Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории

Все эти стратегии устранения отражают центральную роль земли, которая является не просто компонентом поселенческого общества, но его основным условием. Никакие благие намерения или усовершенствованное расовое теоретизирование не могут изменить этот фундаментальный факт, если они не сопровождаются территориальной (ре)уступкой. Поэтому, пока сохраняются претензии на колониальную территорию, метрополия не может дистанцироваться от якобы несанкционированных действий захватчиков фронтирных земель. Логика устранения объединяет дипломатические тонкости международного права и дикарское насилие отрядов поселенцев в рамках единого проекта, затрагивающего как индивидов, так и национальные государства, как официальные, так и неофициальные структуры. Полагаю, именно это и привлекает Мозеса в данном подходе:

Требуя государственной защиты и проводя экстерминационную политику, европейцы на границе выражали логику процесса колонизации в ее наиболее чистом виде: движимые силами международного рынка, они захватывали земли аборигенов без компенсации и переговоров и лишали их источников пищи. Начиналась борьба за выживание, в которой, с точки зрения европейцев того времени, аборигены должны были быть покорены и, если необходимо, истреблены. Ведь если поселенцы не добьются своего и будут вынуждены покинуть землю, экономическая система рухнет, а вместе с ней и сам проект колонизации. В этих обстоятельствах структура или объективный подтекст процесса стали сознательно воплощаться в его агентах, и именно в этот момент мы можем наблюдать развитие специфического геноцидного намерения, удовлетворяющего определению ООН[362].

Этот отрывок отражает структурную сложность колониализма поселенцев. «Жажда государственной защиты» жителей приграничья не только предполагала общность, основанную на постоянно обновляемых дискурсивных элементах, таких как раса, нация, цивилизация и т. д., – между частной и официальной сферами. В большинстве случаев (Квинсленд был частичным исключением) она также предполагала глобальную цепь управления, связывающую отдаленные колониальные рубежи с Лондоном. За всем этим стоял двигатель международного рынка, который связывал австралийскую шерсть с мельницами Йоркшира и, в дополнение к этому, с хлопком, произведенным в различных колониальных условиях в Индии, Египте и рабовладельческих штатах глубокого Юга. Как сказал Коул Харрис в связи с лишением индейцев собственности в Британской Колумбии, «объедините заинтересованность капитала в беспрепятственном доступе к земле и заинтересованность поселенцев в земле как средстве к существованию, и основной импульс колониализма поселенцев окажется в фокусе»[363]. Промышленная революция, ошибочно представляемая в массовом сознании как автохтонный феномен метрополии, требовала колониальных земель и рабочей силы для производства сырья так же централизованно, как и метрополии – фабрик и промышленного пролетариата для его переработки, после чего колонии были необходимы как рынок сбыта.

В своей современной (то есть постколумбовой) форме поселенческо-колониальная логика устранения вписывается в структурную сложность глобальной системы, примиряя индивидуальные мотивы со всеобъемлющими императивами государственного управления и капиталистической экспансии. Однако это не единственный смысл, в котором я называю ее структурой, а не событием. Как уже говорилось, помимо сложности социальной формации, поселенческо-колониальный дискурс непрерывен во времени. В этом отношении я нахожу, что понимание Мозесом моего подхода слишком ограничено рамками фронтира. В этом есть ирония, поскольку он считает мою «структуралистскую схему» слишком статичной и неспособной объяснить исторические изменения, в частности, «как и почему система поселенческого колониализма радикализируется от ассимиляции к уничтожению»[364]. Я не хочу защищать свой подход просто ради защиты, но мне кажется, здесь затрагиваются важные вопросы о взаимосвязи поселенческого колониализма и геноцида.

