Зелёная война

Светлана Александровна Потапова

Зелёная война

Роман

© Потапова С. А., 2025

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2025

© Оформление серии. АО «Издательство „Детская литература“», 2025

* * *

Часть I. Саша

1

Добежать бы до дерева!

Вот оно – передо мной. Сосна. Коричнево-янтарная кора с отслаивающимися чешуйками. Близко. Но за мной – выстрел.

Он похож на залп домашнего праздничного фейерверка. Не такой уж громкий. Но он – В МЕНЯ.

Дерево принимает мои ладони, я с силой отталкиваюсь от него и протискиваюсь (смотря на свои движения, как в замедленной съемке, не глазами, а будто изнутри себя, откуда-то из области сердца) вперед, в чащу спутанных тонких стволиков, веток! Мои ноги сами расталкивают их, то ищут опору во внезапной пустоте, то спотыкаются о кочки; я почти падаю, и ветка тыкается мне возле глаза. Вонзаются со всех сторон в бока, руки, щеки острые сучья; на ладони, как чужой, мелькнувшей перед глазами, я замечаю капли крови, но еще сильнее раздвигаю руками и ногами то, что на пути, продираюсь вперед. Позади – еще выстрелы. Как хорошо, что я худая! ИМ тут пройти труднее. Но что если они обойдут?

Я на секунду останавливаюсь. Куда я вообще двигаюсь?

Блестит впереди вода. Берег! Оттуда я пришла. По бокам от леска, где пробираюсь я, к счастью, нет полянок. Везде только эта худосочная чаща питерского леса. Наверное, еще питерского? Или нас занесло в Карелию?

Передо мной открывается голый бугор и – спуск с него к берегу. Я бегу изо всех сил и преодолеваю эту смертельную линию, на которой выстрел достал бы меня на сто процентов.

На берегу даю себе секунды осмотреться. Кусты у воды тянутся сплошняком. В одном месте между ними выдается макушка косо лежащего, наверно, поваленного сильным ветром толстого дерева. Я бегу к нему.

Почему? Не знаю. В этом решении голова будто не участвовала. Что-то понесло меня туда. Инстинкт? Уже присев за стволом, оглядываюсь: от него под небольшим углом отходит мощная ветвь, сама толщиной почти с дерево. Ветвь вместе со стволом и кустами загораживает меня с берега, и, если ОНИ начнут высматривать с озера, меня тоже не будет видно. И тут же я испуганно думаю: а что если и ОНИ рассудят точно так же? И придут искать именно сюда?

Но времени нет перепрятываться. Я как можно глубже заползаю под толстую ветвь.

Краем глаза вдруг замечаю затащенный на берег катер. Привязан веревкой к дереву. Если б я умела управлять катером! Но даже если бы умела – нет времени и сил развязать веревку. И катер мне, наверное, не столкнуть! И – на бугре уже – ИХ голоса!..

…Всего, кажется, десять минут назад я вышла на полянку и увидела ИХ. Я так обрадовалась сначала: это же – люди!!! Ура!!! Мое спасение!

А потом один из них вдруг достал автомат. И взвел курок или что-то такое. Как в боевиках.

Я сначала не поняла. Потом не поверила. А потом побежала к сосне. Всё это вместе, наверно, за секунду.

И вот теперь я лежу под веткой дерева и слышу ИХ. Их было на полянке трое. Наверное, все тут.

Один кричит ласковым фальшивым голосом:

– Девочка, ты где?! Я пошутил! Мы тут играем. В войну. У нас пейнтбол. Ты играла когда-нибудь в пейнтбол? Выходи, поиграем вместе! Будет весело! Обещаю!

Я молчу. Ага, пейнтбол. На них, конечно, были, я помню, костюмы цвета хаки. Но шлемов не было, вот что. И защитных нагрудников. А может, они просто не успели их надеть? Я сомневаюсь. Но зачем он выстрелил в меня? И зачем они за мной гнались и еще стреляли? Приняли за кого-то из своих игроков? Я не знаю, как звучит выстрел пейнтбольного ружья. Никогда не играла. Только по телику видела. Но мне кажется, звук должен быть другим…

О чем я вообще думаю?! Я-то сама была БЕЗ пейнтбольного костюма!

На мне – голубая ветровка, футболка и шорты!

Я тихо прижимаю к себе ногу, которую уже начала вытаскивать из-под ветки.

