Не трогайте старую краску

— На стене нельзя мочить нижний слой, — сказал Сольд.

— Поэтому вода попадёт на бумагу уже после переноса.

— Если перенос удастся.

— Если будете торопить, не удастся.

Арсений установил рамку на железной стойке напротив окна. Помощники растянули войлок по полу и насыпали вокруг него полукруг песка. Милан стоял у стола с картой. Переписчики расселись по разным углам. Тася поднялась на помост рядом с Лидией.

— Начинайте, — велела Ядвига.

Лидия коснулась стены тыльной стороной пальцев. Поверхность была холоднее, чем утром. Она провела кистью по границе прямоугольника, сняла пыль и нанесла бумажные полосы внахлёст. Белая решётка закрыла реку, часть копыта и лица двух маленьких воинов.

— Вы заклеили изображение, — недовольно сказал Сольд.

— Чтобы оно не рассыпалось при снятии.

Пока бумага подсыхала, Тася готовила доску. На неё положили льняную ткань и тонкий слой мягкой глины, способной принять неровности грунта. Лидия проверила угол света. В боковых тенях проявлялся прямоугольный настил скрытого моста.

Первый надрез она сделала по верхней границе окна. Не резала глубоко, а вела закруглённый конец вдоль трещины между поздним грунтом и старой гладкой поверхностью. Нож вошёл на толщину ногтя и остановился.

— Там выступ, — сказала Тася.

— Или крупинка песка. Дай тонкую лопатку.

Сольд поднялся на помост.

— Я сам.

— Тогда отвечаете за потерю нижней краски.

Он замер. Раньше право старшего мастера означало право первым касаться стены. Теперь каждая рука становилась частью записи, и Сольд не захотел навсегда связать своё имя с возможной утратой.

— Продолжай, — буркнул он.

Лидия ввела лопатку сбоку. Препятствие оказалось старой каплей грунта. Она обошла её, не срезая. Потом отделила нижний край. Поздний слой зашевелился как плотная корка на остывшей каше.

В медной рамке появилась голубая точка.

— Узел отвечает, — предупредил Арсений.

— Мы ещё не открыли краску.

— Для перехода достаточно движения границы.

Лидия остановилась и подождала. Точка не росла.

— Дальше.

Они прижали подготовленную доску к стене. Тася держала левый край, Сольд после короткого колебания взял правый. Лидия ввела две лопатки снизу и медленно подняла пласт. Поздний грунт отделился с влажным вздохом.

Из щели пахнуло речной тиной.

Голубая точка вытянулась в линию. Арсений стиснул рамку обеими руками.

— Не смотреть в щель, — приказал он.

Конечно, посмотрели все.

За поздним слоем было не каменное основание. Там двигалась вода под деревянным мостом. Лидия видела её всего через палец раскрытия: тёмную, быструю, с белыми семенами на поверхности. Оттуда тянуло осенним холодом.

— Поднимать, — сказала она. — Вместе. Раз, два, три.

Пласт лёг на мягкую глину доски. Сольд и Тася отнесли его на стол лицом вверх. На снятом куске сохранилась синяя река и два воина. Ни одна чешуйка не упала.

Лидия осталась перед открытым прямоугольником.

Нижняя роспись была ярче, чем она ожидала. Красный плащ слева, белый справа. Между людьми не было оружия. Они держали один свиток, а за их спинами сходились две группы без различимых знаков победы. Над мостом шла надпись. Открылись только четыре буквы: «равн».

— Равнина, — сказал Сольд.

— Равный, — одновременно произнёс Милан.

Рамка вспыхнула.

Зал исчез не целиком. Верхняя роспись осталась по краям, но внутри окна мост протянулся в глубину. По нему шли люди. Красные плащи не отступали, белые не преследовали. Обе стороны несли раненых к одной повозке.

— Это было после победы, — сказала Ядвига. — Наши позволили ладожцам забрать убитых.

— После договора, — возразил Милан. — Они меняют пленных.

— Молчать, — приказал Арсений. — Не называйте увиденное.

Но признание уже началось.

Один из мастеровых заплакал. Он смотрел на мужчину в красном плаще у края моста.

— Дед, — сказал он. — Мне говорили, он погиб под Белым бродом.

Мужчина в видении повернул голову.

