Зелёная война

На верху шкафа с Атлантами и Мефистофелями стоит большой деревянный корабль. Надпись по борту: «Севастополь». Тоже прадедушкиного времени. То ли самоделка, то ли купили. Мне корабли неинтересны, я не спрашивала.

Шкаф с Атлантами и Мефистофелями – приданое какой-то, кажется, сестры прадедушки. То есть отца моей бабушки. Когда семья получила эту дачу в 1950-х, шкаф перевезли сюда с другими вещами из города. Шкаф не сожгли даже в блокаду, когда были морозы. В шкафу – только старые книги: занятные, если начать разглядывать. По одному справочнику по химии, дореволюционному, с твердыми знаками на концах слов, я вдруг поняла химию. До этого не давалась мне химия никак, наш школьный учебник – отстой. Но однажды от нечего делать я достала из шкафа тот старинный справочник, раскрыла на теме «Валентность» – за валентность я до этого «пару» схватила – и вдруг с хода быстро эту валентность поняла. Там как-то всё просто и по-человечески написано, хоть этой книжке и больше ста лет. Читаешь и чувствуешь себя умным и понятливым. Вот бы по такому учебнику в школе учиться – все стали бы отличниками!

Перед атланто-мефистофельским шкафом располагается фортепьяно. Обыкновенная, даже поцарапанная груда старого дерева с надписью «Blüthner». И не заподозришь, что это, как говорит мама, – золотой запас нашей семьи на черный день!

Фортепьяно нам подарили соседи по даче.

Все настоящие комаровские семьи элитные, но у этих наших соседей семья – суперэлитная, причем… дважды!

В их семье во времена СССР поженились сын мегазвезды-писателя и дочь мегазвезды-композитора. Или наоборот. Это и сейчас такие известные фамилии, что члены их семьи могут вообще не работать. Они все так и делают. Я здороваюсь из этих потомков с двумя, теми, кого часто вижу в Комарово. Первый и живет всегда тут, на даче. Это молчаливый дяденька лет шестидесяти. Он говорит соседям только «Здравствуйте», «Хорошая погода» и «Доброй ночи», принципиально не дает интервью журналистам и ничем не занимается. Его внучка Ксения, студентка, часто – обязанность семейного пути из пункта А в пункт Б! – бывает в Комарово. Ксения – подружка нашей Анфисы.

Ксения и молчаливый дяденька и подарили нам фортепьяно своего предка – гения-композитора. Сказали, у них есть еще два в состоянии получше, а это им ставить некуда. Не продавать же – позорить честь фамилии.

Я не умею играть на фортепьяно. Но помню, когда нам занесли в столовую этот инструмент гения – мне было лет десять, – я, пока взрослые куда-то ушли, села просто так постучать по клавишам.

Не очень верю в ангелов и загробную жизнь, но как будто что-то… дышало тогда надо мной.

И я, собравшаяся, спотыкаясь пальцами, потренькать «Собачий вальс», вдруг что-то такое заиграла, не имевшее четкой мелодии, но… в этих звуках была – душа. Причем я не уверена – моя ли? И как будто я играть УМЕЛА.

Я даже испугалась тогда. Больше я никогда нигде так не играла. И за это фортепьяно с тех пор не садилась.

Хотя, если рассуждать с научной точки зрения, – может, это просто сила самовнушения открыла во мне скрытые резервы?

Если б я была ботаником-биологом, занялась бы такой любопытной темой…

Но нет! Я – не ботаник!

Какие еще предметы в нашей столовой, кроме старинных шкафов, фортепьяно и прочей рухляди, обожают киношники?

Про то, что фортепьяно принадлежало гению, кстати, киношники не знают. Мама всем нам приказала об этом молчать. Так что золотой запас нашей семьи на черный день стоит невидимкой у всех на виду.

Живописны еще изразцы на камине.