Второй голос говорит (ой, совсем рядом со мной!):

– Лёха, брось. Ты ребенка будешь мочить? Она не поняла ничего. К тому же она не с неба ведь упала. С родителями небось приехала. Или вообще какой-нибудь… лагерь. Вот зараза. Давайте валить отсюда скорей!

– На чем приехала? – усомнился первый. – В этом-то и вопрос. На озере – ни лодки, ни катера, кроме нашего. По земле, сами знаете, сюда хода нет. Болота кругом. Поэтому и выбрали это место. Че за девка? Может, шторм? С утра волны были нехилые. ЧП кто-нибудь смотрел? А, блин, здесь связь не берет.

– Какая разница, откуда она, – раздался третий голос. (Мне стало совсем жутко: такой он был… неживой. Страшный.) Голос спокойно продолжил: – Девку надо убрать в любом случае. Она видела место. И потом – сразу в катер.

– У меня патронов не до фига., – возразил первый голос.

– Ну, тогда воспользуемся моей чуйкой. Профессиональной. – И третий, неживой, голос засмеялся с придыханием. – Дай мне калаш.

И по кустам, где я сидела, загремели выстрелы.

Я, лежа на животе, лицом вниз, прижимала к земле затылок, – фантастика какая-то! – не трогая его руками. Но даже больно, честное слово, было от этого затылку. Глаза закрыла. Ни о чем не думала. Нет, думала одно. «Это неправда. Этого не может быть. Я не верю. Почему это случилось именно со мной? Так не бывает. Не бывает. Не бывает…»

Ой! Удар в щеку. Я закусила руку зубами, чтобы не вскрикнуть. Больно ужасно. Но это была – щепка, которую, видимо, выстрел выбил из дерева. Вон эта щепка, лежит недалеко. А раньше ее не было… Я тут, пока лежала, изучила каждую травинку…

Потом ОНИ еще ходили и шарили по кустам. Кусты были густые, так что к моему дереву им было близко не подобраться. Они же взрослые. Большие, широкие. Они еще о чем-то поспорили, сели в катер и уехали.

А я осталась на берегу. Одна.

2

Всего за день до этих событий, 18 июня 2021 года, я, Саша Танина, коренная петербурженка, спокойно проживавшая себе в трехкомнатной квартире на Второй Советской улице в центре Питера недалеко от Эрмитажа, бывшая семиклассница, перешедшая в восьмой, между прочим, без троек, тринадцати от роду лет, черноволосая и с синими глазами (это у нас фамильное), небольшого роста, худая, но, по-моему, довольно симпатичная, начала бы эту историю так.

Вторая Советская – Комарово. Элита

Если ты родилась в Петербурге, и твоя семья – профессора СПбГУ («Раньше – ЛГУ!» – обязательно уточнит бабушка) аж в двух поколениях, и профессора эти провели жизнь на кафедре биологии, то путь тебе один. Нет, не в профессора биологии мне путь, это уж фигушки. Пускай родственники сами свои цветочки-пестики разбирают. А мне в школе древнего прозвища «ботаник» хватает – еще более обидного тем, что оно древнее. Совершенно незаслуженное прозвище, потому что ботанику и всякую биологию в целом я ненавижу!

Когда я сказала «путь», то имела в виду прямое значение. Почти у каждого человека, мне кажется, есть такой основной путь. Семейный. Это – абсолютно материальная и крайне скучная дорога, по которой ты в течение жизни ездишь часто и далеко. Или более-менее далеко.

Точка приезда – дача или какая-нибудь деревня. Там жили или и сейчас живут какие-нибудь, обычно дряхлые, родственники.

По этому навязанному семейному пути человек вынужден перемещаться из пункта А в пункт Б сначала ребенком, каждое лето на каникулах. Потом человек становится старше и сам уже возит своего ребенка по этой же дороге на каникулы. Потом человек превращается в старушку или старичка и часто остается навсегда в этом пункте Б, и тогда уже ездят к нему. Или эта старушка или старичок ездит иногда в обратном направлении, из пункта Б в пункт А. Сам же путь остается неизменным.

У нашей семьи такой путь – из-за того, что мои предки в двух поколениях профессора биологии, – имеет в качестве точки Б Комарово.

Комарово, кто вдруг не знает, – это элитный поселок… Постойте, я сейчас расскажу вам про Комарово, только дайте мне минутку, чтобы поорать про себя: «Как же мне все это надоело!!!»