Голубой свет вырвался из рамки и лёг на пол дорогой. Помощники Арсения бросили войлок, но ткань провалилась в сияние и появилась на мосту. Ветер подхватил её, прижал к перилам.

— Закрывайте окно! — крикнул Арсений.

Сольд схватил доску с поздним слоем.

— Нет! — Лидия встала между ним и стеной. — Сырой край раздавите.

— Тогда чем?

Она сорвала со стола чистую льняную ткань и накрыла нижнюю роспись, не прижимая. Видение потускнело, но голубая дорога осталась.

— След участника, — сказал Арсений. — Кто его принёс?

Мастеровой, назвавший деда, сжал ремень на поясе.

— Пряжка его. Отцовская.

— Сними и брось в песок.

Тот не послушался. На мосту мужчина в красном протянул руку.

— Он меня видит.

— Он видит пряжку, а не тебя.

— Это мой дед.

Арсений шагнул к нему. Мастеровой попятился на голубую полосу. Его нога исчезла по щиколотку и появилась на досках моста.

Лидия дёрнула верёвку.

— Гарн!

Стражник обхватил мастерового сзади и повалил. Милан вырвал ремень, отбросил его в песок. В рамке что-то звякнуло. Голубая дорога сузилась.

Мужчина на мосту исчез первым. Потом вода и люди. Остался только открытый прямоугольник росписи под льняной тканью.

Арсений опустил рамку. По его рукам текла кровь: острые внутренние края меди рассекли ладони.

— Четверть часа закончилась, — сказала Ядвига, хотя прошло не больше трёх минут. — Верните слой.

— Сначала записи, — ответила Лидия.

— Мы едва не потеряли человека.

— Поэтому записи нужны сейчас.

Милан уже раздавал листы. Гарн посадил мастерового у колонны и велел описать деда, не слушая остальных. Тася зарисовывала открытый участок. Сольд спорил с помощниками Арсения: поздний пласт нельзя возвращать, пока края не укреплены и основа не просохла.

— Тогда закройте доской, — решила Ядвига. — И выставьте стражу.

Лидия сняла льняную ткань лишь на несколько секунд, чтобы Тася закончила рисунок. На свитке различались две печати, одинаковые по размеру. Ниже красной руки шла тонкая белая линия, ниже белой — красная. Художник намеренно поменял цвета, показывая взаимное обязательство.

Надпись после высыхания стала виднее: «равн… стор…».

— Равные стороны, — прошептала Тася.

На этот раз рамка не вспыхнула. Материальный след лежал в песке, а Арсений держал медь опущенной.

Сольд накрыл окно выпуклой доской, не касавшейся краски. По краям поставили восковые печати Ядвиги и хранителя. Поздний слой унесли в железный шкаф. Лицо маленького синего воина смотрело с доски вверх, будто победитель сам оказался снят со стены и временно лишён своего места.

Записи собирали в два ящика. Лидия продиктовала переписчику только предметы и действия: два человека держат свиток; две равные печати; смешанные группы несут раненых; мужчина в красном протягивает руку; материальный след — пряжка; проход расширяется после узнавания.

— А смысл? — спросил переписчик.

— Смысл сравним после.

Когда последний лист запечатали, Ядвига позволила говорить.

Различия обнаружились сразу.

Сольд видел капитуляцию: белый посланник принимал свиток у красного, а раненых уносили победители. Милан видел обмен пленными после перемирия. Тася была уверена, что обе стороны приносили клятву на мосту. Гарн запомнил, что люди несли не раненых, а сундуки. Один помощник Арсения вообще не увидел свитка — в его памяти двое держали меч плашмя.

— Мы стояли в трёх шагах, — сказал Гарн. — Как можно увидеть сундуки вместо людей?

Арсений перевязывал ладони.

— Каждый достроил открытый кусок тем, что уже признавал правдой. Узел дал изображение, память дала рассказ.

— Значит, ни одной записи нельзя верить? — спросила Ядвига.

— Можно верить совпадениям, особенно предметам. Мост видели все. Две стороны — все. Насилия в открытом участке не видел никто до того, как начал объяснять смысл.

— И две печати, — добавила Лидия.

Сольд покачал головой.

— Печать была одна.

Тася принесла рисунок. На нём две круглые печати висели по краям свитка.

— Я рисовала до разговора.

— Ты могла дорисовать вторую по узору.

— А можно посмотреть на стену, — сказала Лидия.