Камин в нашей столовой был с 1950-х. А изразцы для него мама с Анфисой лет пять назад притащили с помойки. Ну, это я так дразнюсь, не с помойки – с дачи одной старушки-графини. Графиня умерла, наследников не осталось, и ее дом в Комарово постепенно развалился. Мама с Анфисой увидели: под открытым небом лежат каминные изразцы необыкновенной красоты. Мама с сестрой отбивали их от кирпичей и таскали на себе два дня. Глянец. Квадраты изразцов обрамлены полосками цвета темного дерева с завитками на пересечении линий. Внутри квадратов на кремовом фоне – переплетения нежно-розовых цветков с бирюзовыми листочками. На самом верху камина – мама с Анфисой отыскали эти куски – повторяется тот же рисунок из цветков и листьев, но в форме короны. Камин со старинными изразцами мы не топим – давно засорен. Когда киношники его не снимают, на нем сидят в ряд Стёпины мягкие игрушки.

Что еще в столовой интересного древнего? Советский большой черный телефон с цифрами на диске. Когда моя бабушка была молодая, телефон на даче и даже в квартире был роскошью. Невероятно, но телефон рабочий. Мы звоним бабушке по нему сюда, в Комарово, а она нам – на Вторую Советскую, где тоже сохранен городской телефон. Наша бабушка живет в Комарово постоянно. Наверное, молодой она ездила сюда из пункта А в пункт Б, а потом осталась тут навсегда. Черный советский телефон стоит на Стёпином игровом столике с ярким мультяшным рисунком.

И такой микс старого и нового во всем. Фоном идет разруха: камин дымит, потолок гостиной протекает после дождей, а при подведенных трубах – это тоже была роскошь на дачах в прежние времена, да и сейчас не на каждой даче есть водопровод – в ванной течет ржавая вода и унитаз плохо смывает. Сева ничего не умеет, а мама умеет не всё…

…В столовую после скандала возвращаются мама с Анфисой. Анфиса с видом оскорбленной королевы садится за стол. Кроткая бабушка забывает налить Анфисе чаю. Все беседуют. Анфиска встает, наливает себе чай и идет вместе с чашкой к шкафу-буфету – за ложечкой.

Вжих! – с буфета летит рыжий вихрь.

Это – белка! Мы забыли: бабушка приютила белку, которую покусала собака. Белка живет где хочет, а туалет у нее исключительно на буфете.

В Анфисину чашку с верха буфета с бульканьем падают коричневые шарики.

Вечером к нам приходит Ксения – та самая праправнучка двух гениев, писателя и композитора. У нее розоватое, словно сияющее изнутри, без единого прыщичка или пятнышка лицо с вежливым-мечтательным-слегка-восторженным выражением. Она в очочках, хороших джинсах и белоснежной кофточке. Ксения всерьез считает нашу Анфису равной себе. Оторвалась совсем барышня от жизни! Забавно, как уважительно Ксения разговаривает с Анфиской. Впрочем, сестра умеет сделать деловую физиономию. А ум нашей Анфисе заменяет резкость, которую можно принять за уверенность – свойство великих. Анфиса сидит с Ксенией на скамье возле нашего дома.

– Я не могу выйти за Андрея замуж, – с вытаращенными от напряжения глазами объясняет Анфиска Ксении, стараясь подбирать культурные слова. – Он не нашего круга!

«Однако ж ты родила от него двоих детей», – возражаю про себя я. Беседа двух девиц хорошего происхождения мне слышна через открытую форточку. Я сижу в гостиной вместе с племянниками. Алёнка в данный момент тащит в рот мой палец, а Стёпочка прилежно отрывает голову игрушечному зайцу.

Праправнучка двух великих деликатно поворачивает разговор на какое-то забавное происшествие, которое случилось с ней в Комарово в отсутствие Анфиски, и попутно – гены гения-писателя! – нечаянно рождает изящный каламбур. Мне даже хочется его записать для истории, но Стёпочка кусает Алёнку за нос, и я каламбур забываю.

Потом Ксения с Анфиской выходят на вечернюю прогулку по улице. Минут через сорок сестра возвращается.

