Топить в огне бушующем печали. Том 3

Шэн Линъюань уже открыл было рот, но не издал ни звука: вместо этого он грубо сжал ткань на коленях, заставив себя проглотить все слова.

Он просто не мог.

Усмехнувшись над самим собой, Шэн Линъюань спокойно закрыл глаза, приняв позу монаха, погрузившегося в созерцание.

Стоя на коленях посреди палатки, Сюань Цзи ждал приговора, не зная, что вообще хочет услышать. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем из-за перегородки раздался сдержанный, исполненный благородства голос:

– В этом мире давно нет господ. А оказавшись в чужой стране, нужно следовать ее обычаям, так что все эти устаревшие церемонии ни к чему.

Сюань Цзи обдало морозом: показная вежливость Шэн Линъюаня задала тон дальнейшему разговору. «Обойдемся без поклонов, поднимись» – его снисходительность лишь подтверждала, что они остаются государем и слугой.

Его величество не дал ему опомниться:

– К тому же в детстве ты вел себя со мной так, словно не признавал ни закона, ни веления Неба. Почему же, повзрослев, ты держишься столь отчужденно? Ты винишь меня… за то, что я не смог тогда о тебе позаботиться?

– Нет, – машинально ответил Сюань Цзи.

Поблизости раздался слабый вздох – тише падающего снега:

– Тогда не рань мою душу, Сяо Цзи.

Сюань Цзи наконец понял, что означает фраза «словом можно убить». Внутри у него все сжалось, и на мгновение он утратил дар речи.

Шэн Линъюань, будто специально все рассчитав, вновь замолчал, давая Сюань Цзи время успокоиться. Только когда тот с трудом перетерпел нахлынувшую волной боль – его словно ножом в грудь ударили, – его величество, улучив момент, продолжил:

– По-видимому, Вэй Юнь многое от меня скрывал. Как долго ты оставался рядом со мной?

– Я был там… вплоть до кануна Нового года, в шестой год под девизом правления «Цичжэн».

Веки Шэн Линъюаня чуть дрогнули. Именно в ту памятную ночь Алая Бездна была запечатана костями Чжу-Цюэ. Выходит, он сделался Хранителем пламени неслучайно.

– Ты тайком виделся с Дань Ли?

Прошлое Сюань Ци казалось запутанным клубком из десяти тысяч нитей, в котором была смешана сотня самых разных чувств, так что он просто не знал, с чего начать. Вопреки ожиданиям, Шэн Линъюань вытягивал из него один ответ за другим, и вскоре невесть как ему удалось выведать все от начала и до конца.

Сердце Сюань Цзи начало медленно погружаться на дно.

Если, встретив кого-то после долгой разлуки, вы чувствуете себя легко и непринужденно и беседа течет рекой, вряд ли все дело в том, что вы «родственные души», что понимают друг друга с полуслова. Вероятнее всего, ваш собеседник – знаток риторических приемов и набросал сценарий разговора заранее.

Шэн Линъюань вовсе не казался безучастным – напротив, не скупился на воспоминания о старой дружбе, даже перешел – случайно или намеренно – на древний язык, а паузы и вздохи, перемежавшие его речь, заставляли собеседника утрачивать самообладание. В ту тихую зимнюю ночь, когда с обсуждением наконец было покончено, бурные переживания, теснившие грудь Сюань Цзи, неожиданно рассеялись. Разум наконец вернулся к нему, и он вскоре заметил, что каждая пауза, сделанная Шэн Линъюанем, вовсе не была случайной, словно стрела, пущенная без мишени, а совпадала с ритмом его дыхания и сердцебиения. Четко и размеренно, никакого беспорядка. Неужто старый демон освоил ораторское искусство?

Вены на тыльной стороне рук Сюань Цзи вдруг вздулись. Он чувствовал себя кретином: вжившись в роль, он так страстно ее отыгрывал, что не заметил, как зрители достали попкорн и буклетики с описанием фильма.

Ему было стыдно. Очень стыдно.

