Зелёная война

Кругом – никого.

Вижу берег вдалеке.

Волна играет моим телом, как безвольным мячом – бросает вперед к берегу и откидывает назад.

После долгой борьбы с водой я, наконец, упала на этом берегу.

Было ужасно холодно. Ужасно!!!

Я, стуча зубами, стала вспоминать: что там Андрей говорил? Он говорил что-то нудно, пока собирались в дорогу на Второй Советской, а мы с Лизкой хихикали и почти не слушали.

«Выжать мокрую одежду» – вот что он сказал.

Спотыкаясь, как старуха, я пошла на дрожащих ногах по берегу. Стянула с себя спасжилет и любимый маленький рюкзачок. Рюкзачок был сначала один за моими плечами, но Андрей настоял, чтобы я сверху надела спасжилет. Рюкзачок уже я настояла оставить: он плоский, зато в нем косметика и зеркальце.

За кустами я выжала и надела обратно майку, шорты, нижнее белье. Догадалась, пока все это выжимала, повесить на ветку ветровку. Она тонкая и от ветра моментально почти даже высохла.

Следующей мыслью было – разжечь костер. Его увидят и с воды, и с воздуха, когда будут меня искать. И я согреюсь!

Ура! Нащупала в кармане ветровки с молнией спички. Андрей дал мне, Анфисе и Лизе при сборах спички в полиэтиленовой упаковке. Сам заклеил полиэтилен утюгом.

Меня швыряло от оптимизма к депрессии, как недавно волной к берегу и от берега.

А если никто не будет меня искать? Если все, кроме меня, утонули?!

Тогда еще восемь дней мама и бабушка нас не хватятся. Ведь Анфиса позвонила им и сказала о поездке и что связи не будет. Я умру здесь.

Слезы хлынули. Рассуждаю тут. А Андрей, Лиза, Анфиса, все мои любимые люди утонули?! Ну почему же утонули?! Может быть, даже обязательно живы! И уже собрались вместе! Та, первая, лодка вернулась и подобрала моих. И прямо сейчас все начнут поиски меня!

А мне холодно. Очень-очень-очень. От ветра и того, что я мокрая.

Я, конечно, услышу моторку! Так что надо пройти немного вперед – искать сухие ветки для костра. Вон лесок впереди. А здесь, на берегу, – сосны и чуть-чуть елок. По бокам от какого-то песчаного бугра.

Но все ветки мокрые. Здесь явно прошел ливень.

Из памяти снова выплыл голос Андрея: «Еловые ветки греют. Их, если постараться, можно оторвать. Подстелить под себя. И накрыться сверху».

Я, скуля откуда-то из живота, как зверек, дрожа от холода, бегу мелкими шажками к еловым веткам и обеими руками с силой дергаю их вниз. Получается!

Еще удача, просто гигантская! С одной стороны песчаного бугра выворочено, наверно, бурей с корнем большое дерево. Получилась в песке дыра-нора. Я в нее помещусь, если скорчусь, – я маленькая и худая. И погреюсь!

Я стряхиваю капли с еловых веток и стелю их на песок норы. На мне поверх выжатой одежды – немного влажная ветровка. Спасжилет и рюкзачок пусть побудут в кустах. Я немножко согреюсь и…

…Я просыпаюсь. Сквозь еловые ветки, которыми я прикрылась с головой в норе, пробивается слабый луч света. Солнце, нехотя выглядывающее из-за облаков, значительно спустилось к краю озера. Ой, сколько же прошло времени? Не узнать: сотовый утонул, я держала его в руках, когда нашла волна…

Вдруг приходила моторка? А я не слышала?!

Точно! Теперь я вспоминаю, что сквозь сон слышала звук мотора. Ах, я овца! Растяпища!!! Устала она, видите ли. Коленки у нее, понимаете ли, дрожали и подгибались. Проспала свое спасение! Что если меня искали и… уехали?!