Во-первых, я обнаруживаю неявную телеологию в предположении, что колониализм поселенцев будет радикально развиваться от ассимиляции к уничтожению, а не наоборот. Во-вторых, я считаю, что ассимиляция сама по себе является формой уничтожения. В-третьих, сведение элиминационного дискурса к фронтирному насилию ограничивает параллель между геноцидом и колониализмом поселенцев той колониально-поселенческой стратегией, в которой эта параллель проявляется наиболее прямолинейно. Это сдерживает – возможно, даже исключает – исследование взаимосвязи между геноцидом и другими стратегиями устранения, которые характерны для поселенческо-колониальных обществ. Поэтому, принося извинения за то, что «толкаю свой собственный курган», я считаю себя обязанным настаивать на том, чтобы в моем изложении была четко определена меняющаяся историческая модальность логики устранения как в Австралии, так и в США. В Австралии эта логика включает в себя перекрывающиеся исторические фазы, которые я называю конфронтацией, ограничением и ассимиляцией, причем последняя фаза продолжается и в настоящее время в виде обманчиво эмансипирующих положений законодательства о титуле коренного народа. В США поразительно похожий набор стратегий несколько осложняется еще более обманчивой конструкцией индейского суверенитета, предполагаемой такими мерами, как выделение земельных участков и регистрация племен[365]. Короче говоря, логика устранения относится не только к суммарному уничтожению коренного населения. Она также относится к структурной особенности колониально-поселенческого общества, которая исторически непрерывна. Именно в обоих вышеупомянутых смыслах – как сложная социальная формация и как непрерывная во времени – колонизация поселенцев является структурой, а не событием, и именно на этом основании я буду рассматривать ее связь с геноцидом[366].

Течение истории

Начнем с самого начала, с европейских государей, которые претендовали на территории нехристианских (или, в более поздних секуляризованных версиях, нецивилизованных) жителей остального мира: обоснования этих претензий черпались из спорной арены научных разногласий, вызванных европейскими завоеваниями в Америке и ошибочно называемых, в единственном числе, доктриной открытия[367]. Хотя основательное умаление прав туземцев было аксиомой открытия, этот дискурс был обращен в первую очередь к отношениям между европейскими государями, а не к отношениям между европейцами и туземцами[368]. Конкурирующие теоретические формулы были призваны сдержать бесконечные раунды развязывания войн.

В результате этого в колониях возникли претензии, к которым так склонны были прибегать европейские государи. Права, предоставляемые туземцам, как правило, отражали баланс между европейскими державами на том или ином театре колониальных поселений. Например, в Австралии, где британское владычество фактически не подвергалось никаким посягательствам со стороны других европейских держав, аборигенам не предоставлялось никаких прав на их территорию, а неформальные варианты темы terra nullius (несмотря на возражения Генри Рейнольдса) считались само собой разумеющимися в культуре поселенцев. В Северной Америке, напротив, договоры между индейцами и европейскими государствами основывались на суверенитете, который отражал способность индейцев создавать местные сети альянсов из числа соперничающих испанских, британских, французских, голландских, шведских и (на западе) российских присутствий[369].

Однако даже в тех случаях, когда суверенитет туземцев признавался, окончательное господство над территорией, о которой идет речь, считалось принадлежащим европейскому государю, от имени которого она была «открыта». При всем разнообразии теоретиков открытия неизменной темой остается четкое различие между правом владения, которое принадлежало только европейским суверенам, и правом туземцев на занятие территории, которое также выражалось в терминах владения или права пользования и давало туземцам право на прагматическое использование (понимаемое как охота и собирательство, а не как сельское хозяйство)[370] территории, которую открыли европейцы. Различие между европейским владычеством и туземным проживанием проливает свет как на единство колониального проекта поселенцев, так и на его обоснование ликвидации туземных обществ.

