. Однако швейцарцы всё наступали, и мало-помалу бургундцы были оттеснены к берегу Арнона, потеряв своих самых знатных и прославленных бойцов: сеньора Луи д’Эмери, сына мессира Ролена, старого канцлера Бургундии; Жана де Лалена, сеньора де Сен-Сорлена, сеньора де Пуатье, Пьера де Линьяро из Ломбардии.

Герцог оказался наконец оттеснён к тому столь хорошо укреплённому лагерю, который не принёс ему никакой пользы, и к основной части своей армии, от которой его неблагоразумие его отделило. Он думал найти там всё своё преимущество. Но во время боя остальные швейцарцы продолжали занимать высоты; герцог внезапно увидел, как слева, на холмах Бонвиллара и Шампиньи, появилась ещё гораздо большая толпа врагов, чем та, с которой он уже сражался. Они наступали с ужасным шумом, выкрикивая: «Грансон, Грансон!» — как будто напоминая своим конфедератам о предательски убитых. Вскоре вдали послышался гулкий звук труб Ури и Унтервальдена. Это были два рога удивительной величины, которые, по преданию этих народов, некогда были даны их отцам Пипином и Карлом Великим и служили для того, чтобы возбуждать и собирать их в бою. Два сильных человека дули изо всех сил в эти два рога, которые обычно называли быком Ури и коровой Унтервальдена, и трижды заставляли звучать в горах этот протяжный и страшный звук, которого так долго боялись австрийцы и который бургундцам также предстояло узнать.

Небо прояснилось, и зимнее солнце ярко освещало эту новую армию, спускавшуюся с высот. «А это кто такие? — спросил герцог у Брандольфа де Штейна, того коменданта Грансона, что был взят в плен в городе ещё до осады замка. — Что это за дикий народ? Они тоже ваши союзники? — Да, монсеньор, — ответил пленник, — и самые древние из всех: это люди старых швейцарских союзов, что живут в высоких горах; те, кто столько раз обращал в бегство австрийцев; вот люди Глариса, и я узнаю их ландаммана Чуди; дальше — шаффхаузенцы, а вот ещё бургомистр Цюриха со своим отрядом».» — «В таком случае», — сказал герцог, — с нами покончено, раз один только авангард причинил нам столько хлопот».

Однако герцог не пал духом; он разъезжал повсюду, собирая своих людей, пытаясь построить их в боевой порядок, первым бросаясь в опасность. Но труды и доблесть были напрасны. Поспешное отступление кавалерии и лучших воинов уже начало распространять смятение и ужас в остальной армии; но когда услышали крики этих горцев и страшный, невиданный звук их труб; когда увидели, как они спускаются, низко опустив головы и широко шагая, словно ничто не могло их остановить; когда привезённые ими кулеврины начали неожиданно стрелять, — тогда беспорядок охватил весь лагерь. Панический ужас овладел умами. Итальянцы первыми обратились в бегство; все бежали обезумевшие туда и сюда, ускоряя свой бег, не останавливаясь ни на мгновение, словно преследуемые невидимой силой. Герцог окликал их, осыпал бранью, бил их ударами меча. Измученный усталостью, истощённый болью и яростью, оставшись почти последним, он наконец и сам обратился в бегство, не имея больше ни лагеря, ни армии, и устремился наугад, сопровождаемый лишь пятью своими слугами. Он бежал так без остановки шесть льё до Жуня, в проходе Юры. «„Ах! монсеньор“, — говорил ему его шут во время этого печального отступления, — вот мы и ганнибализированы».

Наступала ночь; у швейцарцев было мало конных людей, и местность не благоприятствовала движениям кавалерии. Как только бургундцы были полностью рассеяны, а их укрепления остались без защиты, всякое преследование прекратилось, и победители, пав на колени, возблагодарили Бога, даровавшего им столь прекрасную победу. Уже началось разграбление лагеря: слуги и люди, не участвовавшие в бою, бросились, чтобы получить свою долю добычи. Начальники попытались внести, насколько возможно, некоторый порядок в раздел стольких богатств. Назначили комиссаров по добыче; заставили армию присягнуть, что ничего не будет утаено и что все будут честно ждать распределения частей, назначенных каждому городу.