– Ксении надоело писать постоянную авторскую колонку в журнал «Сноб»! Она, видите ли, отказалась! – язвительно докладывает нам Анфиса.

– Да? (Мама втайне мечтает быть писательницей. Но наши почтенные предки, увы, не имели отношения к литературе, и продвинуть маму некому.)

– Да. Тридцать тысяч за одну колонку в месяц ей, видите ли, не нужны!

– Тридцать тысяч?! – прищелкивает языком Сева.

– Ну, может, за две колонки в месяц тридцать тысяч. Или шестьдесят. Или шестьдесят – за одну колонку, – привирает, морщась, Анфиса. – Я не помню.

«Конечно! О чем ты можешь помнить, кроме самой себя?» – сердито думаю я.

Вы, может быть, подозреваете, что я тайно влюблена в Андрея?

В него сложно влюбиться. Худой. Лицо нервное. Одет, как я догадываюсь, в секондхэнд. У него отца нет, а мама – присядьте, чтобы не упасть, – уборщица в Комарово!!! У Андрея нет образования, он шабашит на ремонтах дач. Это просто нонсенс. Как Анфиса его выбрала?!

Ну, если ты ездишь всю молодость по семейному пути из пункта А в пункт Б, то по теории вероятности познакомиться имеешь шанс в этих пунктах преимущественно. В пункте Б, в Комарово, притом – романтика: море, сосны, воздух, черника, домик Ахматовой. Компании.

Я не знаю, почему Анфисе понравился Андрей.

А почему он в нее влюблен – понятно.

До и после поцелуев

На следующее утро в Комарово происходит неслыханное событие.

– Саша, Анфиса! Нужно вернуться в город! – сообщает мама.

– В субботу? Раньше вечера воскресенья? Что это случилось? – интересуется, разглядывая новенький шеллак на ногтях, сестра.

Оказывается, мы забыли привезти бабушке тетрадь.

– Ой, ну Андрей где-нибудь достанет. Что тут, в Комарово, канцтоваров нет?! – делает гримаску Анфиса.

Я знаю, ей хочется погулять с Ксенией вечером вдоль дач. Мне иногда кажется: Анфиска мечтает встретить в Комарово какого-нибудь молодого олигарха. А может, и немолодой сойдет. Я все-таки очень плохо думаю про сестру.

– Это – не простая тетрадь. Семейная реликвия! Бабушкин дневник. Который она ведет с пяти лет, – напоминает мама. – Который кто-то, – мама выразительно смотрит на Анфису и меня, – обещал бабушке перевести в цифровой формат. Но так как от кого-то этого не дождались, то бабушка решила дневник перепечатать сама.

Точно. Теперь я вспоминаю. Бабуля, действительно, освоила компьютер – еще в последние годы работы на кафедре СПбГУ, уже будучи пенсионеркой, научилась бодро жать на клавиатуру. И вот теперь, на досуге, решила взяться за этот труд.

Дневник бабули остался на Второй Советской. А бабушка ждала, что мы его привезем.

– Может быть, ей мало осталось, – шепчет нам с Анфисой мама. – Тридцать третьего года рождения все-таки. Нужно исполнить ее просьбу!

Да, тридцать третьего, это правда. Моя мама у бабушки поздний ребенок, как и я у мамы.

– Ты и десять, и пятнадцать лет назад говорила то же самое, – морщится Анфиса. – Что ей сделается? Не пьет, не курит. Живет на природе. Ладно. Позвоню Андрею.

Андрей появляется после Анфисиного звонка через пять минут. Мама отдает ему ключи от машины.

– Хойю еще привезите! Цветок, цветок! Бабушка просила! – кричит и машет вслед рукой мама.

Я вытираю ладонью рот. Мама на прощание нас поцеловала – меня и Анфису в губы, Андрея – в обе щеки. По три раза! Притиснула и чмокнула. Ненавижу эту мамину привычку. Как… целующийся советский Брежнев! Старинный, видите ли, русский обычай. Вирусы вообще, между прочим!