Где-то в глубине леса мне слышатся как будто приглушенные голоса!

Так я побежала навстречу ТЕМ троим убийцам. Еще даже кричала по дороге, кажется, что-то вроде «Эй! Ау-у! Я ту-уут!!!» Потом увидела на полянке их. А потом в меня начали стрелять…

* * *

…Так. Это все прошло, прошло! ТЕ уехали. Сегодня точно не вернутся. Ночь впереди.

А вдруг вернутся? Нужно разжечь костер, но как-то, чтобы огонь не был виден.

Я брожу по кустам и ищу спасжилет. Он яркий, оранжевый. Вдруг ТЕ его нашли? И главное – рюкзачок! В нем – моя жизнь, мое богатство: еда!

В рюкзачке должны быть: маленькая палка копченой колбасы и пакет с сухарями. Андрей мне, Анфисе и Лизке на Второй Советской перед походом раздал разную еду, а больше всех нагрузил собственный рюкзак, всякими котелками, посудой и прочим.

Только бы ТЕ не взяли мой рюкзачок, думаю я. Тогда у меня будет еда. Спичками разведу костер. Подумаю потом, как вскипятить воду из озера! Главное сейчас – тепло от костра! Надену спасжилет, он меня согреет. Ноги оберну полиэтиленовым пакетом, я читала про одного мальчика, заблудившегося весной в Ленобласти, что если бы он на ночь обернулся полиэтиленовым пакетом, то остался бы жи… В общем, хорошо, что пакет есть точно – в нем лежит колбаса.

Диких зверей я не боюсь, бодро рассуждаю я, бродя вдоль кустов в поисках рюкзачка и спасжилета. К костру звери не подойдут. Ура-ура-ура! Вот и мои вещи! Видимо, погоня за мной была чуть левее этого места, и ТЕ их не увидели. Вот рюкзачок! В нем – еда!!!

Я дергаю молнию на влажной материи рюкзачка. Разворачиваю полиэтиленовый пакет. Ого, тут даже два пакета! Один обернут другим, так что внутри первого почти сухо. Прекрасно!

Колбасы в рюкзачке нет.

Сухарей нет.

Ни крошки еды.

В пакете – только тетрадка.

И цветок.

Большой отросток цветка хойи, завернутый в полиэтилен, и бабушкин дневник, которые мне надо было отвезти в Комарово.

Часть II. Ира

…Добежать бы до дерева!

Вот оно – передо мной. Сосна. Коричнево-янтарная кора с отслаивающимися чешуйками. Близко. Но за моей спиной – завывание и взрыв. Бомба! Бегом в лес! Спасительный лес!

Дерево принимает мои ладони, я, быстро приобняв его туловище, отталкиваюсь от него и протискиваюсь (смотрю на свои движения, как в замедленной съемке, не глазами, а будто изнутри себя, откуда-то из области сердца) вперед, в чащу спутанных тонких стволиков, веток! Мои ноги сами расталкивают их, то ищут опору во внезапной пустоте, то спотыкаются о кочки; я почти падаю. Вонзаются со всех сторон в бока, руки, щеки острые сучки; на ладони, как чужой, мелькнувшей перед глазами, я замечаю капли крови, но еще сильнее раздвигаю руками и ногами то, что на пути, продираюсь вперед. Гремят взрывы. Их повторяет эхо от стволов деревьев. О, не пугай меня, мой добрый лес! Еще больше меня испугать невозможно!..