Было весьма трудно сдержать жадное рвение, которое должна была возбудить такая добыча [8]. Однако большинство этих бедных швейцарцев были далеки от того, чтобы знать цену всего, что они захватили. Никогда подобная роскошь не представала их взорам; они не знали ни что прекрасно, ни что редко; как дикари, они изумлялись всему этому блеску, но не знали ни употребления, ни цены стольких вещей, неизвестных им, простым горным жителям. Они продавали серебряную посуду за несколько денье, не думая, что она из другого металла, а не из олова; золотые и позолоченные сосуды казались им тяжёлыми и неудобными [9], и, считая их медными, они спешили обменять или продать их за бесценок. Большой алмаз герцога, тот, что он носил на шее, которому не было равного в христианском мире и, может быть, во всём свете, и который некогда украшал корону великого могола, был найден на дороге, где какой-то слуга герцога, без сомнения, обронил его во время бегства. Он был заключён в маленькую шкатулку, украшенную мелким жемчугом. Человек, поднявший его, оставил шкатулку, а алмаз выбросил как кусок стекла; однако затем передумал, пошёл искать его, нашёл под телегой и продал за один экю кюре из Монтаньи. Эти великолепные завесы из шёлка и бархата, вышитые жемчугом; эти шнуры, сплетённые из золота, которые натягивали и прикрепляли павильон герцога; эти золотые и камчатные ткани; эти фламандские кружева; эти аррасские ковры, найденные в невероятном изобилии запертыми в сундуках, были разрезаны и розданы локтями, как обычное полотно в деревенской лавке.

Его палатка была окружена четырьмястами другими, где размещались все сеньоры его двора и слуги его дома. Снаружи блистал герб его оружия, украшенный жемчугом и драгоценными камнями; внутри всё было затянуто красным бархатом, вышитым золотыми листьями и жемчугом; окна, витражи которых были вставлены в золотые прутья, были там устроены. Там нашли кресло, в котором он принимал послов и давал торжественные аудиенции; оно было из массивного золота. Его доспехи, мечи, кинжалы, копья с рукоятями из слоновой кости были удивительно обработаны, и рукояти сверкали рубинами, сапфирами, изумрудами. Его печать, весившая два марка золота, его таблички, переплетённые бархатом, содержавшие портрет герцога Филиппа и его собственный, его ожерелье Золотого Руна, где искры ружей были изображены рубинами; наконец, бесконечное множество мебели и драгоценных украшений также были разграблены или разделены.

Палатка, служившая часовней, содержала почти столько же богатств. Именно там находились те раки и реликвии, которые два года назад вызывали восхищение Германии; двенадцать апостолов из серебра, рака Святого Андрея из хрусталя, богатые чётки доброго герцога Филиппа, часослов, покрытый драгоценными камнями, дарохранительница, также удивительной роскоши.

История трёх больших алмазов, взятых при Грансоне, заслуживает того, чтобы быть рассказанной, и та слава, которой они пользовались, то тщеславие, связанное с их обладанием, засвидетельствуют, каково было великолепие этих бургундских государей, чьи останки были распределены между королями, которые завидовали им и оспаривали их за золото.

Прекраснейший, тот, что был подобран под телегой, был перепродан кюре из Монтаньи одному бернцу за три экю; позднее другой бернец по имени Бартелеми Май, богатый купец, торговавший с Италией, предложил Гийому де Дисбаху подарок в четыреста дукатов в знак признательности за то, что тот помог ему купить этот алмаз за пять тысяч дукатов. В 1482 году генуэзцы купили его за семь тысяч дукатов и перепродали вдвое дороже Людовику Сфорце Моро, герцогу Миланскому. После падения дома Сфорца алмаз перешёл во владение папы Юлия II за двадцать тысяч дукатов. Он украшает тиару папы: его величина равна половине грецкого ореха.

Другой, почти столь же прекрасный, был куплен богатым и знаменитым купцом по имени Якоб Фуггер, который долго его хранил. Сулейман-паша и император Карл V торговались о нём; но Фуггер считал делом чести, чтобы он не вышел из христианского мира, а император уже был должен Фуггеру много денег, так что тот не позаботился продать ему свой алмаз. Наконец Генрих VIII, король Англии, купил его; его дочь Мария увезла его в Испанию, и он вернулся таким образом к правнуку Карла, герцога Бургундского. Он ещё принадлежит Австрийскому дому.

Третий гораздо меньше; он был продан в Люцерне в 1492 году за пять тысяч дукатов и оттуда перешёл в Португалию. Пока испанцы владели этим королевством, дон Антониу, приор Крато, последний потомок ветви дома Браганса, потерявшей трон, приехал в Париж и там умер. Алмаз был тогда куплен Николя де Арле, сеньором де Санси; он сохранил его имя и затем долгое время был частью алмазов французской короны.

