Зелёная война

Теперь уже все разглядывают метелку с почтительными лицами. Одна девушка нагнулась к ней так, что кончик ее пушистой толстой, золотой на солнце косы окунается в воду. Студентка дотягивается до метелки, касается ее одним пальцем бережно, словно вещи в музее, и ахает. Это Лёля Смирнова. Она приезжая из Новгорода. В Лёлю, как говорили девчата в бараке, куда я ходила в гости, влюблен Федя Тульцев. У Лёли краснощекое лицо, полноватая с талией фигура, короткие, тоже золотистые бровки и небольшие восторженные серо-голубые глаза.

– Ну, Мария Васильевна, – кашлянув, хочет что-то сказать к маминой истории папа. – Стоит все же упомянуть, что дикий коричневый рис, однако, был завезен в Россию несколько ранее! В тыща девятьсот двенадцатом году на озере Вялье за Гатчиной утиный рис был впервые культивирован благодаря Владимир Якличу Генерозову! Дикий рис, – поясняет папа студентам, – в естественной среде растет в Северной Америке в бассейне реки Святого Лаврентия и южнее вплоть до Мексиканского залива. Профессор Генерозов же до девятьсот пятнадцатого года работал в США и Канаде в Правительственном Русском сельскохозяйственном агентстве и…

– Ну, какая разница, кто… – мягко пытается возразить мамочка. Но папа, человек увлекающийся и вспыльчивый, усиливает голос:

– Нет, есть разница! Есть! Блестящий ученый и лучший, лучший в России охотовед! Генерозов привез из США диплом, где он назван чемпионом штата Миссури по стрельбе из охотничьей винтовки! Но делом Генерозова в США было изучение звероводства, во-первых, и зернового экспорта, во-вторых! Его статьи об охотоведении и звероводстве в Америке печатались в русских журналах!

Так вот, еще находясь в США, – сбавляет голос папа и переводит на метелку риса почти такой же восхищенный, как у Лёли Смирновой, взгляд, – находясь в Америке, Генерозов выслал в Россию семена североамериканского дикого риса! И присланные им семена, представьте, с успехом высадили члены студенческого кружка Петербургского Лесного института на озере Вялье! Рис там прижился и образовал заросли на сравнительно большой площади. Генерозов мечтал, – папин голос почему-то срывается, – чтобы «подводное луговодство», как называл он сам разведение дикого риса, распространилось по всей России. И я верю, что это случится. И что вы, будущие ученые, запомните этот день, когда мы увидели рис на ленинградской речке, и будете знать, что озеро Вялье является единственным в нашей стране резерватом, откуда можно будет взять семенной материал для акклиматизации канадского риса в другие области России.

– СССР! – поправляет кто-то из студентов.

Папа, взбудораженный собственной речью, несколько секунд смотрит недоуменно в толпу, а потом поспешно поправляется:

– СССР. Союз. Советских. Социалистических… Да. Конечно.

– И вспомните, пожалуйста, еще одно, – тихим, но твердым голосом добавляет папа. – Хоть это к делу не относится. Но. Именно Владимир Яковлевич Генерозов начинал научное пушное звероводство в… СССР. И, если откуда-то вы услышите иное…

– Александр Фёдорович! – восклицает мамочка, и в голосе ее нет колокольчиков. Похоже, папочка отбирает у нее лекцию, и она сердится.

– Генерозову принадлежит открытие о летнем гоне соболей, которое впервые в мире позволило получить в неволе потомство соболя! И именно Генерозов впервые завез в Россию из Финляндии для разведения ондатру! Запомните еще эти два факта! У меня всё!

После лекции мамочка недовольная идет по дороге на базу и не разговаривает с папой. Я влезаю между ними и, спеша, выкладываю полученные мной от Володи знания о скорости и «бурбулентности». Мамочка скоро не выдерживает, улыбается, а потом смеется. Папа треплет меня по волосам и обещает, что все мы вместе, втроем, непременно пойдем через три дня в воскресенье с Володей делать измерения на Тосне.