…Я просыпаюсь. Тикают старые часы с маятником в моей комнате. Я на даче в Комарово. Мне – восемьдесят восемь лет. У меня взрослая дочь, зять Сева, две внучки, Саша и Анфиса, я прабабушка двоих правнуков, Алёнки и Стёпочки. Но иногда, как сегодня ночью – какая тревожная нынче ночь, сердце мое болит отчего-то! – мне снятся сны, в которых я – маленькая девочка. И мне всегда в этих снах – восемь лет… Ровно восемьдесят лет назад… Отчего моя память возвращается туда? Разве можно назвать это время лучшим? Лучшие годы – пора любви родных, когда все они еще живы…

Решительно не спится нынче. Думаю о дневнике, который обещали привезти из города мои внучки Саша и Анфиса. Стану перепечатывать его. Это – первая тетрадка моего дневника, в которую я записывала с 1938-го, с пяти до девяти лет. Самая ценная изо всех, потому что в ней оказались в тот год записи Володи.

Помню день, когда мамочка подарила мне эту синюю тетрадь и сказала своим ласковым, мелодичным, как колокольчик, голосом: «Записывай, дочка, пока коротко, самое важное, что случится с тобою. Это поможет тебе самой понять, что у тебя на уме и в сердце». Я умела писать в пять лет печатными буквами и написала тут же что-то…

Я закрываю глаза и вновь чувствую себя ребенком, любящим и любимым всеми вокруг. Я чувствую счастье…

И всего лишь позавчера, 18 июня 1941 года, я, Ирочка Танина, коренная ленинградка, проживающая в центре в коммунальной квартире на улице Четвертой Красноармейской, будущая первоклассница, восьми лет, синеглазая, с черными косичками (синий цвет глаз и черные волосы – это у нас фамильное), по-моему, довольно симпатичная, начала бы эту историю так.

Колокольчики и Ниагарский водопад

Сколько же здесь белых колокольчиков! Белое море!!!

Сколько их расцветало недавно,Словно белое море в лесу!Теплый ветер качал их так плавноИ берег молодую красу, —

декламирует папа чьи-то стихи, – он тьму их помнит наизусть! – и слова «молодую красу» ладонью посылает маме.

Та улыбается.

Папа, мама и я идем краем цветущих колокольчиков. Они здесь действительно только белые!!! Чудо!

Папа – в парусиновых летних брюках, подпоясанных ремнем, белой рубашке с короткими рукавами и коричневых сандалиях. На голове – светлая шляпа: солнце, и потом – профессор перед студентами должен смотреться хорошо. Мамочка – в летнем белом платье с мелкими синими цветочками и светлых босоножках с белыми носочками.

– Ты сама, Маруся, похожа на белый колокольчик, – говорит ей папа.

Мама смеется своим колокольчатым смехом.

Мамочка работает с папой на одной кафедре, и ее студенты тоже здесь, идут следом. Но мама не в костюме, потому что сейчас не институт, а практика!

Любимейшая моя летняя практика в Саблино!

На практику приезжаем каждый год в начале июня. Дачный поезд доставил нас на прошлой неделе из Ленинграда в Саблино. Поезд громко пыхтел, верно, было ему, бедняге, жарко: июнь в этом году теплый, солнечный! Вместе с нами, раньше и вслед за нами в Саблино с радостью, шутками приехали и расселились студенты и преподаватели.

Саблино – поселок в сорока километрах от Ленинграда. Вообще-то по-правильному поселок называется Ульяновка, от фамилии Владимирыльича Ленина, но его все называют Саблино, по-старинному, от какого-то купца, кажется. Я могу выговорить без запинок и ошибок: в Саблине – учебно-научная база Ленинградского университета. В построенных для нас специально одноэтажных бараках живет четыреста человек. Большие комнаты, живут человек десять – двадцать, мальчики и девочки отдельно. Меня зовут к девочкам в комнаты, я ем сладости. Студенты: географы, геологи, геофизики, биологи. Наша кафедра – ботанической географии. Наша, а чья же еще? Папа и мамочка работают на ней с молодости, с 1920-х годов. А я – с пяти лет.

Сейчас мне восемь, и я – сотрудник с опытом. За моими плечами с лямочками желтого летнего сарафана – три летних практики в Саблино. Нынче – четвертая!