Мы едем. Андрей за рулем. Анфиса рядом в айфоне. Последняя модель. Андрей ей купил. Андрей, не отрывая взгляда от дороги, спрашивает:

– С пяти лет дневник бабушка вела? Интересно!

– Тогда все вели, – равнодушно отзывается Анфиска.

– А этот… цветок ей зачем?

– О, это – семейная легенда! – восклицаю я немного иронично. – Цветок в нашей семье уже триста лет.

– Да ладно? Круто! – почтительно оценивает информацию Андрей.

– Цветок как цветок. Воняет сильно. Вообще надоели эти ахи, – срывается резкая Анфиса. – Ах, дневник, ах, блокада! А у нас никто даже не воевал.

Я молчу. Тут я сестру – редкий случай – почти поддерживаю. Да, не воевал, дедушка карты какие-то рисовал для фронта. И в блокаду от голода у нас никто не умер. Только какой-то дядя Володя случайно погиб при обстреле. Наша семья как ученые получала повышенные спецпайки. Прадедушка, отец бабушки, тот самый, которому потом дачу дали в Комарово, умудрился в блокаду защитить докторскую диссертацию по ботанике или чему-то такому. Позор, по-моему. Все мужчины на фронт ушли. А он в институте отсиживался. И не старый совсем уж, ему лет сорок тогда было. Подумаешь, ценность – ботаник. На фронт уходили и писатели, и актеры знаменитые. В общем, девятого мая мне за нашу семью бывает стыдно. Все одноклассники несут портреты родных в «Бессмертном полку». Эссе сдают по истории, о своих предках в блокаде и на фронте рассказывают. А мне портрет нести некого, и от эссе я каждый раз ищу причины уклониться.

Дальше мы едем молча. Андрей неодобрительно – я вижу это по его спине, а потом по глазам в зеркальце водителя – молчит.

Начинается Питер. В окне машины ничего интересного. Сплошная реклама. А что еще увидишь в мегаполисе? Баннеры, вывески на каждом доме. Этот город думает только о еде, одежде, мебели и всем другом, что можно купить за деньги. Я утыкаюсь в телефон.

Наконец, мы приезжаем в нашу квартиру на Второй Советской.

Особняк актрисы. Анфиса ревнует. Внезапное решение

Едва мы трое перешагиваем порог квартиры – позади раздается звонок в дверь.

– Ну, еще бы! – язвит Анфиса. – Если б наша Саша очутилась где-нибудь на Северном полюсе или необитаемом острове, к ней через пять минут в дверь позвонил бы друг.

Это правда. Друзей у меня много. В данный момент давит кнопку звонка и, не дожидаясь ответа, топает через порог моя подружка с этажа ниже Лиза Охапкина.

Мы с Лизой влетаем в детскую. Там для меня и моих подруг даже трехъярусная кровать – Андрей сколотил два года назад. (Несколько подруг живут в пригородах и, если заканчивает ходить транспорт, остаются у нас ночевать.) Мы с Лизой машем руками и обмениваемся новостями. С Лизиной новостью я влетаю обратно в гостиную. Попутно лезу в холодильник и открамсываю криво ножом гигантский кусок сыра для Лизы, плюхаю сверху шматок масла и всю конструкцию маслом вниз, как фокусник, переворачиваю на булку. Мамино-бабушкино правило: накормить пришедшего гостя. Такой же бутер делаю для себя и нахожу чайник.

Анфиса ушла к себе в комнату валяться на кровати. Я тащу Андрея к чаю. Он отказывается. Наши препирания слышит Анфиска и возвращается.

– Пасиб. У вас очень интересная квартира, – не зная, что сказать при старших, говорит с набитым ртом Лизка. – Прям как в музее.

– Ага. Очень интересная. Путешествие на машине времени в пятидесятые, – нехотя поддерживает беседу с малявками Анфиса, восседая на диване.