Ночной разговор

…Этим вечером на нашей базе в Саблине, как и во все вечера практики, – гулянье. Белые ночи ведь! Когда я засыпаю, словно день за окном, и когда просыпаюсь, будто день. А, кроме меня, кажется, никто в эти ночи и не спит. Студенты все молодые, и профессора ведут себя, как молодые, всем весело. Несмотря на задернутые ситцевые занавески на окнах нашего барака, я сегодня не могу заснуть. Слышу, как по поселку гуляют студенты и поют песни хором, переливаются смех и гармонь. А утром студентам и преподавателям снова отправляться на практические занятия…

В другой стороне комнатки, за ширмой, которую смастерил из дощечек и материи папа, лежит на своей кровати Володя. Я знаю: брат тайно читает под одеялом с фонариком-«жучком» книжку. Что-нибудь про реки, моря и океаны. А в соседней комнатке, такой же маленькой, как наша, тоже не спят и говорят мама с папой. Я слышу слова «дикий рис» и прислушиваюсь, потому что мамин голос сердит, а сердится мамочка очень редко.

– Ты погубишь нас всех, Саша! – тихим голосом восклицает мамочка.

– Я не мог не сказать, Маруся! – оправдывается папа. – Это ведь – чудовищная несправедливость! Подлость даже! Открыто Генерозовым, а слава и почёт – другому. И все молчат!

Мамочка что-то тише неразборчиво говорит, папа тоже понижает голос. Мама открывает дверь к нам с Володей. За ширмой у Володи поспешно возникают странные звуки: брат делает вид, будто сопит во сне. Мама подходит, поправляет мне одеяло. Она чем-то озабочена и не замечает, что я тоже притворяюсь спящей. Как будто она пришла сюда не чтобы нас посмотреть, а чтобы подумать, как лучше поспорить с папой. Мама уходит, и за дверью снова слышен папин голос. Он сердится и за отсутствие мамы, видимо, тоже подумал, как лучше поспорить с ней. Теперь папин голос чуть громче, и я слышу почти всё:

– Статья Генерозова об американском диком рисе была опубликована в русском журнале в 1912 году. Кто-нибудь вспомнит нынче это? Никто! А если и помнят, не скажут! Кто, ответь, отважится нынче признаться, что читал генерозовские статьи, брошюры, книги его знаменитые по звероводству?! А ведь это – человек, обогативший родину! К тридцатым годам в стране почти был истреблен соболь! И Генерозов – смею напомнить тебе, именно он! – организовал у нас под Ленинградом опытный питомник, куда привез полтора десятка соболей из тайги. Не дали работать! Но он успел! И к 1925 году Генерозов уже знал – и опубликовал это в научном журнале в начале 1928 года, – почему во всем мире не удается размножение соболя в неволе! Генерозов выдвинул гипотезу, что самка соболя беременна не два месяца, как все думали, а более девяти месяцев. Он гениально предположил задержку развития эмбрионов у куниц и соболей! Мудрая природа для северных зверьков устроила так, что зародыш зимой замирает на некоторое время и перестает развиваться. В ходе беременности есть латентный период! Следовательно, как писал Генерозов в своей статье, чтобы получить потомство весной, необходим летний гон соболей предыдущего года! Этого не знал никто во всем научном мире! И что же? Статья Генерозова вышла, еще раз подчеркну, в начале 1928 года! Наступает лето двадцать восьмого года. И в Московском зоопарке сотрудник Пётр Мантейфель впервые в мировой научной практике производит летний гон соболя. Поразительное совпадение! Неужели, спрошу я тебя, Мантейфель, научный коллега Генерозова и такой же страстный охотник, как он, не читал генерозовскую статью? Очень сомневаюсь! Мантейфель даже получил себе соболей в зоопарк не откуда-то, а из разгромленного чинушами ленинградского питомника Генерозова! Сделал ли Мантейфель это открытие параллельно Генерозову самостоятельно? Сомнения удваиваются, ибо Пётр Мантейфель никаких трудов по сему поводу до Генерозова не издавал, и вообще печатание научных статей не конек сего деятеля. Зато Пётр Мантейфель регулярно выступает на страницах «Известий» с популярными статьями, очерками и заметками по зоопарковской и общезоологической тематике.

Далее ты, Маша, знаешь. В апреле 1929 года, то есть через девять месяцев, как и гениально предсказывал Генерозов, Мантейфель получает первый в мире приплод соболя в Московском зоопарке! Мгновенная мировая слава! Вот только в своих посыпавшихся интервью Мантейфель ни слова не говорит о первенстве гипотезы Генерозова о девятимесячной беременности и летнем гоне соболей. Даже такую деталь, как необходимость кормления в период гона самцов соболей свежей птицей, – деталь очень важную и впервые – заметь! – опубликованную в той же самой статье Генерозова, – нынче все считают открытием Мантейфеля.