Когда мне было пять и шесть лет, в первые практики в Саблине, я умела еще только смотреть показания термометров и записывать их. Это для практики по климатологии. В семь и теперь, в восемь лет я записываю и с анемометров. Эти показывают скорость ветра. В коричневом чемоданчике, закрытом на два крючка, спит, когда не работает, анемометр, похожий на человечка. У него круглая голова, на которой из надписи большими буквами по полукругу АНЕМОМЕТР РУЧНОЙ получается улыбка до ушей. На голове у него еще большой циферблат и два малых. Туловище «человечка» коротенькое, из двух круглых лопастей. Те вращаются, когда анемометр работает.

Кроме климатологии, есть другие предметы наших первого и второго курсов, все ва-а-ажные! И наш поход вдоль белых колокольчиков – это вам не гуляние, а практическое занятие.

Папа указывает рукой и говорит идущим за нами студентам что-то вроде «Ладожская свита является переходной между саблинской и тосненской свитами, и ее породы…». Студенты наклоняются, смотрят и записывают в тетрадях. Я вспоминаю, как в первый раз услышала слово «свита», и фыркаю. Я услышала его на прошлой практике в Саблино, мне было тогда семь лет, и меня в первый раз взяли в поход в эти места. Слово встречалось мне в сказках. Я тогда думала: кажется, у Голого Короля была свита. И у Снежной Королевы. Но, так как случилась революция, и Ленин выгнал царя, то и королей нынче нет. А раз нету королей, нет и свит. Свита – это, кажется, одежда короля, раздумывала я тогда. И, верно, эти свиты, воображала я, после того как всех королей выгнали, упали, потерялись и теперь находятся под землей.

Ну и неумная же я была в прошлом году, смеюсь я над собой.

– А кто написал стихотворение про белые колокольчики, которое я прочел вам недавно? – вдруг спрашивает папа студентов.

Те переглядываются и не знают.

Папочка немного сердится. Он любит стихи не меньше, чем географию и ботанику.

– Вас извиняет лишь то, что вы первокурсники! – укоряет папа студентов. – Односторонность не есть признак настоящего ученого! Что ж, прервемся для небольшого экскурса в историю и литературу и для экскурсии на местности! Видите ли вы вот там поодаль полуразрушенные хозяйственные постройки? Перед вами – останки усадьбы Пустынька. Принадлежала до революции поэту Алексейконстантинычу Толстому. В усадьбе сохранились искусственные пруды и часть лесопарка – вековые дубы и липы. В гости к Толстому приезжали Фет, Гончаров, Тургенев. А также Соловьёв, сын историка Соловьева, философ, тоже поэт. И стихотворение про белые колокольчики, которое вы слыхали от меня недавно, было написано младшим Соловьёвым именно здесь.

Стоящая близко к папе студентка, высокая, повязанная ситцевой косынкой от солнца, в белых парусиновых тапочках с застежками на пуговках и в белых носочках, как у моей мамы, прилежно записывает в тетради. Я думаю о том, что у мамочки тоже есть такие тапочки, она их отбеливает для красоты зубным порошком.

Я поднимаю глаза от тапочек вверх и вижу, что у высокой студентки узкое лицо, похожее на лошадиное.

– Похвально, похвально! – доволен папа лошадиным лицом. – Напомните, будьте добры – как ваша фамилия? Рад вашей склонности к искусству!

– Добржинская. Эльжбета Добржинская, – отвечает студентка.

Я нечаянно фыркаю довольно громко. Имя похоже на лошадиное ржание. Мамочка строго смотрит на меня…

…В тот день мы еще отправляемся к одному из двух Саблинских водопадов. В прошлом году я к нему не ходила, так как была маленькая.