Став первым европейцем, посетившим и должным образом заявившим о своих правах на ту или иную территорию, первооткрыватель получал право от имени своего суверена и по отношению к другим европейцам, пришедшим после него, покупать землю у туземцев. Это право, известное как право преемственности (preemption), давало государству-открывателю (или, в случае с США, его преемникам) монополию на земельные сделки с туземцами, которые не могли отчуждать свои земли другим европейским государствам. На первый взгляд, это не представляло особой угрозы для людей, которые не хотели отчуждать свои земли кому бы то ни было. Действительно, эта видимость добровольности местных жителей дала возможность для некоторого ограниченного судебного великодушия в отношении суверенитета Индии[371]. На практике, однако, обратное не применялось. Преимущественное право на покупку закрепляло приоритет Европы, но не свободу выбора коренных народов. Как заметил Харви Розенталь по поводу распространения этой концепции на конституционную среду США, «американское право покупать всегда превалировало над индейским правом не продавать»[372]. Механизмы этого приоритета имеют решающее значение. Почему якобы суверенные нации, проживающие на территории, торжественно гарантированной им договорами, должны решить, что они готовы, в конце концов, отказаться от своих исконных земель? Чаще всего (и почти всегда, вплоть до войн с равнинными индейцами, которые начались только после Гражданской войны) тем, кто довел индейские народы до такого унижения, была не кавалерия США или какой-либо другой официальный инструмент, а нерегулярные, алчные захватчики, которые не собирались позволять формальностям федерального закона препятствовать их доступу к богатствам, доступным на индейской земле, под ней и на ней самой[373]. Если правительство и держалось в стороне от таких неблаговидных действий, оно, однако, никогда не было вдалеке. Посмотрите, например, на соучастие войск со штыками и «беззаконного сброда» в этом рассказе о событиях, непосредственно предшествовавших катастрофической «Тропе слез» восточных чероки, одного из многих сопоставимых по масштабам переселений 1830-х годов, когда индейцев с юго-востока вытесняли к западу от Миссисипи, чтобы освободить место для развития рабовладельческой плантаторской экономики на глубоком Юге.

Семьи, застигнутые за ужином, были напуганы блеском штыков в дверях и поднялись, чтобы их с ударами и проклятиями погнали по тропе, которая вела к острогу [где они содержались до самого переселения]. Мужчин хватали в поле или на дороге, женщин отрывали от их прялок, а детей – от игр. Во многих случаях, перебравшись через хребет, они видели свои дома в огне, подожженные беззаконным сбродом, который следовал по пятам за солдатами, чтобы грабить и мародерствовать. Эти разбойники так чутко улавливали запах, что в некоторых случаях уводили скот и прочее имущество индейцев до того, как солдаты успевали сменить направление движения. Те же люди систематически охотились на индейские могилы, чтобы добыть серебряные подвески и другие ценности, оставленные мертвым. Один доброволец из Джорджии, ставший впоследствии полковником Конфедерации, сказал: «Я участвовал в Гражданской войне и видел, как людей расстреливали и тысячами резали на куски, но выселение чероки было самым жестоким делом, которое я когда-либо знал»[374].

На основании одного только этого отрывка можно было бы написать целые библиотеки о структурной сложности поселенческого колониализма. Глобальное измерение ажиотажа по поводу местных земель отражается в том, что этот сброд, являясь экономическими иммигрантами, как правило, набирался из рядов безземельных европейцев. Скот и прочее поголовье не только сгонялись с земель чероки, но и переходили в частную собственность. После эвакуации земли краснокожих будут соединяться с трудом чернокожих для производства хлопка – белого золота глубокого Юга. При этом высшие эшелоны официального государственного аппарата органично сочетались с беспорядочным грабежом кочевой орды, которая могла быть беззаконной, а могла и не быть, но была категорически белой. Более того, в своей неразборчивой жажде любой ценности, которую можно было извлечь из земель чероки, эти расовые грабители могил вряд ли остановились бы на подвесках. Развивающаяся наука краниология, которая дала характерное для XVIII века обоснование претензиям на расовое превосходство, дающее право на чужие земли, сделала черепа чероки слишком ходовым товаром, чтобы его можно было не замечать[375]. В своей бесконечной многогранности, это печальное переселение не было чем-то исключительным – за ним стояла вся современность.