Мантейфелю – большая денежная премия и ученая степень. Я бы не взъелся так на Мантейфеля – он все же получил результат, а нечистоплотность в науке – та веревочка, которая вьется, но все же имеет конец, хотя бы и сто лет спустя, а имеет, – да в нынешнем году Пётр Александрович Мантейфель, уже наш главный зверовод СССР, получил Сталинскую премию за… консультирование научно-популярного фильма, вот за что он ее получил, Маруся! Вот что обрубает крылья, вот что в голове не укладывается! Почему почет и слава – да бог с ними, с почетом-то и славою, не надо их! – а жизнь, жизнь в науке дают не таланту, способному на открытия, а тому, кто к власти поближе, кто очарователен, кто шутит с прессой – словом, тому, у кого за пазухой словно припрятана этакая маленькая скамеечка, с помощью коей ловкач взбирается на самые высокие трибуны?! Помнишь, как у Крылова? «Две Бочки ехали; одна с вином, другая пустая…» Кто из двух бочек наделает больше шуму, догадаться нетрудно. Вот и гремят наши пустые газетные профессора. Статейки тискают, речи толкают! Пользуются, шельмы, что газетчики в науке ни шиша не понимают и власть наша народная науки не знает… Ну, молчу, молчу, Маруся. Да вот что – пусть бы гремели пустые бочки, бог-то с ними. Настоящие ученые их презирают. Но ведь некоторые из этих бочек не пусты вовсе. Они везут, уж прости, Маша, за словечко – дерьмо. Дада! Дерьмо! Именно так пахнут ложные, громкие теории, якобы подтвержденные недостаточными, малочисленными экспериментами!

Будешь снова шикать на меня, Маруся?! А неужели же тебе самой не жаль пропавшего, погибшего из-за такой вот бочки с дерьмом любимого твоего начальника – Николай Иваныча… Ну, хорошо, не буду имен. Ты хорошо знаешь, кто погубил его. И снова газетчики поспешествовали! Прикатил же черт в не ровён час одну пустую бочку – писаку из «Правды» – на сельское поле ко второй бочке – безграмотному крестьянскому сыну с амбициями Наполеона, лаборантишке опытной станции, одной из десятков, которую, кстати, сам же Николай Иваныч и открыл по всей стране. И вот – из лаборантишки вылупляется новоиспеченный профессор, босиком из крестьянской избы да прямо в Кремль! Главный теперь уже агроном СССР, обласканный самой высшей властью, – товарищ Лысен… Не буду, да. Глупейшую его идею яровизации за недоказанностью экспериментами покритиковал Николай Иваныч – вот уж действительный гений агрономии и селекции, слава России, известный всему земному шару генетик, член мировых крупнейших научных сообществ, сам глава Академии сельскохозяйственных наук СССР, умница, соль земли, интеллигент потомственный, говорящий, между прочим, на двух десятках языков! Лысенки-то безграмотные языков не знают – они и русского-то хорошо не знают. Да зато босоногий профессор Трофим Лысенко, выдающий за науку бредовую идею морозить семена перед посевом, как оказалось, имел в руках своих скамеечку, чтоб добраться до самого верха. И вот Лысенко – как и его зоопарковый друг Мантейфель – лауреат Сталинской премии да еще в мгновение ока – академик АН СССР, академик ВАСХНИЛ. Но черни мало славы, ей до зуда в деснах нужна власть. И Лысенко, взобравшись наверх, тут же очернил благодетеля своего Николая Ивановича, вытолкнул его из науки и занял его место. Да что человека – очернил целую науку – генетику, которой посвятил себя Николай Иваныч и в которой сам босоногий профессор, естественно, ни бельмеса не знает. Один аргумент его: у пролетариата не может быть генетических болезней – говорит и о том бреде, каким наполнена голова босоногого профессора, и о том ужасе, что творится нынче в России! После того, что сделали с Николай Иванычем, не пустив его еще до его ареста на международный конгресс генетиков в Эдинбург, где он должен был стать председателем, и когда вслед за тем уничтожен был и сам Николай Иванович, и с ним вся российская генетика, бедная наша родина стала варваром перед ученым миром!