– Точное название – Тосненский водопад, от названия реки Тосны, на которой он расположен, – рассказывает громко всем по дороге папа. – Поразительное явление природы в нашей Ленинградской области! Водопад, возникший на равнине! При этом река Тосна, как мы с вами наблюдаем, неглубока. Глубина ее колеблется от полуметра до двух метров. А о ширине реки свидетельствует само ее название. Гидроним «Тосна» происходит от славянского «тъсьн», что означает… Ваша версия?

– Тесная? – хором отгадывают двое студентов, лошадиная Добржинская и любимец папы и мамы, Федя Тульцев.

– Совершенно…

Папа делает после этого слова таинственную паузу. Это – любимая его шутка.

– …верно! – продолжает он. – Второй водопад – мы посетим его послезавтра, поскольку он в другом направлении – уже именно по точному названию Саблинский. Расположен на реке Саблинке. Оба водопада, Тосненский и Саблинский, – за исключением размеров, разумеется, – являются точными аналогами… знаменитого Ниагарского водопада в Америке! Верно это или нет, коллеги? – спрашивает он, обращаясь к студентам. – Кто и что думает по этому поводу?

Студенты спорят между собою над папиным вопросом. Мы меж тем подходим к водопаду ближе и уже видим его издалека. Усиливается шум воды.

– Уступ Тосненского водопада напоминает подкову лошади. Как и Ниагарский водопад! – кричит сквозь этот гул Федя Тульцев. – И, я думаю, Ниагарский тоже, как наш, образован на равнине! Может быть, от таяния ледников?

Федя Тульцев небольшого роста, худой, походит на мальчика, с белым, как сметана, лицом, только нос и щеки покраснели от невеликого ленинградского летнего солнца. Добржинской он ниже, наверное, на две головы. Федя ходит к нам на Четвертую Красноармейскую пить чай и поговорить и всегда приносит сладкое. Он сирота и живет в студенческом общежитии. Папа говорит маме, что Федя Тульцев – может быть, не самый ученый малый изо всех бывших в папиной жизни студентов, но самый думающий.

– Совершенно… – Папа вновь лукаво замолкает, а студенты весело продолжают хором:

– Верно?!

– Верно! – подтверждает папа. – Тосненский водопад образовался примерно одиннадцать тысяч лет назад в результате отступления льдов. Ниагарский – почти тогда и по той же причине! В то время человечество жило в каменном веке. А на территории нынешней Ленинградской области – представьте себе! – плескалось море! Иольдиевое слабосоленое море образовалось во впадине, когда отступили ледники. Когда же Иольдиевое море отступило от своего берега, воды молодой реки Тосны стали падать с крутого обрыва. Так родился Тосненский водопад. И с первого момента своего рождения он, как это ни прискорбно, направился к собственной гибели! Сила потока стала разрушать уступ, с которого летит водопад, и водопад непрерывно передвигается вверх по течению реки. Он «съедает» сам себя! И точно так же, замечу, поступает Ниагарский водопад. И то же происходит на Саблинском водопаде, который мы с вами посетим послезавтра. С 1936 года на Саблинском водопаде ведутся замеры. Они показывают, что Саблинский водопад движется навстречу собственной гибели со скоростью двадцать – шестьдесят сантиметров в год. Таким образом, по расчетам ученых, этот водопад окончательно исчезнет примерно к 2066 году. А что же Ниагарский водопад, спросите вы? В силу своего огромного размера он исчезнет, согласно гипотезе, только через пятьдесят тысяч лет. Как вы понимаете, сказанное означает, что одиннадцать тысяч лет назад Ниагарский водопад существовал совершенно в другом месте! Наши водопады, Саблинский и Тосненский, тоже. Но наши прошли за одиннадцать тысяч лет относительно малый путь в сравнении со своим гигантским американским собратом. Всего километров семь.

– Вывод ученых! – почти кричит папа, подходя к водопаду. – Тосненский и Саблинский водопады являются полным аналогом Ниагарского водопада по возрасту и геологическому строению, но не по размерам!