Понизив голос, Сюань Цзи с трудом выровнял тон:

– Сердце вашего величества и кровь Чжу-Цюэ спрятаны во мне. Они… совершенно невредимы. Капля крови Чжу-Цюэ мягко совершенствовала ваше тело и душу многие годы. Мне не известно, почему вы, вернувшись в людской мир, не забрали ее сразу. Если…

Если вернуть тебе сердце, станешь ли ты хоть немного человечнее?

Шэн Линъюань подумал, что человеческое сердце и кровь Чжу-Цюэ все же не чаша воды – в тело просто так не впитаются. Когда-то он своими руками выбросил и то, и другое. Он желал от них избавиться, а демон внутри жаждал этого еще сильнее. И все же император догадался, что хотел сказать Сюань Цзи. Пальцы Шэн Линъюаня, ритмично постукивающие по коленям, вдруг застыли, и он мрачно вздохнул: «Сяо Цзи уже не тот беспечный юнец, которого я знал. Он вырос, стал сообразительным… и ранимым. Я слишком сильно на него давлю».

Шэн Линъюань хотел сохранять дистанцию, дабы ненароком не ранить Сюань Цзи, и потому его величество, стремясь избежать неловкости, сменил тему:

– После смерти принца Нина, я взял на воспитание его сына, рожденного от шаманки, и сделал его наследником.

– Знаю, я его видел, – машинально ответил Сюань Цзи. – Император Вэнь правил тридцать шесть лет, отдавая все силы на благо страны. Восемнадцатый год его правления, когда я покинул Алую Бездну, ознаменовал начало эпохи мира и процветания…

– Детское имя наследника – Тун-эр, – перебил Шэн Линъюань.

Сюань Цзи обомлел.

– Ты рос у меня на глазах, но мне так и не довелось узреть твое истинное тело. Множество раз я представлял, каким ты стал, и хотел, чтобы наследный принц походил на тебя, – едва слышно, глухим низким голосом заговорил Шэн Линъюань. – Сызмальства я был одинок, кроме тебя, мне было не с кем поговорить… Ты был для меня как брат.

Сюань Цзи еще даже не переварил сказанное, как вдруг его назвали «братом».

– Пусть и говорят, что человеческое сердце зыбко, как вода, я… – Шэн Линъюань усмехнулся. – Как бы я не относился к другим, но мое мнение о тебе нисколько не изменилось.

Это его «нисколько» прозвучало как нельзя кстати, и смысл сказанного был очевиден: «Это у людских чувств есть срок годности, а мое безразличие вечно. Да и будем честны, наши отношения не успели испортиться просто потому, что ты рано умер».

Его слова были откровенны и жестоки в своей правдивости, так что Сюань Цзи даже не знал, как ему следовало на них реагировать.

– Сяо Цзи, не бойся, я не причиню тебе зла, – тихо продолжил Шэн Линъюань. – Пусть ты вернулся и не по собственному желанию, но я очень рад встретить в мире людей старого друга.

В его голосе не было и тени притворства. Сюань Цзи даже смог уловить мягкую улыбку в его интонации. Шэн Линъюань безжалостно оттолкнул его, но вовремя подхватил, не дав рухнуть на землю. Однако, вручив товарищу утешительный приз, его величество продолжал держаться на расстоянии. Иными словами, для этого бессердечного социопата Сюнь Цзи так и остался всего лишь забавой.

Таз ледяной воды, окативший Сюань Цзи, не просто остудил жар в его груди – у него даже на скорбь сил не осталось. Смущение, прежде сжимавшее его горло, скатилось вниз по трахее, едва не задушив икотой.

Вдруг неподалеку раздался шорох. Легкий, едва уловимый – такой могла издать только деревянная кукла Чжичунь. Следом послышалась медленная тяжелая поступь. У идущего, похоже, была травмирована нога: каждый шаг давался ему с большим трудом. Это определенно был Янь Цюшань.