Ядвига запретила снимать защитную доску до следующего утра.

— Тогда у нас останутся независимые записи, — сказал Милан. — Завтра сравним их с вещами, а не с памятью.

Мастеровой у колонны всё ещё держал пряжку. Он перестал плакать.

— Моего деда звали Войт, — сказал он. — Отец говорил, что его убили ладожцы. Но я сейчас вспомнил другое. Дед сам привёл оттуда мою бабку. Она была из села за восточным мостом.

— Какого села? — спросил Милан.

Мастеровой открыл рот и не смог ответить.

— Знал минуту назад.

— Не заставляйте, — предупредил Арсений.

— Почему?

— Потому что верхний слой ещё признан всем княжеством. Одна открытая проба не вернёт память ровно. Она будет приходить обломками и спорить с прожитой жизнью. Человек может забыть настоящее, пытаясь удержать прошлое.

Мастеровой посмотрел на свои руки.

— У бабки были белые полосы на рукавах. Я всегда думал, это праздничное.

Милан записал примету отдельно.

Ядвига приказала отпустить рабочих до утра и запретила им рассказывать об увиденном. Никто не возразил, но Лидия знала: запрет опоздал. Одиннадцать человек уже унесли из зала разные версии одного моста. К вечеру в городе появятся одиннадцать историй, и каждая будет менять то, что люди способны вспомнить.

Арсений дождался, пока остальные отойдут.

— Теперь понимаешь моё предложение?

— Лучше понимаю опасность. Не необходимость лжи.

— Разница утешит семью человека, которого Гарн едва вытащил?

— Вы знали три условия и всё равно допустили к окну людей с личными вещами.

Он затянул повязку зубами.

— Я проверил их рамкой утром. Пряжка не отвечала до открытия изображения.

— Значит, ваши правила неполны.

— Да.

Снова честный ответ без защиты. Лидия начинала понимать его способ держать власть: он признавал малую ошибку раньше, чем она могла добраться до большого решения.

— Рука Коры сегодня не появилась, — сказала она.

— Потому что окно открылось к событию у моста. У стены несколько связей. Твоя пыль тянет к мастерской, пряжка — к участнику договора, сама роспись — к прошлому месту. След Коры лежит глубже или в стороне.

— Значит, нужно открыть больше.

— Именно этого нельзя делать без карты узла.

— Тогда научите меня её составлять.

Арсений усмехнулся впервые, но без веселья.

— Утром ты требовала посмотреть на печь. Теперь хочешь стать кочегаром.

— Я хочу не сжечь человека, которого вы уже однажды не смогли вернуть.

Он взглянул на запечатанную доску.

— До завтра я принесу карту дворцовых связей. Не из доверия. Ты увидела то, чего не увидела моя рамка. Мне нужен твой способ смотреть на слои.

— А вам нужен мой ответ?

— До вечера.

— Нет.

— Ты даже не спросила, что получишь после сегодняшнего.

— Вы предлагаете свободу, которую можете отнять, и путь домой, который не умеете открыть безопасно. Взамен хотите, чтобы я уничтожила единственное доказательство до исследования. Цена ясна.

Арсений взял футляр.

— Тогда завтра ты останешься осуждённой.

— Сегодня я тоже ею была. Стена от этого не стала другой.

После его ухода Тася дождалась, пока Гарн отвернётся, и вложила Лидии в ладонь крошечный свёрток. Внутри лежал кусок бумаги с быстрым рисунком двух печатей и буквами над ними.

— Оригинал у Милана, копия в малой палате, — прошептала она. — Это третья.

— Где ткань с дорогой?

— Не здесь.

— Хорошо.

— Ты правда отказалась?

— Да.

Тася выдохнула, словно всё утро сама ждала приговора.

— Я боялась, что ты вернёшься домой и оставишь нас с закрытой стеной.

Лидия посмотрела на бумагу. Современная мастерская оставалась настоящей. Кружка, халат, лампа — жизнь, которую она не выбирала потерять. Отказ Арсению не означал отказа от дома. Пока нет.

— Я не обещаю остаться, — сказала она. — Обещаю не заклеить то, чего мы ещё не поняли.

Тася кивнула. Этого ей пришлось принять.

Вечером Лидию снова повели в караульную. У лестницы мастеровой с пряжкой ждал разрешения уйти. Он повторял одно слово, боясь снова забыть.