Перед самым водопадом на берегу Федя Тульцев находит камушек. У того выпуклые полосы, как на стиральной доске, и это оказывается окаменелый трилобит – древнее животное с панцирем, плававшее в морях почти пятьсот миллионов лет назад. Все студенты окружают Федю. А Федя протягивает трилобита мне. Я отказываюсь от такого ценного подарка, но Федя уверяет, что согласно науке трилобитов тут тьма, и он, несомненно, найдет их еще.

Тосненский водопад!

Река, лишь недавно спокойно текшая по ровной земле, вдруг сердится, прыгает с обрыва и очень-очень громко рычит. По порогу в форме подковы, там, где она срывается вниз, ходят поперек воды им по щиколку люди. Это – дачники и студенты нашей базы. Упасть они не боятся, вода не такая сильная и не снесет, но детей все-таки отправляют отсюда вниз, гулять вдоль берега.

Папа и мамочка остаются со студентами наверху. А меня отправляют на нижний берег. Там на корточках почти залез в воду мой брат Володя.

Володя

Володе – одиннадцать лет. Уже год он увлекается гидрологией, наукой о воде. И мечтает поступить в ЛГУ на гидролога. Живет Володя сейчас в Саблине со мной, мамой и папой, но видим мы его нечасто. Володя сам себе голова: он написал себе план, на какие занятия и с какими группами ходить. Этим летом перед практикой брат сделал модную, как у больших, прическу: волосы коротко стрижены выше ушей, а длинная челка вся зачесана назад.

– Давно ты здесь? Что делаешь? – спрашиваю Володю, поздоровавшись, я.

Кивнув, брат… убегает от меня.

Глядя туда же, куда он, я вижу на воде стремительно несущийся деревянный поплавок.

– Только стой там! – кричит мне на бегу Володя. – Не упади в воду! Я скоро!

Я ковыряюсь в камушках на берегу, надеясь найти еще одного трилобита, чтобы подарить его Феде Тульцеву. Брат возвращается, задумчив и хмур.

– Ну, как твои исследования? – солидно спрашиваю я.

Он замечает меня, смотрит так, как будто не узнал, и вдруг радостно восклицает:

– Ира! Вот удача! Ты-то мне и нужна!

Мы начинаем с Володей научный эксперимент.

На берегу поперек реки братом начерчены две линии. Между ними он с помощью рулетки отмерил десять метров. На конце первой линии должен встать Володя. Он вручает мне драгоценность – секундомер, который папа подарил ему на одиннадцатилетие – и я встаю с секундомером на конце второй линии.

– Ира! Я знаю, ты ответственный человек! – кричит брат. – Ты ведь нажмешь кнопку ТОЧНО в тот момент, как я махну тебе рукой?!

Я горячо киваю.

– Понимаешь, Ира, – я махну тебе, когда поплавок пересечет мою линию. А когда он пересечет твою линию, ты ТОЧНО в этот момент нажми секундомер второй раз. Хорошо? Поняла? Приготовься! Это будет ОЧЕНЬ быстро!

Мы готовы.

Брат забегает вперед и бросает в реку деревянный поплавок. Потом бегом возвращается к линии номер один. Я жму на секундомер по его указаниям раз и второй. Володя доволен и хвалит меня.

– Для настоящего эксперимента нужно так повторить раз десять, – озабоченно говорит брат. – Но для этого нужен, пожалуй, целый день. Как бы отпросить тебя у родителей, чтоб нам с тобою пройти по реке?

– Зачем?

– Я хочу узнать среднюю скорость потока хотя бы на доступном нам участке реки. Для этого такие измерения, как мы сделали с тобой сейчас, надо повторить на разных местах реки как минимум десять раз.

– А что такое средняя скорость? – небрежно уточняю я. Как будто это мне, конечно, известно, но я так просто спрашиваю.

– Если мы десять раз замерим, то нужно сложить все скорости и поделить на десять раз. Это и будет средняя скорость.