Несмотря на то, что внутри Сюань Цзи все будто перевернулось, чувство общественного долга в нем еще было живо. Опешив лишь на мгновение, он включил свет, как бы сообщая людям снаружи, что в палатке не спят и есть кому их услышать.

Однако его благородные намерения себя не оправдали: двое оперативников на это даже бровью не повели.

– Я не собираюсь убегать, – голос Чжичуня смешивался с шумом ветра и снегопада. – Что толку в побеге, если я только сделаю тебе хуже? В палатке слишком тоскливо, вот я и вышел проветриться.

Не обремененный уязвимостями человеческой плоти, Чжичунь не страшился ни снежной бури, ни проблем с кожей из-за бессонницы. Он провел в палатке Чжан Чжао полночи, но так и не смог заснуть. Молодые люди спят много, так что Чжан отрубился сразу, как только улегся, да еще и захрапел, словно многолитражный мотоцикл. У Чжичуня и так на душе кошки скребли, так что от этого «тарахтения» его деревянное тело едва не покрылось новыми годовыми кольцами. Когда снегопад немного стих, он тут же отправился на прогулку.

Кто ж знал, что Янь Цюшань по соседству то ли тоже бодрствовал, то ли просыпался от малейшего шороха. Стоило кукле покинуть палатку, как оперативник бросился за ней.

Чжичунь, заметив его бледное осунувшееся лицо, совсем пал духом.

Командир Янь был из тех людей, кто привык скрывать свою боль. Если гости могли застать его в расстроенных чувствах, он устраивал генеральную уборку, чтобы никто не видел, как ему плохо. Но когда же он стал настолько несчастным?

Янь Цюшань проигнорировал деревянную куклу, даже не посмотрел в ее сторону. Прикрыв сигарету от ветра, он закурил с невозмутимым видом конвоира, у которого нет других обязанностей, кроме как тщательно присматривать за арестованным.

Посреди пурги сигарета то разгоралась, то затухала, а изможденный человек и деревянная кукла продолжали безмолвно стоять друг против друга.

Но ведь… истинное тело Чжичуня находилось рядом с Янь Цюшанем.

Сжав сигарету пальцами, мужчина прищурился. Белые хлопья, коснувшись бровей Янь Цюшаня, рассыпа́лись крошечными шестиугольными снежинками, оседающими на его ресницах. Чжичунь заметил, что рука, державшая сигарету, была испещрена рубцами и мозолями, а на самом уязвимом участке шеи красовался круглый шрам. Командир Янь настолько исхудал, что черты его лица стали неузнаваемыми. Чжичунь молча дотронулся до его плеча.

И лишь он, Небо и Земля знали об этом прикосновении. Янь Цюшань совершенно ничего не почувствовал – лишь бесцельно уставился вдаль. Вдруг он моргнул, остатки снежинок спорхнули с его ресниц и, прихватив с собой табачный пепел, беззвучно прошли сквозь тело Чжичуня.

Не снимая руки с его плеча, дух прикрыл глаза и позволил кукле заговорить:

– Я думал вернуться и все с тобой обсудить, но, раз никто из нас не спит, можем сделать это сейчас. Строго говоря, наше соглашение основывалось на мече. Меч разбит, так что и договор наш расторгнут. Я вернусь в Бюро, чтобы понести наказание. За ущерб, который причинил… за то отравление и за Темное жертвоприношение. Я призна́ю свою вину – да что там, я готов даже отдаться Бюро в рабство и терпеть столько времени, сколько потребуется. Это мое и только мое дело.

Затянувшись дымом, Янь Цюшань долго держал его в себе, не выдыхая, будто в ожидании дальнейших слов.

И Чжичунь продолжил:

– А остальное… забудь.

Янь Цюшань наконец выдохнул: белый дым вырвался изо рта вместе с паром. Три года его попыток научиться говорить «с человеком – по-человечески, а со зверем – по-звериному» пошли прахом за одну ночь. Теперь он вернулся в прежнее состояние, в котором из него и тремя пинками ничего было не вытянуть.

– Ага, ладно, – бросил он.