Андрей, пользуясь тем, что от него отстали, ретируется в ванную комнату. Там он сейчас увидит сломанный замок на двери. Через пару минут оттуда раздается стук молотка. Увидел!

Про пятидесятые – это да. Тут сестра опять попала в точку!

Я уныло обвожу взглядом нашу квартиру. Нет, не так, не так убого и бедно должно выглядеть семейное гнездо петербургской интеллигенции, хотя бы и трехкомнатное и в старинном доме в центре!

Анфиска вздыхает. Я думаю, что она сейчас, вероятно, вспомнила про Марсово поле.

На Марсовом поле, в суперэлитном районе Питера, живет мамина одноклассница, та самая, которая известная киноактриса.

Мы с мамой и Анфиской раз были у нее в гостях.

Дом – особняк девятнадцатого века. В нем актриса выкупила коммуналки у… одиннадцати семей! Сделала из них четыре комнаты. Небольшой такой себе двухуровневый дворец.

Пятиметровой высоты потолки с натуральной лепниной и позолотой. Гостиная с белыми колоннами и белым роялем. Стены, как в музее, сплошь увешаны картинами и гигантскими зеркалами в позолоченных рамах. Парчовые, как одежда Ивана Грозного в учебнике истории, занавеси на окнах. За панорамным окном гостиной близко – девять куполов храма, расписанного, как старинная резная шкатулка.

– Лежу в спальне в мраморной ванне в пене, окруженная зажженными свечами, и любуюсь в открытую дверь на храм Спаса на Крови, – хвасталась актриса таким тоном, будто она этот храм купила тоже.

Камин актрисы в столовой – это вам не изразцы, которые Анфиса и мама таскали с помойки.

Каждый актрисин изразец вылеплен известным питерским скульптором. А позолоту камина выполнил знаменитый театральный художник. Реставраторы сделали для актрисы кровать – копию кровати какой-то царицы – с ручной резьбой и золочением.

Все комнаты «дворца» соединены по кругу дверями, видимыми и потайными. Актриса сказала: чтобы можно было бегать, как в исторических фильмах дворянские дети бегают по дому, открывая двери поочередно. Только у актрисы никто не бегает. Живут в этом дворце всего двое: актриса и ее дочка, моя ровесница. У меня трехъярусная кровать, а у актрисиной дочки – двухуровневая детская комната размером с нашу квартиру.

Сам дом актрисы на Марсовом поле – исторический. В «Википедии» пишут: «Охраняется государством. Памятник архитектуры классицизма в стиле ампир». А про ампир пишут, что это – театральный стиль. В доме – историческая витая лестница. Но на этом подлинность кончается. Вся актрисина роскошь внутри квартиры – не старинная. Актриса играет в старину. Все предметы, от мраморных колонн до столовых ложек, на самом деле новенькие. Из настоящего старинного здесь лишь несколько антикварных вещей на мраморных полках. Они старинные, но не актрисиных предков. Она эти фигурки купила. Купила себе чужое прошлое и играет в него.

Вспыхнувшее в моей памяти золото актрисиной квартиры гаснет в пыли.

Мне стыдно за нашу квартиру. Вся она – выцветшая, старая.

В ней, по сравнению с актрисиным особняком, наоборот, нет ни одной новой вещи, да что там – нет ни одной вещи, купленной в двадцать первом веке. За исключением нашей одежды, телика и некоторых предметов кухонной утвари. Именно некоторых: например, мама давит чеснок чеснокодавилкой времен СССР. Мощная, скажу вам, штука. А бабушка хранит уксус в стеклянном графине для уксуса, допластиковой эпохи, со стеклянным шариком-пробкой.