И кому бы не надоело на моем месте!

Каждый вечер каждой пятницы в течение всей моей тринадцатилетней жизни, какую я помню и не помню тоже, вся наша семья в полном составе обязательно тащится на дачу в Комарово.

Чтобы вернуться в город на Вторую Советскую вечером воскресенья.

Эта тоска повторяется на всех моих каникулах. И всех праздниках. Взрослые нашей семьи все отпуска проводят в Комарово.

Похоже, им это нравится. А у меня… пожалуй, смешанные чувства. Нет, я не могу ненавидеть Комарово. Я к нему привыкла. Там у меня куча друзей. На Второй Советской у меня тоже – куча друзей. Эти компании регулярно перемешиваются и перемещаются вместе со мной между моими А и Б – Второй Советской и Комарово.

Моя мама и бабушка – люди гостеприимные. Так что все мои подружки с детства в обоих пунктах А и Б могли рассчитывать на еду на столе и запасные кровати или раскладушки с чистым бельем для ночевки.

Комарово я, наверное, все-таки люблю, и Вторую Советскую тоже. Но – понимаете – мне становится не по себе, когда я думаю, что вся жизнь нашей семьи – а главное – вся моя жизнь! – это только перемещение между пунктами А и Б. Никакого разнообразия в этом счастье!

Сегодня как раз таки вечер пятницы. А значит, мы всей семьей едем в Комарово.

Мы, собственно, сейчас тем и занимаемся, что передвигаемся туда в машине. Так что у меня куча зря пропадающего времени, и я могу рассказать вам о Комарово, что будет занятно, и о тех, кто сидит в машине вместе со мной.

Комарово – знаменитый дачный поселок на северо-западе Питера. И даже воспетый в одной советской песне, которую в данный момент бубнит себе под нос мама: «На недельку до второго я уеду в Комарово»… От нашей квартиры на Второй Советской до Комарово на навигаторе – пятьдесят километров. Час езды на машине, если нет больших пробок.

Комарово, как я уже сказала, – поселок элитный. Как московская Рублёвка, но не совсем. Комарово означает элиту происхождения, а не денег.

Вот у нашей семьи, например – денег нет, а элитная история рода есть. Поэтому мы – настоящие комаровцы. Каждый из нас это осознаёт. И, если каждый из нас будет честным сам с собой, должен признать: приятно ходить по дорожкам Комарово, думая, что ты принадлежишь к избранной части человечества, и здороваться с такими же избранными.

Когда Санкт-Петербург был столицей Российской империи, все самые знатные дворяне страны жили в нашем городе. Чтобы не тратить много времени на переезды, они строили себе дачи недалеко от Петербурга. Так что теперь их несколько, исторических и элитных поселков по дороге из Питера на Выборг и Финляндию. Их привычные названия мелькают передо мной каждый раз из окна нашей машины, когда мы движемся к Комарово: Репино, Солнечное… Все эти поселки в наше время относятся к Курортному району Петербурга и тянутся вдоль Финского залива, который плещется в нескольких метрах от шоссе. Слово «Курортный» говорит само за себя.

Во всех этих поселках сохранились старые дачи, где жили всякие знаменитости. В Репино жил, как можно догадаться, Репин. А еще (как я читаю для вас сейчас в «Википедии») Чуковский, Горький, Маяковский и разные другие. В Зеленогорске жили Салтыков-Щедрин, Менделеев, Блок. В нашем Комарово жила Анна Ахматова, балерина Галина Уланова, при царе балерина Матильда Кшесинская и Фаберже. В общем, цитирую «Википедию», – Комарово – «дачный поселок для выдающихся деятелей искусства, науки, литературы и кино». Бабушка всегда обязательно вспоминает, что в Комарово жил Иван Павлов – академик, первый нобелевский лауреат России – естественно, по биологии. Или что-то там такое, похожее на биологию.

С Павлова это началось или нет, не знаю, но именно в Комарово уже при СССР раздавали бесплатно дачи профессорам биологии. Не только им, конечно, – Ахматовой здесь тоже подарили дачу и всяким другим, при СССР людям бесплатно давали и жилье, и дачи, прежде всего тем, кто считался крут. Но если ты профессор биологии – тогда ты был просто обязан кучковаться со своими друзьями-ботаниками почему-то именно в Комарово!