Глаза Чжичуня вдруг покраснели. А кукла, подняв свою безразличную мордашку, сказала:

– Здесь слишком холодно, а тебе нездоровится, так что возвращайся в палатку и отдохни. За три года ты натерпелся из-за меня, поэтому, если в будущем тебе что-то понадобится, я…

– Это моя работа. Бюро мне все компенсирует. Так что ты мне ничего не должен, – резко перебил Янь Цюшань. – Просто верни кое-что, и сочтемся.

– Что?

– Осколки, которые ты унес с минус шестидесятого этажа. Все до единого. – Потушив сигарету пальцами, мужчина зарыл ее в снег. Его рука, проскользнув сквозь истинное тело Чжичуня, потянулась к кукле. – Меч мой, а значит, и осколки его – мои. Верни их – и мы квиты.

– Зачем они тебе? – спросил Чжичунь. – Перековка оружия – это темное искусство, к тому же оно было утрачено несколько тысяч лет назад. А еще оно требует…

– Верни мне их, – перебил его Янь Цюшань. – Не ты ли только что сказал обо всем забыть? Не твое дело, для чего они мне.

На мгновение Чжичунь лишился дара речи, но затем, смягчив тон, продолжил:

– Дружище Янь, мы можем нормально поговорить? Сам подумай: как бы ты ни пытался обойти законы Неба, все равно ничего не получится. Чтобы восстановить меч, нужно пожертвовать кем-то, в чьих жилах течет кровь гаошань. Неужели ты хочешь, чтобы я вечно жил с этим бременем?

Руки Сюань Цзи, регулировавшие освещение в палатке, вдруг застыли: он вспомнил, как много лет тому назад они с Вэй Юнем обменивались растерянными взглядами, стоя у кузнечного горна.

Чжичунь снова вздохнул:

– Ты человек, а я… я всего лишь меч, орудие убийства… оружие, которое приносит несчастья. Мы с тобой были связаны долгие годы, было и плохое, и хорошее, но все это принесло больше страданий, чем радостей… Я… я все же не должен был звать тебя…

Шэн Линъюань медленно поднял веки.

В глазах Янь Цюшаня вдруг полыхнул гнев, бледное лицо залилось краской, и он вновь, с тем же напором, перебил Чжичуня:

– Верни мне осколки!

– Дружище Янь, послушай…

– Иначе я отыщу их сам. В любом случае один у меня уже есть, – холодно заявил Янь Цюшань, крепко прижав железный обломок к груди. – Я все еще принадлежу к линии металлов. Если сотрешь их в порошок – я соберу меч заново по крупицам. Переплавишь в сталь – я вырежу клинок из нее. Буду искать десять лет, двадцать – сколько понадобится. Не хватит и века – значит, я просто умру на полпути!

– Янь Цюшань! – нетерпеливо вскрикнул Чжичунь.

Человек стойкий и непреклонный – хороший товарищ и надежный соратник, но разозли такого упрямца – он в ярости и родных не призна́ет.

Будь у Чжичуня человеческое тело, у него бы подскочило давление от обиды. «Ты… Ты… Ты…» – на языке так и крутилось крепкое словцо, однако в самый ответственный момент вся известная ему брань улетучилась из головы. Он хотел сказать что-то вроде «До смерти меня довести хочешь?!», но потом вспомнил, что он и так неживой, и умереть второй раз у него вряд ли бы вышло. Да и мог ли он хоть кому-то угрожать, будучи лишь куклой и чувствуя на сердце тяжкую вину? Но раз уж эту деревяшку можно использовать, он должен искупить содеянное даже в таком теле. В сознании Чжичуня кукла давно стала «общественной собственностью».

Деревянные конечности беспорядочно застучали – загнанный в угол, он начал дрожать от страха. Встретившись с промерзлым взглядом Янь Цюшаня, Чжичунь тут же закрыл рот и осел наземь.

Лицо куклы до боли напоминало командиру Яню черты настоящего Чжичуня. Он уже собирался уйти, но стоило ему отвернуться, как вдруг послышался слабый голос, который звучал у него в ушах даже на смертном одре:

– Дружище Янь… я причинил тебе боль, и теперь ты мне мстишь?