— Бережки, — сказал он Милану. — Село называлось Бережки.

Землемер раскрыл полевую тетрадь. На старой выписке за восточным мостом значились три пустых места без названий. Возле первого он написал: «Бережки — со слов внука Войта».

Чернила легли на бумагу и не исчезли.

Проба на стене открыла участок размером в две ладони. Этого оказалось достаточно, чтобы официальная победа впервые уступила место договору, а у стёртого села появилось имя.

Глава 7. Память штукатурки

Утром слово «Бережки» исчезло из полевой тетради.

Милан положил её перед Лидией на стол так осторожно, словно между страницами лежал больной палец. Бумага была та самая: сероватая, с тёмной жилкой у края, помятая от сырости. Вчера возле первого пустого места землемер собственноручно написал название села. Сегодня там осталось только расплывчатое пятно, похожее на след от воды.

— Чернила были железные, — сказал он. — Такие водой не смоешь. Они въедаются.

— Кто-нибудь видел запись после нас?

— Гарн. Переписчик из малой палаты. Я прочёл её вслух дважды. Потом завернул тетрадь в промасленную ткань и спал на ней.

Гарн, стоявший у двери караульной, недовольно поправил перевязь.

— Не прямо на ней. Под изголовьем. Я проверял окно и дверь. Никто не входил.

Лидия наклонила лист к свету. Борозда от пера сохранилась. Если провести ногтем, можно было почувствовать каждую букву: широкое начало «Б», две неглубокие дуги, торопливый хвост последней «и». Исчезло не письмо как действие. Исчезло то, что делало его читаемым.

Она попросила уголь. Тася протянула мягкий обломок из ящика. Лидия положила сверху тонкую бумагу и легко провела боковой стороной угля. Выступы остались светлыми, впадины потемнели. На сером проступило: «Бережки — со слов внука Войта».

Милан выругался шёпотом.

— Значит, запись есть, — сказала Тася.

— Есть след руки. Это не одно и то же.

Лидия посмотрела на свой указательный палец. В прежней жизни ей случалось читать надписи, почти целиком ушедшие вместе с красочным слоем. Боковой свет, снимок в другом диапазоне, отпечаток рельефа — исчезнувший знак иногда оставлял достаточно, чтобы восстановить движение кисти. Но здесь кто-то словно развёл содержание и вещество. Бумага помнила нажим. Чернила забыли слово.

— Где остальные записи?

— В малой палате, — ответил Милан. — Ядвига велела открыть ящики при всех.

— А мастеровой?

Гарн отвёл глаза.

— Не помнит Бережки. Утром назвал село Боровым. Потом сказал, что бабка была местная и никогда не носила белых полос.

Тася сжала уголь так сильно, что тот треснул.

— Он же повторял название всю дорогу.

— Повторял. Я повторял вместе с ним. Сейчас слово кажется мне знакомым только потому, что вы его произносите.

Лидия закрыла тетрадь. В груди стало холодно, хотя караульную уже нагрела печь. До сих пор ложь на стене казалась огромной, но всё же неподвижной вещью: поздним слоем, который можно исследовать, укрепить, отделить. Теперь она увидела, что слой продолжал работать. Каждое утро он заново подправлял людей и книги, пока открытое окно оставалось маленьким исключением.

В Зале Победы пахло воском и влажным льном. За ночь защитная доска над пробой не сдвинулась. Все четыре печати были целы. Рядом поставили два стола: на одном лежали вчерашние записи, на другом — предметы, которые свидетели согласились принести снова. Пряжка Войта находилась в миске с сухим песком. Возле неё — полевая тетрадь Милана, рисунок Таси, книга дворцовых расходов, кусок ремня мастерового и узкая белая тесьма, найденная его женой в сундуке.

Ядвига пришла без обычной свиты, только с двумя писцами. Арсений опоздал. Он вошёл с плоским футляром под мышкой; обе ладони были забинтованы, поэтому замок футляра открыл помощник. Внутри лежала не карта в привычном смысле, а три полупрозрачных листа тонкой кожи. На каждом были нанесены стены дворца и цветные линии.

— Карта связей, — сказал Арсений. — Как обещал. Но сначала ваши записи.

Печати на ящиках вскрыли по очереди. Первый лист принадлежал Сольду. Вчера он написал: «Два человека держат свиток, печать одна». Сегодня строка выглядела иначе: «Победитель принимает подчинение, знак княгини один».