Убийственная деятельность фронтирного сброда не является чем-то отдельным от колониального государства или противоречащим ему, а представляет собой его основное средство экспансии. Эти действия происходят «за завесой фронтира, после чего, когда пыль оседает, противозаконные действия легитимизируются, а границы белых поселений расширяются. Характерно, что чиновники выражают сожаление по поводу беззакония этого процесса, одновременно смиряясь с его неизбежностью»[376]. В этом свете мы можем более четко понять прагматику доктрины открытия. Если понимать ее как утверждение права коренного населения, то различие между владением и занятием распадается на противоречия. Однако при процессуальном понимании как этапа формирования поселенческо-колониального государства (в частности, этапа, связывающего теорию и реализацию территориального приобретения) это различие слишком последовательно. Как уже отмечалось, доктрина преемственности предусматривала, что туземцы могли передать свое право на владение государю-открывателю и никому другому. Они не могли передать владение, потому что оно не принадлежало им; оно с момента открытия принадлежало европейскому суверену. Владение без завоевания представляет собой теоретическую (или «зачаточную») стадию территориального суверенитета[377]. По словам верховного судьи США Джона Маршалла, его необходимо «завершить владением»[378]. Это деликатно сформулированное «завершение» – именно то, чего добивался сброд в Нью-Эхоте в 1838 году. Другими словами, право владения не было утверждением прав туземцев. Скорее это было прагматичное признание смертельной паузы, которая должна была возникнуть между мнимым открытием, когда напыщенные мореплаватели провозгласили европейское владычество над целыми континентами вплоть до деревьев или пустынных пляжей, и практическим воплощением этого мнимого замысла в окончательном закреплении европейского поселения, формально завершившимся уничтожением права собственности туземцев. Поэтому неудивительно, что едва титул на исконные территории успел утвердиться в австралийском законодательстве, как судья Олни повторил формулу Маршалла, причем в версии Олни XXI века консумацией стало «течение истории», послужившее поводом для его нашумевшего решения по делу Yorta Yorta[379][380]. Как уже было замечено, логика устранения продолжается и в наши дни.

Таким образом, поселенческий колониализм – это всеохватывающий, ориентированный на землю проект, который координирует работу целого ряда учреждений, от центра метрополии до фронтирных лагерей, с целью уничтожения коренных обществ. Таким образом, его деятельность не зависит от наличия или отсутствия формальных государственных институтов или функционеров. Соответственно, чтобы перейти к вопросу о геноциде, необходимо отметить, что случаи и степень, в которых поселенческий колониализм приводит к геноциду, не зависят от наличия или отсутствия формального государственного аппарата. Непризнание этого факта может привести к печальным выводам. Например, Пол Бартроп сравнил массовое убийство курнаев (гуннаев) в Уорригал-Крик в 1843 году на территории современной Восточной Виктории (Австралия) с более известным массовым убийством шайенов в Сэнд-Крике (штат Колорадо) в 1864 году, заключив, что массовое убийство в Сэнд-Крике было равносильно геноциду, а в Уорригал-Крике – нет[381]. Это чрезвычайно серьезное заключение, поскольку оно равносильно утверждению, что в то время как потомки убитых шайенов должны иметь право на возмещение ущерба от геноцида, потомки убитых курнаев могут не иметь такого права. Таким образом, вызывает беспокойство тот факт, что Бартроп основывает свое заключение на неадекватном (и в любом случае вводящем в заблуждение) основании, что официальный аппарат государства был вовлечен в резню в Сэнд-Крик, но не в Курнаи. Нет никаких сомнений в причастности государства к резне на Сэнд-Крик, которую устроили Третьи колорадские добровольцы под командованием полковника Джона Чивингтона, получившего приказ от губернатора штата Джона Эванса. Однако, когда речь заходит об Уорригал-Крик, Бартроп опирается на тот факт, что на момент резни комиссар по земельным ресурсам короны еще не прибыл в этот район лично, поэтому закон и порядок (то есть порядок белого человека) «существовали только на словах»[382]. Вследствие этого, хотя геноцидное намерение уничтожить курнаи было несомненным, «если судить по убийственным стандартам поселенцев»:

их стандарты не могут быть применены, поскольку в стране существует высшая власть, которая запрещает их действия и работает (иногда решительно, иногда нет), чтобы свести на нет их поведение. Именно эта власть, колониальное правительство, должна оцениваться при предъявлении обвинения в геноциде, поскольку она была высшим юридическим арбитром добра и зла на всей территории страны. И нет никаких доказательств того, что правительство стремилось к уничтожению [курнаи][383].

Таким образом, правительство не присутствовало, но его закон действовал «по всей земле». Как этот закон вообще мог работать в тех обстоятельствах, которые изображает Бартроп, пусть даже «только на словах»? Причина, конечно же, в том, что тремя четвертями века ранее капитан Джеймс Кук утвердил господство над землями курнаи.

Бартроп хочет, чтобы этот аспект государства присутствовал на всей земле, но в то же время он хочет избежать последствий того, что это владение будет завершено течением истории, которую представляли его убийственные поселенцы. В итоге колониальное государство ретроспективно одобрило деятельность поселенцев, предоставив им существующие права собственности на земли курнаи, происхождение которых Бартроп не рассматривает.

Раса, колониализм и различия

Попытки, подобные попытке Бартропа, снять с себя ответственность за гибель коренного населения во внегосударственном вакууме, который тем не менее в итоге оказывается формально инкорпорированным в состав государства, по-видимому, послужили поводом для проведения Элисон Палмер различия между «геноцидами под руководством общества» и «геноцидами под руководством государства»[384]. Для поселенческого колониализма это понятное различие не является необходимым. Более того, хотя, как утверждает Зигмунт Бауман, темпы, масштабы и интенсивность некоторых форм современного геноцида требуют централизованных технологических, логистических и административных возможностей современного государства[385], это не означает, что поселенческо-колониальный дискурс должен рассматриваться как до- (или менее чем) современный. Напротив, как утверждал целый ряд мыслителей, включая, в частности, У. Э. Б. Дюбуа, Ханну Арендт и Эме Сезера, некоторые из основных черт современности были заложены в колониях[386].

Общеизвестно, что Холокост собрал воедино инструментальные, технологические и бюрократические составляющие западной современности. Соответственно, несмотря на историографическую энергию, которая уже была посвящена Холокосту, генеалогическое поле, доступное его историку, остается, по-видимому, неисчерпаемым. Так, недавно нам сообщили, что его исторические ингредиенты включали в себя гильотину и технику чикагских скотобоен[387]. Однако образ беспристрастного технократа-геноцидиста, который, безусловно, породил Холокост, далеко не вся история. Напротив, как утверждают Дитер Поль, Юрген Циммерер и другие, значительное число жертв нацистов, включая евреев и цыган (синти и ром), были убиты не в лагерях, а в безумных расстрелах, которые больше напоминали поведение испанцев XVI века в Америке, чем фордизм, в то время как миллионы мирных славян и советских солдат были просто заморены голодом в обстоятельствах, которые вполне могли бы затронуть бенгальцев конца XVIII века или ирландцев середины XIX века[388]. Это не означает, что Холокост можно разделить, скажем, на современные и атавистические элементы. Речь идет о том, чтобы подчеркнуть современность колониализма.