Янь Цюшань вздрогнул, а его наполовину поднятая нога так и застыла в воздухе.

– Ты выиграл… выиграл, ясно? Я… мне правда больно… я возмещу тебе все страдания, которые ты пережил! – бормотал Чжичунь. – Мне вообще не стоило приближаться к миру людей, не стоило тревожить тебя…

– Замолчи!

Янь Цюшань широким шагом направился к кукле и поднял ее с засыпанной снегом земли. Его всегда прямые крепкие плечи ссутулились, обрушились, словно горы и холмы, а в уголках глаз собралась влага.

Может быть, это были просто растаявшие снежинки.

Войдя во врата моей тоски, постигнешь разлуки боль.

Знай я, сколь тяжко терять друзей, – без них обошелся б вовек.

Человек и кукла удалились. Прошло еще, должно быть, немало времени. Дозорные уже начали выбиваться из сил. Снегопад прекратился, тучи рассеялись, а луна исчезла. На небе осталась одинокая предрассветная звезда, что охраняет небесное полотно в тот самый час, когда ночь еще не закончилась, а день не наступил.

– Ваше величество, – не сдержавшись, заговорил Сюань Цзи, – тогда… я хотел вам кое-что сказать напоследок, но не успел. Хотите ли вы выслушать меня сейчас?

Шэн Линъюань молчал: не иначе, заснул.

– Линъюань, я… – когда меч Демона Небес был разбит Вэй Юем, прощальные слова остались невысказанными. Три тысячи лет они ждали своего часа.

Сюань Цзи не услышал от императора ответа, но ему было уже все равно.

– Я не знал ни забот, ни печалей, – продолжил он, будто разговаривая с самим собой. Родинка у уголка глаза приподнялась, а клановый знак между бровями покраснел, словно от проклятия. – Я не могу представить себе лучшей жизни, ваше величество.

Шэн Линъюань вздрогнул. Его плоть и кости, закаленные лавой, вдруг стали ослабевать и истончаться, да так, что даже легчайшее перышко могло бы их раскрошить. И в этот момент он подумал о том, как это здорово – не иметь сердца.

Сюань Цзи, казалось, ждал целую вечность, прежде чем услышал:

– Угу, спасибо тебе.

Больше никто из них не подал ни звука. Вот так просто они поставили точку – счастливый финал своей давно прерванной истории.

«Вот и все, – подумал Шэн Линъюань в запоздалых лучах утреннего солнца. – Наставник, никто из нас не выиграл».

Всю жизнь они с Дань Ли были друг для друга опорой, сражаясь бок о бок. И даже спустя три тысячи лет понимали друг друга без слов.

Когда Сюань Цзи изложил все от начала до конца, его величеству многое стало ясно.

В тот день, когда он прыгнул в Чиюань, по удачному стечению обстоятельств в Бездне соединилось все необходимое для перековки меча Демона Небес: «кости», «кровь», «меч» и «умерщвление живого». Поэтому Сюань Цзи и смог обрести новое тело – с этим, пожалуй, все было понятно. Но вот чего Шэн Линъюань никак не мог в толк взять, так это как Сюань Цзи оказался связан с печатью Алой Бездны.

Тело духа меча состояло из одного металла – кости и кровь служили лишь инструментами для проведения ритуала: после принесения в жертву кузнечному горну они оставались неизменны, но от них больше не было никакого проку. Однако кости Чжу-Цюэ, запечатавшие Алую Бездну, после переплавки вдруг стали частью Сюань Цзи, наделив своим пламенем, способным усмирять демонов, да еще и связав его судьбу с Чиюань.

Перековка меча явно не могла послужить этому причиной. Вероятно, дело было в таинственном заклинании Дань Ли.

Конечно, тот и не помышлял об убийстве духа.