Были ещё и другие знаменитые драгоценные камни у герцога Бургундского, которые были взяты при Грансоне; но след их потерян; три рубина, которые называли «три брата», два других, которые называли «корзина» и «мяч Фландрии». Его шляпа итальянского фасона из жёлтого бархата была окружена короной из драгоценных камней, почти все восхитительные. Именно эту шляпу один из победителей надел на свою голову в шутку, а затем отбросил, сказав, что предпочёл бы получить в свою долю хорошую боевую сбрую [10]. Якоб Фуггер купил её и через несколько лет перепродал большую часть драгоценных камней эрцгерцогу Максимилиану, мужу мадемуазель де Бургонь, который был бы естественным наследником всех этих богатств.

Помимо этих предметов роскоши и всего этого королевского великолепия, лагерь при Грансоне содержал добычу, цену которой швейцарцы знали лучше. Они нашли там четыреста орудий, бомбард или кулеврин, как для осад, так и для битв; восемьсот крючковых аркебуз, как называли ручное огнестрельное оружие; триста бочек пороха. Каждый город получил свою долю в этой славной и прибыльной добыче. Оза должна была ещё распределить бесконечное число копий, боевых топоров, палиц из свинца или железа, луков, арбалетов, стрел, изготовленных в Англии, некоторые из которых были отравлены, уздечек для лошадей. Наконец, герцог привёл с собой достаточно, чтобы вооружить почти столько же людей, сколько было в его лагере.

Ещё одним славным трофеем были все знамёна, штандарты и вымпелы стольких принцев и сеньоров, которые отправились украшать церкви всех городов конфедератов. Казна герцога также была взята и верно распределена между каждым из союзников: она была так богата, что раздел производился без счёта и взвешивания, а меряя полными шляпами.

Изобилие запасов провизии было не меньшим: зерно, вино, солёное мясо, бочки сельди, соль, пряности всех видов нагружали бесконечную вереницу телег; не говоря о том, что было найдено в лавках и складах, которые купцы устроили вокруг лагеря.

Раздел этой огромной добычи длился несколько дней. В самый вечер битвы, прежде чем каждый отправился искать ночлег, Никола де Шарнахталь, который среди начальников имел главную долю славы в этот день и был самым старым рыцарем, посвятил в рыцари начальников различных отрядов союзников и тех бернцев, кто проявил себя наиболее доблестно: Муллинена, Бонштеттена, Дисбаха.

Приближаясь к стенам города Грансон, союзники увидели деревья, ещё обременённые трупами гарнизона, столь жестоко преданного три дня назад. Люди из Берна и Фрибура узнавали среди этих несчастных своих родственников, друзей, товарищей; и это зрелище зажигало в них яростное желание мести. В замке Грансона ещё находился гарнизон бургундцев. Туда тотчас бросились; у него не было никаких средств к защите, и он сдался без условий. Не приходилось надеяться на пощаду; часть была сброшена с высоты башни замка; других привели к деревьям, где висели тела швейцарцев, и в беспощадной расправе они отправились заменить их, удавленные теми же верёвками; некоторых также бросили в озеро. Не без труда начальники сохранили одного, чтобы обменять на Брандольфа де Штейна. Тем не менее молодость, красота и слёзы некоторых дворян затем смягчили нескольких победителей, которые взяли их под свою защиту.

Гарнизону Во-Маркуса повезло больше. Сеньор де Розимбо, отброшенный с высот в начале битвы, вернулся в крепость. Когда наступила ночь, видя себя окружённым немногими неприятелями, он сказал своим лучникам [11]: «Вы знаете о несчастье нашей армии и об опасности, в которой мы находимся. Я полагаю, что, раз ночь темна и наши враги, кажется, спят, нам нужно выйти всем вместе с мечом в руке и пройти насквозь; речь идёт о спасении нашей жизни». Его совет был признан хорошим, они открыли ворота, прошли через посты швейцарцев, перешли горы и добрались до Салина в Франш-Конте.

Король всё устроил, чтобы быстро получать новости, а от страны, где произошла битва, было недалеко до Лиона, где он находился уже несколько дней. Его радость была велика; он не ожидал, что фортуна послужит ему так хорошо и так быстро.