У нас нынче, Маруся, наука кухаркиных детей! Ты хорошо знаешь, я – не о происхождении. Ломоносов тоже был крестьянский сын. Я – о людях, у которых вместо образования – прости за плохой каламбур – пролетарский класс, а вместо научных экспериментов – поддержка партии. И вот итог – вся Россия охлаждает семена перед посевом! Ученые могут ошибаться, но это не ученые, Марусенька, – это газетные профессора! И вот этакое дерьмо они везут нам в своих бочках! А подлинные гении отечества – Николай Иваныч, Владимир Яковлевич Генерозов, десятки других, кого мы знаем, – сгинули, исчезли. И мы молчим, спросить о них не смеем. Я бы не боялся, Маруся, честное слово, не боялся, если б не Ирочка и Володя. Мы не согнемся, сдюжим, если бы ты стала со мною, – но им за что? И только остаются мысли по ночам: где наши товарищи – убиты ли по доносам? Гниют ли в тюрьмах и лагерях? А на местах их, на тронах науки сидят лысенки. Осиротели, рушатся институты. Наука бессильно корчится, как медоносная пчела, у которой злые глупые мальчишки оборвали крылья…

Под нашими окнами с улицы в растворенную форточку вдруг взлетает резкий и громкий наигрыш гармони.

Папа замолкает. Мамочка гремит чашками и блюдцами. Скоро возникает звук закипающего самовара. За дверью молчание.

Я лежу и гадаю: кто же такой этот Николай Иваныч, мамин начальник, который сгинул? И куда он сгинул? Папа что-то говорил про лагерь. Мне воображается пионерский лагерь; звучит горн, и все пионеры идут строем в темный лес на поиски: там потерялся и дрожит от холода бедный Николай Иваныч, лица которого я, впрочем, не вижу. Шепотом спрашиваю брата за ширму:

– Володя! Не спишь?

Брат молчит.

Я отодвигаю занавеску и заглядываю в окошко. Мне любопытно: кто играл только что под нашими окнами на гармони?

От нашего дома удаляется группа студентов. Смеются девчата. Громко поет веселую песню и играет гармонист. Это – Федя Тульцев.

Ошибка

На другой день у меня климатология. Володя же встает раньше нас всех, пропадает со студентами на гидрологии и приходит, когда я уже сплю. А еще на следующий день мы с братом просыпаемся и спешим скорей одеться, умыться и поесть: впереди поход на весь счастливый день с мамой, папой и студентами на второй – малый Саблинский водопад.

Погода отличная. Мы идем к реке Саблинке.

– Александровский лесопарк на правом берегу реки Саблинки, – указывает студентам папа. – Ныне здесь, как мы можем наблюдать, место массового народного гуляния, куда приезжают и жители Ленинграда. Танцы с духовым оркестром по выходным. А когда-то здесь было именье графов Кейзерлингов. В графской конюшне теперь размещен кинотеатр, каковой многие из вас посетили в минувший воскресный день. Ну, а мы с вами должны знать еще, что прежний хозяин этого имения граф Алексан Андреич Кейзерлинг – геолог, участвовал от России в знаменитой экспедиции под руководством Мурчисона в 1845 году. Кто знает имя Мурчисона? Никто. Непохвально, коллеги! Британский ученый, геолог и путешественник. Мурчисон впервые не просто описал – сам исследовал силурийский, девонский и пермский геологические периоды! То, что наша Пермь навсегда, как мушка в янтарь, попала в геологию – заслуга Мурчисона. Пермский край России Мурчисон исследовал лично. На Урале и Восточно-Европейской равнине он обнаружил новую широкую геологическую формацию, отличную от известных ранее. Термин «пермский период» был введен в геологию в 1841 году Мурчисоном – президентом Лондонского геологического общества. Ноги сего сэра и президента, однако, прошагали обыкновеннейшим пёхом не только по нашему Уралу. В этом году исполняется ровно сто лет знаменитой геологической экспедиции Мурчисона, в которой принял участие и Кейзерлинг, от этих мест, где мы находимся с вами, окрестностей Санкт-Петербурга, до Онежской, Вологодской и Архангельской губерний. Это было начало обширной многолетней экспедиции Мурчисона, которое пришлось на 1841 год. Английский граф добровольно сносил всю тяжесть многомесячных походов. Ночевал он в палатке, злые русские комары засыхали между страниц полевых дневников Мурчисона точно так, как они, вероятно, засыхают в ваших тетрадках! Он был вынослив и упорен – качества, необходимые каждому геологу. Сохранилось любопытное высказывание Мурчисона о том, что настоящий геолог может работать ночью так же хорошо, как днем. В полной темноте, говорил Мурчисон, горные породы можно распознать по звуку при ударе молотком. «Пифф», «пафф» и «пуфф». Какой звук принадлежит какой породе? Кто догадается?