На самом деле, когда из-за заговора оружие Шэн Линъюаня оказалось сломано, император был застигнут врасплох: он и подумать не мог, что Дань Ли нанесет удар по мечу Демона Небес.

В конце концов, Дань Ли явился на свет из статуи Чжу-Цюэ, а Сяо Цзи считался их последним духом, так что эти двое выступали в роли наставника и ученика. По правде, Шэн Линъюань всегда чувствовал, что Дань Ли благоволил духу меча куда больше, чем ему.

Даже если императорский наставник давно знал секрет меча Демона Небес, для чего он сначала спланировал уничтожение оружия, а затем помешал Вэй Юню раскрыть всю правду? Вэй Юнь опасался, что после его смерти люди не потерпят гаошань, но Дань Ли об этом и не думал: старик боялся лишь того, что демон не умрет окончательно.

Более того, Дань Ли оставил Искусство Нирваны.

Сюань Цзи всегда учился поверхностно, не углубляясь в суть вещей: его волновало лишь применение знаний на практике, а история происхождения каких-либо заклинаний его мало интересовала. Поэтому он и доныне думал, что это Искусство Нирваны – всего лишь мелкий трюк вроде полой куклы, которому может обучиться каждый.

Искусство Нирваны было тайной магией Чжу-Цюэ. В древних писаниях Камень Нирваны называли «орудием жизни и смерти». В соответствии с Небесными законами он относился как минимум к категории вещей, связанных с «общностью судьбы и равноценным обменом», а значит, его сотворение было сродни перековке оружия. Именно поэтому все камни, которые создавал Сюань Цзи, получались хрупкими: ведь он сам был тем, «кому даровали жизнь», все еще оставаясь духом меча. Так что в теории прибегать к этому искусству он не имел права, и то, что у него с таким трудом получалось, было не более чем подделкой.

Сюань Цзи хватался за все подряд, ни в чем не достигнув мастерства, – однако и Дань Ли не мог недооценивать силу Искусства Нирваны.

Если только старик не снял штаны, чтобы пустить ветры, припрятав в рукаве такое умение на потеху Хранителям пламени и растратив кости Чжу-Цюэ, то, вполне возможно, Дань Ли и сам не ожидал, что после высвобождения Сюань Цзи по случайному стечению обстоятельств тот вновь станет духом меча.

Согласно первоначальному плану Дань Ли, Сюань Цзи – последний Небесный дух Чжу-Цюэ – мог стать ключом к возрождению всего клана.

Когда весь род Чжу-Цюэ был истреблен, осталось одно единственное яйцо Небесного духа, содержащее лишь белок, – без всякой духовной сущности. Его нельзя было высидеть как обычного птенца, и Дань Ли пришлось идти окольным путем – понизить «ранг» духа. Используя ритуал Демона Небес, он создал из него оружие и даровал ему жизнь, наделив разумом. Старик планировал дождаться, пока дух подрастет, а затем, разбив меч, сделать так, чтобы тот занял место во главе печати Чжу-Цюэ, став Хранителем пламени.

Таким образом, пусть Сюань Цзи и не был полноценным Чжу-Цюэ, однако он сделался фактическим хранителем Алой Бездны, унаследовав их полномочия.

В древние времена ходила легенда, будто Чжу-Цюэ была рождена в недрах Чиюань и что и божества, и демоны имели общее происхождение. Но позже люди вознесли Чжу-Цюэ так высоко, что подобные заявления стали звучать кощунственно, и это поверье перестало передаваться из уст в уста. Этот секрет поведал им Дань Ли.

Сюань Цзи полагал, что его предназначение – хранить в себе сердце Шэн Линъюаня, но старик использовал его, чтобы удержать в этом мире последнюю каплю крови Чжу-Цюэ. Когда «живая половина Чиюань» вернется в пламя настоящей Алой Бездны, та наконец обретет свою целостность. И тогда «божественная кровь», «демоническое начало» и «душа Чжу-Цюэ» сольются воедино, как было во времена сотворения мира, и Чиюань породит новое божество-покровителя.