Я глубокомысленно киваю. В школу поступают с восьми лет, и первоклассницей я буду только в этом году. Но папа занимался со мной математикой. И я знаю таблицу умножения и деление. Но я размышляю над словом «скорость»…

Брат между тем переживает вслух: ему нужны другие поплавки, тех, что есть у него, не хватает.

– Все уплыли? – сочувствую я.

Он озадаченно смотрит на меня, а потом поясняет:

– У меня поплавки точечные. Они показывают движение воды на поверхности. Могут показать на некоторой глубине. Тогда надо утопить на ту глубину один поплавок и нитью связать глубинный и второй, поверхностный, поддерживающий поплавок. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя нить в моем воображении уплыла по реке и запутала все поплавки.

– А есть другой вид поплавков! – продолжает увлеченно брат. – Называются интеграционные. Тех пускают со дна вверх или по течению. Так они покажут среднюю скорость течения по глубине и живому сечению потока.

– А как ты вообще эту… скорость видишь? – решаюсь, наконец, спросить я.

Володя объясняет, что для скорости течения нужно знать, сколько пути проплыл поплавок за какое время.

– Это, в общем-то, и есть простейшее определение того, что есть скорость. Например, скорость человека – пять километров в час, – поясняет он. – Но меня не такие простые вещи сейчас занимают.

– Ну, понятное дело! – поддакиваю я, внутренне благоговея перед братом.

– Турбулентность, Ира, турбулентность! Вот какой теме я решил посвятить свою жизнь! – восклицает Володя. – Для этого мне и нужны интеграционные поплавки. Здесь, у водопада, турбулентность ярко видна. Вот смотри: видишь, как бурлит поток воды!

– Вижу! – закладываю я руки за спиной желтого сарафанчика. Я понимаю: у нас с братом сейчас – ученое совещание. Обмен мнениями много знающих людей.

– Ох, Ира, я боюсь, ты не поймешь. Помнишь: мы однажды на даче плыли на лодке с мотором соседа, бригадира совхоза, и по бокам были бурунчики воды, и ты боялась?

– Да!

– Вот это – турбулентность. Турбулентность – в воздухе: оттого в августе, когда небо чистое, звезды дрожат, мерцают.

– Ага!

– Турбулентность – даже в крови человека. Вот поднимается давление, и кровь идет быстро, можно сказать, бурунчики от этого в крови.

– А зачем тебе бурбулентность? – спрашиваю я.

– Потому что она не поддается измерениям, Ира! Ее считают хаотичной. Случайной. А она не случайна, я уверен! В мире нет ничего случайного!

К нам спускаются мама, папа и студенты. Володя просит отпустить меня для измерений на реке на завтра.

– Мы подумаем. Обсудим вечером, – говорит папа.

Володя пристает к другой группе студентов, а мы, усталые, движемся в обратном направлении, к базе. Но на пути – еще одна лекция.

Гость из Америки

Мы идем вдоль реки Тосны. Приходит черед мамочки рассказывать студентам. Она указывает на какую-то невзрачную зеленую метелку, спрятавшуюся в зарослях травы в воде у берега.

Все окружают маму и старательно глядят во все глаза на метелку, но ничего удивительного не обнаруживают.

Мамочка обводит студентов сияющим взглядом и восклицает:

– Рис! Вообразите себе: у нас на берегах ленинградской реки Тосны можно встретить рис!

– Зизания акватика, или канадский водяной, или индейский, или дикий, или же, по русскому названию, утиный рис, – продолжает мамочка. – Цветет в конце лета – начале осени. Плод-зерновка при высыхании имеет темнокоричневый, почти черный цвет. Годен к употреблению в пище человека. Мне приятно сказать вам, что «утиный» рис был культивирован студентами нашей Саблинской учебно-научной станции на Пендиковском озере. Впоследствии распространился по реке Тосне.