– «Пифф» – твердые кристаллические, – опережает всех Федя Тульцев.

– «Пафф» – песчаники, – неуверенно говорит кто-то из студенток.

– А «пуфф» – глины! Что же еще остается? – подхватывает папа. – Совершенно…

– Верно? – хором весело отзываются студенты.

– Верно! – улыбаясь, подтверждает папа.

Мамочка же идет сердитая. Уже два дня она с папой мало говорит и дуется. Я вспоминаю про давешний ночной их разговор о загадочном Николай Иваныче, который сгинул.

– А какие растения Александровского парка отметит у нас Марья Васильевна? – пристает к мамочке папа. Ей приходится говорить, за растения отвечает она.

– Парк, безусловно, пришел в запустение, – спешит прежде пояснить папа. – Но ранее сюда привозилась древесная растительность из разных уголков России. До сих пор помимо аборигенных растений в парке встречается много экзотов.

Мамочка поспешно перебивает папу и сухо сообщает:

– Наиболее часто встречаются реликтовые саблинские колокольчики и другие редкие растения.

Мамочка перечисляет их и еще добавляет, что растения всегда связаны с местом, где они растут. Поэтому наша кафедра называется кафедрой ботанической географии.

Речка здесь походит на ручей, а малый водопад – на порог. Мы перемещаемся по берегу вниз по течению. Профессор по гидрологии простудился вчера у реки, так что папа вместо него будет заниматься сегодня со студентами гидрологией. Володя очень рад.

Студенты возятся в речке с папой и Володей, а студентки с мамочкой собирают по берегу гербарий. Я сижу у реки на теплом камне. И думаю, как бы спросить у папы разрешения побрызгаться в речке? Она такая теплая, наверное, с коричневатой водой и округлыми мелкими камушками… Можно ли во время занятия?

Вдруг от маминой группы раздается истошный визг. Визг повторяется, как эхо, разными девичьими голосами.

Студенты бегут к девчатам. Впереди – Федя Тульцев. Папа немного отстает.

Я добегаю позже всех.

На тропинке лежит убитая змея. А на пеньке до сих пор стоит забравшаяся туда от испуга Лёля Смирнова.

– Ну, и кто герой? – спрашивает папа.

Все оглядываются на Федю Тульцева. Но оказывается, что змее перебила палкой позвоночник и еще потом ударила по голове Добржинская – высокая студентка с лошадиным лицом.

– Молодец, – говорит папа.

Добржинская улыбается, и видны лошадиные большие зубы.

– Уж обыкновенный черный, – продолжает папа, слегка трогая убитую змею палкой. – Характерны желтые «уши» – яркие пятна по бокам головы. Есть «уши»? – кротко спрашивает он Лёлю Смирнову.

– Е-есть, – тонким голоском отзывается Лёля и, осмелев, слезает боком с пня.

– Уж в случае опасности шипит, делает выпады в сторону, притворяется мертвым. Кусает в исключительных случаях, – продолжает папа укоризненным голосом. – Ужи отлично плавают и часто обитают вблизи водоемов. Питаются лягушками, мышами, редко рыбой. Опасности для человека не представляют. Укус не ядовит. Змеи – животные холоднокровные, и после холодной ночи по утрам им необходимо погреться. Выползают на солнце. Греются на тропинках. Грелся?

– Грелся, – подтверждает Лёля Смирнова, сокрушенно икая.

– Гадюка обыкновенная, – продолжает папа. – Коричневая, с характерной темно-коричневой зигзагообразной линией на спине. Есть зигзагообразная линия? – спрашивает он теперь уже Добржинскую.

– Нет.

– Гадюка при опасности сворачивает тело, угрожающе шипит и совершает броски. Кусает, если человек сокращает дистанцию. Яд опасен для человека. Как все видят, гадюку с ужом – а именно этих двух змей обыкновенно можете вы встретить в Ленинградской области, дорогие мои городские знатоки природы, – гадюку с ужом не спутаешь. Зачем убили?

Добржинская молчит. Потом соображает что-то про себя и отвечает:

– На всякий случай.