Я уже указывал на то, что колониализм занимает центральное место в глобальном индустриальном порядке. Это означает, что экспроприированный абориген, порабощенный афроамериканец или подневольный азиат столь же основательно современен, как и фабричный рабочий, бюрократ или фланер в центре мегаполиса. Тот факт, что раб может быть в цепях, не делает его средневековым. Точно так же тот факт, что хуту, участвовавшие в геноциде в Руанде, часто использовали сельскохозяйственные орудия для массовых убийств своих соседей тутси, не дает права на расистское предположение, что, поскольку не было ни европейцев, ни новейших технологий, это было первобытное (читай «дикарское») кровопускание. Руанда и Бурунди являются колониальными творениями – не только в том, что касается очевидного фактора их географических границ, но и в более интимном – в самих расовых границах, которые обозначали и воспроизводили разделение на хуту и тутси. Как отмечает Роберт Мелсон в своем кратком обзоре геноцида в Руанде писал: «геноцид в Руанде был результатом постколониального государства, расистской идеологии, революции, претендующей на демократическую легитимацию, и войны – всех проявлений современного мира»[389]. Взаимная расификация хуту и тутси, на которой была основана эта постколониальная идеология, сама по себе была артефактом колониализма. В классическом фукольдианском стиле[390] немецкие и прежде всего бельгийские владыки, сменявшие друг друга в современной Руанде, наложили расовую сетку на сложный туземный социальный порядок, кооптировав пастушескую аристократию тутси в качестве компрадорской элиты, которая способствовала их эксплуатации земледельцев хуту и тутси низшего порядка. Это расовое различие было разработано «бельгийскими администраторами и антропологами, которые утверждали: то, что стало известно как хамитская гипотеза, – что тутси были завоевателями, зародившимися в Эфиопии (ближе к Европе!), и что хуту были завоеванным низшим племенем местного происхождения»[391]. В чем-то они похожи на франков и галлов. В своем стремлении к расизму руандийцы были во многом современны. Даже мотыги, которыми хуту убивали своих соотечественников-тутси, символизировали сельское хозяйство, которое не только подчеркивало их отличие от жертв. Как таковые, эти мотыги также были инструментами вовлечения хуту в глобальный рынок.

Расовый вопрос – постоянный спутник как геноцида, так и современности в целом. Европейские ксенофобские традиции, такие как антисемитизм, исламофобия или негрофобия, значительно старше расы, которая, как показывают многие, дискурсивно закрепилась довольно поздно, в начале XIII века[392]. Но сам по себе факт, что раса – это социальная конструкция, говорит нам не так уж много. Как я уже утверждал, различные расовые режимы кодируют и воспроизводят разнообразные отношения неравенства, в которые европейцы принуждали вступать соответствующее местное население. Например, индейцы и чернокожие в США были расово маркированы противоположным образом, что отражает их антитетическую роль в развитии американского общества. Порабощение чернокожего населения привело к созданию всеохватывающей таксономии, которая автоматически порабощала потомство раба и любого человека. После отмены рабства эта таксономия полностью расово оформилась в «правиле одной капли», согласно которому любое количество африканских предков, независимо от степени их удаленности и фенотипических признаков, делает человека чернокожим. Для индейцев, напротив, неиндейские предки ставят под сомнение их коренное происхождение, порождая «полукровок», и этот режим сохраняется в виде правил о количестве крови. В отличие от порабощенных, чье воспроизводство увеличивало богатство их владельцев, коренные жители препятствовали доступу поселенцев к земле, поэтому их увеличение было контрпродуктивным. Таким образом, ограничительная расовая классификация индейцев прямо способствовала логике устранения. Таким образом, мы не можем просто сказать, что геноцид или любая другая расовая практика направлена на определенную расу, поскольку раса не может быть взята как данность. Она конструируется в самом процессе нацеливания[393].

Черные люди были расифицированы как рабы; рабство определяло их черноту. Соответственно, исконные владельцы земли были удалены, убиты, романтизированы, ассимилированы, огорожены, выращены белыми и иным образом уничтожены как индейцы. Роджер Смит упустил этот момент, пытаясь провести различие между жертвами, убитыми за то, где они находятся, и жертвами, убитыми за то, кем они являются[394]. Для коренных народов место, где они находятся, является тем, кем они являются, и не только по их разумению. Как отметила Дебора Берд Роуз, чтобы встать на пути колонизации поселенцев, коренному жителю достаточно просто оставаться дома[395].