Я как-то додумалась: может, советская власть специально так дачи распределяла, по профессиям, чтобы точно знать, кто из известных людей где находится?

Иметь дачу в Комарово в наше время тоже престижно. Но те, кто получил тут землю и дом по наследству, и те, кто просто купил здесь недавно даже самый распрекрасный особняк, сильно отличаются. Наша семья относится к первой категории. Мы – элита рода и духа, а не денег. То есть – настоящая элита!

Мне скучно в машине, и я фантазирую. Если бы кто-нибудь догадывался, какая детская чушь лезет иногда в голову тринадцатилетнего подростка! Я размышляю о том, что в прежние времена люди перемещались не на машинах, а на лошадях. Так что в какой-нибудь такой же июньский день какого-нибудь девятнадцатого века какая-нибудь девочка, как я сейчас, так же сидела и скучала, только не в семейном внедорожнике, а в карете. Которая несла ее из пункта А в пункт Б. По привычному семейному пути. Из особняка в Петербурге до дачи в поселке.

Я представляю, что на девочке был капор с лентами – синими, под цвет ее глаз. И красивое белое летнее пышное платье.

А вдруг родительский особняк этой девочки, еще оживленнее придумываю я, в Петербурге находился на нынешней Второй Советской? А ее дача – в нынешнем Комарово?! Тогда, получается, я двигаюсь сейчас точным образом по ее пути из пункта А в пункт Б. Хотя семейный путь этой девочки был, пожалуй, тяжелее моего. Ведь в карете ей приходилось ехать… Я задаю вопрос в инете и выясняю – ого – полдня, не меньше!

Открытие не открытие, если им не с кем поделиться. Я смотрю на сидящих со мной в машине.

За рулем – конечно, мама.

Маме сорок восемь, но выглядит она на десять лет моложе. У нее, как и у меня, черные волосы и синие глаза. Это у нас семейное. И фигура девочки-подростка. Маме некогда толстеть и стареть. Мама работает, как трактор, и обеспечивает всю семью.

Рядом с ней сидит мамин третий муж Сева. Ее бывший одноклассник и, как и предыдущие два ее мужа, безработный бездельник.

На заднем сиденье за Севой – моя старшая сестра Анфиса. Тоже безработная бездельница. И даже в институт не поступила. Ей двадцать один год. Анфиса – от первого маминого мужа, а я от второго, так что мы не похожи. Оба наших отца – к слову, чтобы уж не вспоминать о них больше – исчезли навсегда. Анфиса высокая, а я мелкая. У Анфисы карие глаза, каштановые вьющиеся волосы и профиль греческой богини. Между Анфисой и мной сидит Андрей. Бабушка называет Андрея в старинном стиле «Анфисин молодой человек».

Я не удерживаюсь и шепчу Андрею про девочку девятнадцатого века в карете.

– Не получится, – вполголоса и вполоборота ко мне бесстрастно сообщает Андрей. Умничает, чтобы Анфиска слышала. – Комарово и все поселки в этом направлении возникли после 1900-х.

Вместе со строительством железной дороги. Раньше там был лес.

Фрру-уу или как там – тпрру-у! Кони резко останавливаются, карета чуть не валится набок. С девочки в капоре снимают капор, спешно переодевают в менее пышное платье, в волосах у нее теперь уже ленточка, и она пересаживается в вагон железной дороги.

А мы приехали! Наша машина заезжает в Комарово и здоровается правым зеркалом с зелеными ветками деревьев.

Родовое гнездо. Праправнучка двух мегазвезд. Анфиса сомневается

Мы едем по улочкам Комарово – асфальтовым, узким, зеленым, пахнущим хвоей. Елки, сосны. Дома – двух—, одноэтажные, за длинными заборами.

Дома здесь, как знатные леди, гордятся своим происхождением, одеты по-старомодному и не стремятся ярко краситься. Наша дача покрыта узкими досками бледно-салатового цвета. Она точно такая, какой ее получили от государства родители бабушки, оба – профессора ЛГУ – в 1950-х. Иногда салатовую краску подновляют, но больше ничего не трогают. У дачи два этажа. Со второго выходит открытая веранда в форме полукруга.

В данный момент, когда наша машина подъезжает к даче, нам виден за забором второй этаж и эта веранда.

С веранды, взмахнув руками, с криком падает человек.

Второй человек, оставшийся на веранде, бросает на пол пистолет, выразительно плюет вниз, видимо, на упавшее тело, и смеется дьявольским смехом.