Папа подходит к убитой змее и снова слегка касается ее палкой, а потом неожиданно спрашивает:

– Товарищи студенты! Вот вы учитесь на кафедре ботанической географии. А мы с Марьей Васильевной на ней работаем. А что ж это за штука такая – ботаническая география? Кто ее выдумал и зачем? Как вы понимаете это? – резко поворачивается он к Добржинской.

Добржинская невозмутимо открывает тетрадку и зачитывает в точности слова, которые недавно произнесла мама:

– «Растения всегда связаны с местом, где они растут. Поэтому наша кафедра называется кафедрой ботанической географии».

Папа нервно обходит ужа, слегка припрыгивая. Студенты расступаются.

– Вот как? Вот этак просто? Я спросил: как вы понимаете это?

Пока Добржинская собирается с мыслями, папа палкой чертит вокруг убитого ужа широкий круг:

– Земля! Вообразите круг много шире этого или много меньше. Это – некое место на планете Земля. Ни одно растение не растет на определенном месте просто так! Оно связано корнями, питательной системой, образом жизни, механизмом приспособления именно с этой территорией. Но и земля под этими растениями, каждая отдельная жизнь которых ничтожно мала, в свою очередь, складывалась веками и миллионами лет из того, что было на ней! Земля связана со всеми на ней живущими! Она определяет их, а они – ее. Это верно не только о растениях. И животные определяют местность, на которой они живут, а она определяет их. И к людям, я вас уверяю, это относится тоже! Этот уж был на своем куске земли. Вы пришли на его землю чужаком. Кафедра ботанической географии! Знаете, как я объяснил бы слово «интеллигент»? Любой интеллигент – и городской, и крестьянский, и рабочий! По-всякому это слово трактуют, а я скажу так. Интеллигент – это человек, который сохраняет место, на котором он существует. Силится сохранить при любых условиях, даже для него неудобных, а может, и смертельных, всё, что есть на этом месте. Землю. Людей. Животных. Растения. Ресурсы. Язык. Искусство. Историю. Традиции. Совесть.

Папа сердито палкой отбрасывает ужа в кусты.

Студенты молча расходятся.

На обратном пути я иду медленно от усталости, и Володя, обернувшись от папы и мамы, приходит ко мне. Мы чуть отстаем от группы.

Мы немного говорим про происшествие с ужом. А потом я вспоминаю, что хотела спросить брата:

– Володя! Ты ведь слыхал позавчера разговор мамы и папы ночью за дверью? Про Николай Иваныча? Кто это Николай Иваныч?

Володя не сразу отвечает и морщится:

– А тебе зачем? Я не слышал разговора.

– Не-ет, ты слышал, иначе бы не спросил «а тебе зачем»!

– Хитрая ты, Ира. Смотри, вон малина.

– Малина еще зеленая. Мы с мамой смотрели вчера. Кто это Николай Иваныч? Куда он сгинул?

– Ты такого не говори никому, хорошо? Никуда не сгинул. Я сам не знаю. Но я помню Николая Иваныча. У него усы были черные и глаза добрые.

Вдруг передо мной в памяти возникает лицо. Добрые глаза. И усы, как черная щетка. Человек наклоняется ко мне, улыбается доброю улыбкой и протягивает карамельку. Карамелька вкусная, земляничная.

– Ой, Володя! Я ведь помню Николай Иваныча! Он мне конфету дал!

– Ну, ты маленькая была, что ж ты можешь еще помнить. А со мной он говорил, Николай Иваныч, – важничает брат и забывает, что не хотел рассказывать. – Мама меня брала на работу. Тебя тоже брала, вот ты и запомнила конфету.

Мама работала в ВИРе. Это Всесоюзный институт растениеводства у нас в Ленинграде. Но мама его больше называла Новый Вавилон. Потому что Николай Иваныч был там главным директором, а его фамилия – Вавилов… Ой! И хитрая же ты, Ирка. Только не говори никому про Вавилова, хорошо?

– Почему?

– Я не знаю. Мне мама велела давно не говорить никому про Вавилова. И что мама у него работала, тоже не говорить.

– Почему?

– Наверное, он что-то сделал плохое. Его, кажется, в тюрьму посадили.

– Как Пиноккио в книжке? А за что?

– Я не знаю. Может, он шпион. Сейчас ведь полно шпионов. Нам на пионерском сборе говорили. И в газетах пишут. Шпионы притворяются своими, а сами хотят навредить. Какой-нибудь секрет, например, украсть и передать за границу. Чтобы враги узнали этот секрет и напали на нашу страну.

– А какой Николай Иваныч мог передать секрет?