Анфиса сидит на потертом диване. В актрисиной квартире были масляные картины в массивных рамах. А над Анфисиной головой и повсюду на стенах – очень старые рисунки простым карандашом в тонких деревянных рамочках и есть пара небольших акварелей, на всех них – деревья, кустарники, природа. Ботаника, в общем! Всюду у нас – книги. Не новенькие глянцевые, как художественные альбомы в актрисиной квартире, а старые, с истертыми обложками. На книжном шкафу в гостиной всегда стоят знакомые мне с детства статуэтки: Добчинский и Бобчинский, Хлестаков, Чичиков, Плюшкин, Коробочка и еще несколько героев Гоголя. Ленинградский фарфоровый завод, 1950–1960-е годы. Общая стоимость девяти статуэток серии – 300 тысяч рублей в Интернете. Анфиса смотрела. Но бабушка и мама никогда не продадут семейную реликвию.

У моей сестры давно подсчитаны также стоимость рояля гения, шкафа с Атлантами и Мефистофелями, собрания энциклопедий Брокгауза и Ефрона и других старинных книг, шкафа-буфета с резными листьями и цветами, старинной посуды, самой профессорской дачи в Комарово и даже квартиры, в которой мы сейчас сидим. Анфиска мечтает продать все это и купить квартиру себе и какое-нибудь жилье для остальных членов семьи. То, что Анфиса могла бы для начала хотя бы пойти работать, сестре в голову не приходит.

В чем сестра абсолютно права, так в том, что почти всё здесь, в квартире, – не имеющая ценности рухлядь. Мне стыдно сейчас перед Лизой. Я была у Лизки дома: у них нормальная квартира с евроремонтом. Но пока в нашей семье работает одна мама, денег на ремонт нам не накопить.

…С антикварного деревянного буфета, похожего на комаровский шкаф-буфет, спрыгивают прямо на стол, за которым мы едим, два кота и задирают хвосты перед нашими тарелками. Котов зовут Шалун и Коврик. Они так и были найдены, парой, еще крошечными котятами, пять лет назад мамой во дворе. Когда мы уезжаем в Комарово, оставляем бандитов с запасом еды в квартире.

Лиза вздрагивает. До этого коты сидели наверху буфета совершенно неподвижно, как две симметричные большие статуэтки.

Наглые животяры бродят по застиранной скатерти с желтыми пятнами и лезут в тарелки. Бабушка и мама не гоняют их со стола, чудовища привыкли.

Я сбрасываю котов на пол и вспоминаю, о чем Лиза рассказала мне в детской.

– Лиза и ее семья приглашают меня в поход! По Ладожскому озеру! На двух моторных лодках! На восемь дней! Ночевка в лесу в палатках!

– Ну, поезжай, – пожимает плечами Анфиса.

– Ты с ума сошла? Ребенок один с чужими людьми. Ладога, кто не слышал, коварна! И поход – в первый раз в жизни, как я понимаю?

Это Андрей вернулся из ванной.

На его вопрос я только морщусь, словно меня кто-то кусает. Я не могу Андрею соврать.

– Значит, не поедет, – равнодушно меняет решение сестра.

– Я хочу! Хочу-хочу-хочу! – воплю я. – Мне что – все лето провести в Комарово?! Хочу пе-ре-мен!!!

И в такт этому самостийному рэпу стучу ложкой по скатерти. Лизка смотрит на меня виновато.

– Значит… Я поеду. С Сашей. Тебя, видимо, спрашивать бесполезно, – говорит Анфисе Андрей. Пожалуй, резковато. Что это с ним? Обычно он ей не перечит.

Анфиса удивленно приподнимает красивые брови. Смотрит на Андрея. На меня. На Лизу.

Лиза меня постарше. У нее длинные распущенные кудрявые волосы. Она блондинка от природы. И глаза голубые. Лизка, наверное, будет красивая. Когда вырастет. Ей сейчас лет пятнадцать, кажется. А может, шестнадцать?

И тут вдруг Анфиска говорит:

– Ладно. Я с вами поеду.

Что это с ней? Не ради меня же. Анфисе тоже надоело Комарово? Но не до такой же степени, чтобы она согласилась на такую некомфортную и нетеплую вещь как путешествие по озеру!