Сольд долго смотрел на собственный почерк.

— Я так и видел.

— Вы писали предметы, — напомнила Лидия. — Без толкования.

— Значит, переписчик заменил лист.

Писец побледнел и показал оборот. Там стояли отпечаток большого пальца Сольда и вчерашняя клякса в форме крючка. Лист не меняли.

Запись Гарна тоже стала увереннее и проще: вместо двух групп, несущих неясный груз, теперь в ней были рубежские воины, выносящие добычу. У помощника Арсения меч, которого он будто бы видел, превратился в опущенное знамя. Даже лист Милана изменился. В нём сохранились две стороны и мост, но пропало слово «равные», а обмен пленными стал выдачей ладожских заложников.

Только рисунок Таси не поддался целиком. Две печати остались на месте, хотя одна побледнела. Красный и белый плащи всё ещё имели одинаковый рост. Надпись превратилась в россыпь бессмысленных чёрточек.

— Почему рисунок держится? — спросила Ядвига.

— Может быть, потому что я не писала, что это значит, — ответила Тася. — Рука повторяла линии.

— Слова тоже линии, — возразил писец.

— Не для вас. Вы пишете их уже со смыслом.

Лидия достала угольный оттиск из тетради и положила рядом. Сходство было слишком явным, чтобы отмахнуться: вещество сохраняло движение, а признанный рассказ захватывал значение. Она попросила у писцов чистые листы.

— Проведём пробу. На одном каждый запишет, что помнит. На втором скопирует только форму двух печатей с рисунка Таси. Не называйте их печатями. Просто окружности, хвосты, пятна. Третий лист положим на тетрадь и снимем нажим углём. Все листы разделим и спрячем в разных местах.

— Ещё один опыт с узлом? — спросила Ядвига.

— Без открытия прохода. Нам нужно понять, чему сопротивляется вещь.

Арсений разложил кожаные карты.

— Сопротивляется не вещь. Сопротивляется действие, которое успело оставить форму до признания. Стена меняет рассказ через верхний слой. Но ей трудно изменить порез на коже, вытертую ступень или привычку руки.

— Вы знали это вчера?

— Знал частично.

— Достаточно, чтобы предупредить.

— Если бы я перечислял всё, что может удержать старое, половина княжества хранила бы запрещённые следы.

— Значит, вы не только охраняете проходы. Вы помогаете слою стирать доказательства.

В зале стало тихо. Ядвига повернула голову к Арсению, но тот смотрел только на Лидию.

— Я не наносил победную сцену, — произнёс он. — И не застал первого признания. Я поддерживаю то, что не даёт сразу открыться десяткам переходов.

— Удобное различие.

— Не удобное. Необходимое.

Сольд ударил ладонью по столу.

— Стена сохнет. Хотите судить хранителя — судите после. Сейчас либо возвращаем снятый пласт, либо укрепляем края.

Он был прав, и это раздражало сильнее всего. Лидия подошла к пробе. Воск на печатях не треснул. На нижней кромке доски выступила капля влаги. Она коснулась её бумажным жгутиком: вода была чистой, без голубого отблеска.

— Сначала осмотрим край, — решила она. — Без материальных следов рядом. Пряжку унести за колонну. Тесьму тоже.

Мастеровой, которого звали Неждан, ждал в боковом проходе. Услышав распоряжение, он неожиданно прижал миску с пряжкой к груди.

— Это моё.

— Никто не отнимает, — сказал Гарн. — Отнесём на десять шагов.

— Вчера вы уже бросили её в песок.

Неждан говорил зло, но пальцы его делали другое. Они вынули пряжку из миски, протёрли углы рукавом, продели ремень в скобу и сложили свободный конец особой петлёй. Движения были быстрыми, точными, совершенно не похожими на неловкость человека, впервые увидевшего старую застёжку.

Милан замер.

— Откуда знаешь эту петлю?

— Всякий знает.

Гарн снял собственный ремень и протянул ему.

— Завяжи.

Неждан попытался повторить. Ремень Гарна был уже, пряжка обычная, с одним язычком. Пальцы дважды пошли неверно. Неждан рассердился и бросил ремень.

— Эта застёжка другая.

— Потому что дедова? — спросила Тася.

— Отец научил.

— А его кто?