Мамин муж Сева меланхолично выходит из машины и отворяет ворота. Мама, улыбаясь, ведет машину с нами по песчаной, покрытой хвоей дорожке к дому.

Внизу под нашей верандой люди. Один сидит с рупором на пластиковом стуле. Кто-то весело бегает вокруг него – кажется, тот, кто упал с веранды. Куча техники и кабелей.

Мама подходит к человеку с рупором.

– Да-да, – говорит он. – Мы закончили на сегодня. Снято!

Наша старая выцветшая дача в Комарово приносит нам двадцать пять тысяч рублей за день киносъемки. Столько получала бы Анфиса в месяц, если бы работала. Ее (дачу, а не Анфису) можно увидеть в двух десятках современных телесериалов, в основном исторических или «ментовских». Есть большая база объектов для киносъемки в Питере и окрестностях, наша дача – в ней. И внешне, и внутри дача снята в одном из культовых российских сериалов, в котором главную роль играла мамина (и Севина) одноклассница, известная киноактриса.

Я могу пройти по нашей даче даже самой темной ночью без света или с закрытыми глазами.

Два шага по старому каменному крыльцу с двумя ступеньками, на которых лежит хвоя и растет мох. Дверь, бардак в первом, полукруглом пространстве с большими окнами: сюда составлены поцарапанные, лишенные части ножек или пробитые шкафы с деревянной резьбой и стулья с обивкой из ткани, какой не производят уже лет семьдесят; повсюду в кадушках и горшках цветы на толстых стеблях с мясистыми листьями; скалит на входящих зубы чучело медведя с подносом в лапах – единственная сохранившаяся материальная ценность от очередной погибшей маминой бизнес-идеи открыть совместное кафе с подругой. Груда обуви и домашних тапочек. Обувь снимаем, надеваем тапочки – снова ступенька и снова, уже двойные, стеклянные двери – и мы входим в гостиную-столовую.

У большого овального стола, покрытого линялой скатертью, спиной к нам стоит худая женщина в выцветшем халате; черные волосы с седыми ниточками собраны в пучок. Она держит на руках грудного ребенка.

Она не слышит, что мы вошли, и не оборачивается. Ее доброе, я знаю, лицо обращено к ребеночку.

– Добрый день, Ирина Александровна, – здоровается с бабушкой Сева.

– Мама, нельзя же так! – укоризненно восклицает моя мама, втаскивая в обеих руках тяжелые сумки с продуктами. – Снова калитка и дверь в дом нараспашку! Заходи кто хочешь.

– Съемочная группа же здесь, – без успеха пытаясь забрать у мамы сумки, заступается за бабушку Андрей.

– У нее все равно всегда двери открыты. Днем и ночью, – не сдается мама. – Твой же собственный ребенок тут, Андрей!

Это правда. Здесь вообще – два ребенка. На руках у бабушки – семимесячная Алёнка. И из комнат к нам выбегает двухлетний Стёпочка.

Алёнка и Стёпочка – дети Анфисы и Андрея. Только Анфиска и Андрей не женаты. Анфиса не хочет. Почему, объясню потом.

Мы разносим вещи по своим комнатам.

Проходя по первому этажу, вижу в открытую дверь Анфисину спальню. Сестра, сев на кровати, вздыхая, глядит на линялые обои, потертую мебель. На кухне мама, уже в домашней, растянутой и бесформенной, кажется, Севиной, футболке, варит в старой высокой медной толстостенной турке на плите кофе на всех, и что-то кипит в трех кастрюлях рядом. На стенах кухни простая белая плитка: еще советская, мама ее называет «кафель», когда-то это было круто. За маминой спиной у противоположной стены – три старые большие прямоугольные соединенные между собой стальные емкости, какие можно увидеть в школьных столовках за спинами поварих, они завалены горами немытых чашек и тарелок. По винтовой лесенке поднимаюсь на второй этаж. На маленькой переходной площадке, сколько себя помню, всегда лежат перевязанные веревками высокие пыльные кипы советских книг и журналов. Моя любимая комнатка с круглым небольшим окном, похожим на иллюминатор корабля, – еще мамина детская. В ней помещаются старая кровать, облезлая тумбочка и книжные полки. Я бросаю на застиранное блеклое покрывало на кровати свой рюкзачок. Заглядываю в круглое оконце.