К тому моменту Камень Нирваны сотрет все прошлые и настоящие жизни, Сюань Цзи не вспомнит ничего, кроме своего имени, а клан Чжу-Цюэ восстанет из пепла.

План наставника… был продуман до мелочей.

Шэн Линъюань вздохнул, и вдруг в его памяти всплыло воспоминание о партии в вэйци, которую они с Дань Ли так и не закончили. Это было в год его отъезда из Дунчуаня.

В те времена он был совсем юн, а еще невообразимо наивен и глуп. Принц сидел за доской напротив Дань Ли и, переставляя фигуры, внимал рассказу наставника о церемонии восшествия на престол. Он толком не слушал, о чем говорил Дань Ли, да и играл как попало: спина его затекла от напряжения, поясница ныла. Заметив, что Шэн Линъюань не в духе, старик, отбросив фигуру в сторону, тепло спросил:

– Ваше высочество, вас что-то беспокоит?

Принц вздохнул с облегчением.

– Наконец-то он ушел… – шепотом проговорил он. – Ой, наставник, вы что-то сказали?

Взяв чайничек, Дань Ли налил ему полчашки чистой воды.

– Отчего у вас душа неспокойна? – спросил он.

– Все в порядке, – буркнул Шэн Линъюань и, опустив голову, неловко отпил воды, избегая всевидящего взора наставника. – Это Сяо Цзи… Тун. Мне больше не нужно делиться с ним зрением, он и сам может видеть что хочет… Эх! Может, для него все в новинку, но он с меня глаз не сводит, я пока к этому не привык.

– Только в привычке дело?

Шэн Линъюань ничего не ответил. Дух меча закрыл от него свои мысли, и юноша не знал, о чем думал Тун. Однако принц всюду чувствовал его неотступный взгляд, отчего сидел словно на подстилке из гвоздей. Но сейчас дух меча сбежал, утомленный нудными речами Дань Ли: Шэн Линъюань почувствовал, как тот вылетел в окно. Снаружи раскинулись необъятные просторы, к тому же стояла теплая ранняя осень. Завораживающий пейзаж, который видел Тун, попал прямо в сердце принца, отчего тот невольно погрузился в размышления.

– Ваше величество, Тун – дух меча, – вздохнул Дань Ли.

Придя в себя, Шэн Линъюань вдруг понял, что уголки его губ приподнялись в улыбке. Он торопливо принял серьезный вид и уже собирался что-то сказать, как вдруг из окна донесся порыв воздуха. Это был Тун, который вышел поиграть, но теперь, вытянув шею, заглядывал внутрь, недоумевая, почему принц закрыл для него свой слух. Шэн Линъюань снова напрягся и намеренно не смотрел в сторону окна, хмуря брови и делая вид, будто размышляет о чем-то значительном.

Лишь когда Сяо Цзи начал забираться в окно и окликать его, он притворился, будто только что его заметил.

– Что опять случилось? – наигранно спросил Шэн Линъюань, подняв голову.

– Почему ты отрезал меня от своего слуха? – недовольно заворчал Сяо Цзи. – Ты что, кости мне с этим стариком перемываешь?

– Не ты ли сбежал, потому что мы тебе надоели? – приподняв бровь, с безразличным видом бросил юноша. – Я решил избавить тебя от лишнего шума, раз мы тебе мешаем, только и всего. Кому есть дело до сплетен о тебе! Устраиваешь тут склоку.

– Но я тоже хочу послушать! – буркнул дух меча.

– Будь по-твоему. Заходи и слушай, если хочешь. Только не отвлекай меня и не встревай в разговор. – После этих слов Шэн Линъюань, казалось, махнул рукой на Сяо Цзи и с деланным интересом повернулся к Дань Ли, чтобы обсудить с ним важные дела. Наставник, не выдав своего ученика, сменил тему, и двое ударились в пространные рассуждения, то и дело изрекая глубокомысленные суждения. Не прошло и пары минут, как Сяо Цзи сонно захлопал глазами: от скучного разговора у него завяли уши и голова разболелась.