Неждан открыл рот. Лицо его стало пустым. Он не помнил Войта, погибшего под Белым бродом, достаточно живым, чтобы тот учил сына завязывать ремень. Но тело сохранило урок, переданный через два поколения.

Лидия попросила повторить движение медленно. Тася рисовала не пряжку, а положения пальцев: большой прижимает край, средний подхватывает петлю снизу, мизинец удерживает натяжение. На третьем повторе Неждан сам заметил, что после затяжки белая тесьма легла поперёк ремня.

— Зачем она?

— Чтобы не натирало, — ответил он сразу. Потом нахмурился. — Не знаю.

Милан достал свою старую полевую выписку. Возле восточного моста он когда-то зарисовал каменного человека с двумя светлыми полосами на рукавах. Вчера Неждан вспомнил такие полосы на одежде бабки. Сегодня отрицал. Но, складывая ремень, он сам поместил белую тесьму точно там, где она закрывала бы край грубой кожи.

— Не праздничное, — сказал Милан. — Рабочая обмотка. Так носили по ту сторону моста.

Неждан посмотрел на свои руки с испугом.

— Я рубежанин.

— Ты Неждан, — ответила Лидия. — Руки не делают тебя врагом.

— Если они помнят чужое, то чьи они?

Она едва не сказала, что понимает. У неё самой были руки Коры: тоньше прежних, с другими мозолями, умеющие на ощупь находить местные инструменты. Но внутри этих рук жила её собственная память о мастерской, резком свете лампы и запахе растворителя. Ответа, где заканчивалось одно тело и начиналась другая жизнь, у неё не было.

— Твои, — сказала она наконец. — Просто они знают больше, чем тебе разрешили помнить.

Арсений велел помощнику унести пряжку и тесьму в дальний конец зала. Неждан пошёл следом добровольно, не выпуская ремня. Перед колонной он свернул вправо, хотя Гарн указал налево.

— Почему туда? — окликнул Милан.

— К лестнице.

— Там стена.

За колонной действительно была гладкая побелка. Неждан остановился перед ней в двух шагах и растерянно оглянулся.

Сольд нахмурился.

— До перестройки здесь ходили в северную кладовую. Проём заложили лет пятнадцать назад.

— Двадцать два, — поправил Арсений.

— Нет. Я тогда уже работал во дворце. После победы тут ещё стояла дверь.

Ядвига резко посмотрела на старшего мастера.

— По дворцовым книгам северное крыло не перестраивали сорок лет.

Сольд провёл ладонью по побелке. Потом шагнул назад, взял деревянный молоток и простучал стену. В середине звук оказался пустым.

— Проём есть, — сказал он. — Кирпичная закладка тонкая.

— Вы помните работы?

— Помню, что сам принимал известь. — Сольд закрыл глаза. — Нет. Помню руки в извести. Возил ли я её сюда или на кухонную стену, не скажу.

Ядвига приказала принести книгу дворцовых расходов. Писец нашёл год победы. На страницах значились ремонт конюшен, новая кровля оружейной и роспись Зала. Северной кладовой не было. Тогда Сольд потребовал лист на просвет. У корешка обнаружилась узкая полоса, где бумага была толще.

Лидия смочила край чистой водой и приложила промокательную бумагу. На ней проступила бледная сетка. Не буквы — только рельеф от прежних строк, соскобленных перед тем, как страницу заполнили заново.

— Не стена изменила книгу сегодня, — сказала она. — Эту страницу чистили ножом много лет назад.

Арсений покачал головой.

— Вчера ты бы увидела гладкий лист. Открытая проба усилила старый след настолько, что рука и глаз снова его находят.

— След был физически всегда.

— Да. Но никто не мог признать, что видит его.

Это было хуже исчезающих чернил. Ложь не обязательно двигала вещи. Иногда она двигала внимание, заставляя человека проходить мимо царапины, двери, знакомого поворота. Факты оставались на месте и всё же не становились знанием.

Лидия посмотрела на верхнюю роспись. Победители на ней занимали всю стену, яркие, крупные, легко читаемые. Под ними прятались не только другие изображения. Под ними лежали движения, дороги и родство, которым люди перестали давать имена.

Защитную доску снимали четверо. Лидия заранее записала каждое действие и заставила всех снять металлические украшения. Неждан остался за колонной с Гарном. Арсений держал рамку закрытой в футляре. Без неё голубой свет не появился.