У меня закрадывается подозрение: Анфиса не хочет, чтобы Андрей ехал один со мной и Лизой? Ревнует Андрея к красотке Лизе? Но Лизка же еще ребенок! И вообще – чтобы моя королевна-сестра ревновала своего слугу?! Невиданное дело!

– Восемь дней – не так уж долго. Маме позвоню, что приедем позже, – говорит Анфиска нарочно растянутым голосом. Как будто царица принимает решение, а все ее почтительно ждут.

Так и не поняв до конца это невероятное происшествие, я бросаю над ним раздумывать. Ур-ра! Мама Анфиске точно разрешит что угодно! Я вырвалась из плена! Мой заколдованный путь из А в Б, от Второй Советской до Комарово, впервые резко поворачивает в сторону!..

3

…Долго вглядываюсь в воду озера. Кажется, можно выходить. Шум уходящего катера тех, кто стрелял в меня, стих.

Я выползаю из-под толстой ветви дерева, под которой пряталась, и бегу изо всех сил в лес.

Тут тишина. Сосны качаются вверху – полная медитация, чтоб ее. Только сердце стучит. И живот бурчит. Я вспоминаю, что с утра ничего не ела.

Сегодня утром мы выплыли на озеро. А до этого на завтрак съели котлеты и кашу. Гречневую. Кашу сварил Андрей, а котлеты он купил в магазине. И велел всем до ушей налопаться перед походом. Так и сказал. Я съела две котлеты. Молодец Андрей!

Я дрожу. Футболка и шорты почти высохли, мокрые волосы тоже, но все равно холодно. Конец июня в Ленобласти: среднесуточная температура плюс четырнадцать. Солнце медленно уходит к левой стороне озера.

Я сажусь на землю, утыкаюсь носом в коленки и реву, реву, реву. Всё мое отчаяние прорывается в слезы. Где Анфиса? Где Андрей? Где Лиза и ее родные? Я забыла, забыла про них…

* * *

…Когда сегодняшним утром мы вышли на моторках, светило солнце. Потом Андрей заметил тучку. Все, кроме меня и Лизы, объявили его паникером.

Все – это Анфиса. В лодке были мы вчетвером. Лизины родители и взрослая Лизина сестра с мужем плыли во второй моторке.

– Если будут тучи, надо приставать к берегу, – хмуро сообщил Андрей.

А на Анфисины возражения спросил:

– Кто знает, зачем вдоль берега Ладожского озера прорыты два канала? По сто с лишним километров каждый?

– Чтобы туристам кататься. Бабло. Типо́ Венеция, – лениво предположила Анфиса.

– Ответ непросвещенного человека. Каналы прорыли потому, что при Петре Первом на Ладоге гибло по тысяче судов за лето. Торговых. Из-за внезапных штормов. Бабло минус, – поддразнил Анфису Андрей.

Они спорили, а всё вокруг понемногу мрачнело.

Сотовые здесь не брали. Андрей махнул рукой Лизиной маме, смотрящей на нас с лодки, идущей впереди. Показал: пойдемте, мол, к берегу! Она весело помахала рукой ему в ответ и отвернулась, болтая с Лизиной сестрой.

– Мы вообще три раза ходили так. Два в прошлое лето и один в это. И ничего не случилось! – бодро сказала Лиза.

Через полчаса обрушился ветер, поднялись волны.

Лодка с Лизиными родственниками в это время зашла за поворот и исчезла из вида. Когда мы приближались к этому же повороту, вдруг нашу лодку захлестнула волна. Мы перевернулись. Мотор моментально замолчал.

Волна накрыла меня с головой и потащила вниз, но я успела захватить кусочек воздуха. Этот кусочек я старалась задержать, но он сам выталкивался из легких по капельке и кончался, кончался… Я боролась с тем, чтобы не вдохнуть воду, и понимала с ужасом, что вот-вот вдохну. В этот момент спасжилет вытолкнул мое тело над водой. Я закашляла.