За окном в тонкой поросли сосенок – простой синий деревянный одноэтажный домик. Это – дача соседа, академика-географа и по совместительству классика, написавшего всего одну приключенческую книгу, которая вошла в золотой список русской литературы и стала основой культового фильма. Академик давно помер, а меня интересует, приехала ли его праправнучка Дашка, моя подружка. У синего домика движения не видно. Хочется есть, и я спускаюсь.

– С этой лестницы сегодня девочка падала, – сообщает нам бабушка.

– Что вы говорите, Ирина Александровна?! Случайно? – тут же интересуется Сева. Он вообще к бабушке подлизывается. Боится, наверное, что бабушка будет его ругать за то, что он не работает, а пашет на всю семью моя мама.

Но Сева хоть и женат на маме три года, а бабушку не знает. Бабуля в жизни ни на кого не ругалась.

– Нет, знаете, Сева, специально. Съемка! – поясняет бабушка. – И так деточка падала, жалко очень, все бока, наверно, отшибла. А шесть этих… как их… дублей! Девчушке лет восемь, наверное!

Анфиса хмурит красиво изогнутые брови. Я знаю – Анфиска мечтает сняться в кино. Но нас с сестрой только раз в массовку взяли. Хотя мама хлопотала за Анфису, предлагала бесплатно снимать нашу дачу, но режиссеры не соглашаются. Есть вещи, для которых деньги не имеют значения.

Андрей, поцеловав Алёнку и Стёпочку, прощается со всеми и идет к выходу.

– Андрюша! Поужинать с нами! – всплескивает руками бабушка, и голос ее облекается в сталь. – Слушать ничего не хочу! Незамедлительно к столу!

Но Андрей – кремень, крепче бабушки. Он спокойно поясняет:

– Мама ждет. Это святое.

Открывает двойные стеклянные двери и выходит.

Все это похоже со стороны на обыкновенные малозначащие семейные разговоры. Но мама глубоко вздыхает.

– Мама, опять?! – резко реагирует Анфиска.

Я не знаю, кто в нашей семье больше подросток – Анфиса или я. Мама за Анфису переживает. За меня пока еще рано переживать, наверное.

– Такой хороший молодой человек! – восклицает мама.

Анфиса резко встает из-за стола, грохочет тяжелым стулом и быстрым шагом идет к себе в комнату. Мама спешит за ней. Дверь за ними закрывается, но мы слышим, что Анфиса кричит на маму. Та тихо оправдывается. Мы делаем вид, что ничего не происходит, и пытаемся светски беседовать за овальным столом.

Если бы в этот момент в нашей гостиной снималось историческое кино и бабушку и Севу одели соответственно эпохе, они двое смотрелись бы в кадре достоверными аристократами. А реквизитщика или как его называют – того, кто отвечает за предметы для фильма, – режиссер похвалил бы.

Над нами висит антикварная медная люстра с четырьмя рожками, в двух из которых, впрочем, отсутствуют лампочки, – Сева ничего не умеет, а у мамы не до всего доходят руки. На пятно на льняной скатерти бабушка водружает серебряный старинный молочник. Чай заварен в фарфоровом старом чайнике. Из большого шкафа-буфета темного дерева, украшенного резными листьями и цветами, достается коробочка с серебряными чайными ложками. Сева, как хрустальную, берет чайную чашку и многословно благодарит бабушку за отлично заваренный чай.

Алёнку унесли спать. Мы – кроме Стёпочки, у которого детский стульчик с личным столиком, – сидим на старых деревянных стульях с изогнутыми ножками. Бабушка называет их венскими. На нашу трапезу завистливо глядят от противоположной стены столовой два Атланта. Это деревянные барельефы еще одного шкафа – книжного.

Атланты стоят симметрично, с обеих сторон, держа на плечах верхушку шкафа. Под ними открыли рты с высунутыми языками два деревянных Мефистофеля, с узкими глазками, бородками и позолоченными рожками. Мефистофелям есть от чего высунуть языки – атлетические Атланты стоят на их головах. Над головами Атлантов идет поперечная широкая полоса с резными конями и причудливой растительностью. В стеклах шкафа отражаются мелкие квадраты английской рамы окна гостиной, а в глубине, как солнце в черных водах лесного озера, на темном, ветхом тускло блестит золото – буквы на корешках старинных томов. Одно только дореволюционное собрание энциклопедии Брокгауза и Ефрона занимает несколько полок.