Он поспешил этим воспользоваться. Посольство, которое он отправил к королю Рене, не имело большого успеха у этого государя; король уже считал необходимым перебросить войска в сторону Прованса. Теперь ему больше не нужно было соблюдать осторожность: герцог Бургундский был не в состоянии гневаться на то, что могли сделать против его союзников; слишком счастлив, если сможет их сохранить [12]. Битва при Грансоне произошла 2 марта, уже 4-го король написал в Парламент и дал ему поручение начать дело против Рене Анжуйского, короля Сицилии. Несмотря на всё, что он узнавал каждый день, он писал, что ему будет жаль найти короля, своего дядю, столь виновным, как о том говорили; он всегда его любил и желал бы продолжать. Однако интересы королевства должны были возобладать над его дружбой. Поэтому он хотел и приказывал, чтобы его Парламент разумно рассмотрел, что следует делать для безопасности общего дела, и прислал ему своё решение, подписанное секретарём.

Отправив эти письма, король задумал совершить своё паломничество. 7 марта он отправился ночевать в маленькую гостиницу в трёх с половиной льё от Пюи. Три депутата от капитула приехали туда к нему навстречу [13]; сеньор де Лафайет, дворянин из этой местности и зять сеньора де Полиньяка, который был весьма могущественным сеньором в этих горах, исполнял обязанности камергера; и представил каноников. После почтительной речи они предложили королю ключи от своего монастыря и от чудотворной скальной часовни. Они преклонили колени, чтобы говорить с ним. «Встаньте, — сказал он им ласково, — и если у вас есть какая-нибудь просьба, изложите её в форме прошения и передайте мне. Я всегда сделаю всё, что будет в моих силах, для чести и почитания моей высокочтимой Госпожи Святой Девы, вашей покровительницы и моей». Говоря эти слова, он склонился, преклонив колено. «Что до ваших ключей, вы всегда хорошо их хранили, храните их и дальше: я доверяю вам, ибо вы всегда были верны нашей короне. Возвращайтесь в вашу церковь, куда я направляюсь. Не выходите ко мне навстречу процессией; я прихожу к вам не за комплиментами и почестями, но, как смиренный паломник, просить благословения. Ждите меня только у дверей собора и при моём прибытии пойте Salve Regina». Тогда он пустился в путь и, что бы ему ни говорили, захотел пройти пешком оставшиеся три с половиной льё до Пюи. Прибыв к дверям церкви, он облачился в стихарь и мантию каноника и попросил разрешения идти босиком до алтаря, как он дал обет. Он был очень утомлён; в первый день он совершил лишь краткую молитву и положил триста экю на алтарь. Он выслушал три мессы в каждый из трёх дней, проведённых в Пюи, каждый раз давая тридцать экю. Он вспомнил, что во времена бедствий своей юности капитул одолжил ему шестьсот экю, и вернул их. Ни одна церковь, ни одна часовня, ни одно основание, ни одна больница, ни один бедняк города не были забыты в его щедротах. Он подтвердил и увеличил привилегии капитула. Наконец, в день своего отъезда он подарил собору хрустальный сосуд, окружённый драгоценными камнями, для хранения Святого Даров. Один из каноников, предложив ему для королевы небольшую фигурку Богоматери из золота, он несколько раз весьма набожно поцеловал её, тотчас приказал пришить её к своей шляпе, где уже были другие святые изображения, говоря, что эта будет для него, а для королевы нужно будет прислать другую. Затем он обещал приехать совершить целую новену. Капитул остался весьма назидательно настроен и повторял, что, что бы ни говорили о лицемерии короля, его благочестие было истинным.

Вернувшись в Лион, он вскоре получил ответ Парламента. Мнение суда было таково, что можно по справедливости начать дело против короля Сицилии путём взятия под стражу; но, принимая во внимание родство означенного принца с королём, его преклонный возраст и другие соображения, которые побудили короля не желать, чтобы действовали путём взятия под стражу, надлежит вызвать его явиться лично перед королём или перед тем или теми, кто будет им назначен, при достаточно укомплектованном суде; всё это под угрозой изгнания из королевства и конфискации личности и имущества.

До этого дело не дошло. Уже перед битвой при Грансоне король Рене поручил своему племяннику, герцогу Калабрийскому, приехать к королю, чтобы умолять его не доходить до таких крайностей [14]. Он писал ему, что берёт в свидетели Бога и людей, с какой верой и благожелательностью он всегда к нему относился, и говорил, что важно не давать соблазна процесса против принца его крови, его дяди, который, мирный в своей старости, просит лишь спокойно провести остаток своих дней.

До поражения герцога Бургундского король не придавал большого значения этим протестам короля Рене [15]; но тотчас после всё изменилось. Гуго д'Орб, брат сеньора де Шато-Гиона, и все те, кто вербовал в Пьемонте, спаслись с большим трудом; монсеньор Филипп, граф де Бресс, который был за короля, захотел их задержать, завладел деньгами и остановил посланников, которых к ним отправляли из Прованса. Герцогиня Савойская поспешила сообщить королю Рене новости о битве и о том, как всё, казалось, было потеряно. Тогда он или его советники, ибо он уже почти не занимался делами, решили полностью отказаться от союза с Бургундией. 7 апреля король Рене, по соглашению с послами короля, принёс в полном и торжественном совете в городской ратуше Экс-ан-Прованса клятву на кресте Святого Лауда не иметь никаких сношений, союза или конфедерации с герцогом Бургундским или его сторонниками.

Вскоре после, чтобы окончательно урегулировать все спорные вопросы, король Рене согласился приехать в Лион к королю. Его сопровождали главные советники и кардинал Джулиано делла Ровере, который впоследствии стал папой под именем Юлия II. Он приехал также вести переговоры с королём, который, будучи недоволен Святым Престолом, хотел на тот момент восстановить прагматическую санкцию и побуждал Парламент её поддерживать.

Король принял со всякого рода почестями и нежностью своего старого дядю короля Рене. Когда он захотел немного поговорить с ним о прошлом, Жан де Косса, сенешаль Прованса, дворянин, прибывший из Неаполитанского королевства с домом Анжу, ответил ему совершенно откровенно: «Сир, не удивляйтесь, что король, мой господин, ваш дядя, предложил герцогу Бургундскому сделать его своим наследником; его к этому побудили его слуги, и особенно я. Поскольку вы, сын его сестры, его родной племянник, причинили ему величайшие обиды; вы захватили его замки Анже и Бар и дурно обошлись с ним во всех этих других делах. Мы захотели выдвинуть эту сделку с означенным герцогом, чтобы вы узнали о ней, чтобы тем самым возбудить в вас желание обращаться с нами по справедливости и напомнить вам, что мой господин — ваш дядя. Но мы никогда не имели намерения довести эту сделку до конца».

Эта речь понравилась королю, и он оказал большой приём Жану де Косса. Но среди слуг короля Рене он нашёл человека, который понравился ему ещё больше, — это был Паламед, сеньор де Форбен, который был весьма в милости у своего господина и на которого с этой встречи в Лионе легли дела Прованса. Король отныне оказывал ему полное доверие [16]. По его советам, перестав требовать, чтобы король Рене сделал его своим наследником, он согласился оставить в силе завещание в пользу герцога Калабрийского и удовольствовался обещанием, что в случае, если этот принц умрёт бездетным, что уже тогда было вероятно, Прованс и другие владения дома Анжу вернутся к короне. На данный момент король Рене согласился лишь на то, что король предложит, кого сочтёт нужным, для охраны замка Анже, заранее подписал незаполненное назначение губернатора и подтвердил назначение эшевенов, выбранных королём. Он получил таким образом снятие ареста с Анжу и герцогства Бар.

Король также постарался узнать от сеньора де Форбена, которого только что сделал одним из своих больших друзей, все подробности тайных происков и проектов, задуманных против него между принцами и сеньорами. У него были большие подозрения, даже насчёт графа де Даммартена. Он ничего не извлёк из мессира Паламеда [17], который служил ему верно тогда и в будущем, но не предал тех, чьи секреты мог прежде знать. Этот дворянин в этих обстоятельствах и во всех других хорошо показал характер, который народная поговорка приписывала его семье. Ибо в Провансе каждый из главных домов имел своё прозвище или обозначение, и говорили «ум Форбенов», как «постоянство Вентимильев» или «распущенность Кастелланов».

Всё время, пока длились эти переговоры, король не переставал угощать своего дядю наилучшим образом и возвращать его дружбу. Зная всё, что могло ему понравиться, он каждый день устраивал для него праздники и старался его развлечь. Он водил его на ярмарки, рынки и в лавки города Лиона; он предлагал ему в подарок украшения, драгоценные камни, картины, античные медали, книги: всё то, чем Рене был весьма любопытен. Он также отсчитал ему крупные суммы денег. Он также не забывал о склонности, которую старый принц всегда имел к галантности, и водил его смотреть на прекрасных дам и девиц Лиона.

bannerbanner