Иллюзия счастья

Я зажмурилась, а Саша выхватила у меня телефон, бормоча что-то себе под нос. Через мгновение она объявила:

— Я поставила твой телефон в режим «Не беспокоить». — Она убрала его подальше от меня и повернулась ко мне с суровым выражением лица. — Мы не будем это обсуждать сегодня. Он — козел, но завтра он все равно останется козлом.

Она обняла меня за плечи, притянув к себе. Я не сопротивлялась, положила голову ей на плечо и уставилась в телевизор, где шло реалити-шоу о чьей-то чужой любви и громких публичных скандалах.

Неужели теперь я стала одной из этих людей?

Мой муж, с которым мы в браке всего четыре дня, прервал наш медовый месяц — и, похоже, сейчас сидит на свидании со своей подругой детства. А если тот телефонный разговор, который я случайно услышала, правда, то он, вероятно, изменяет ей и собирается расторгнуть наш брак — оставляя меня гадать, зачем вообще соглашался на эту свадьбу.

— Могу я добиться аннулирования брака? — вдруг спросила я. — Если он мне изменяет?

Саша вздрогнула рядом со мной и ответила:

— Честно говоря, понятия не имею. — Но тут же оживилась: — Коля — юрист! Мы могли бы ему позвонить!

— Он терпеть не может, когда ты зовешь его Колей.

— А я терпеть не могу его, но каждому из нас приходится нести свой крест.

Я фыркнула, а она улыбнулась — хоть и с грустной ноткой.

— Вот ты где, — сказала она, придвигаясь ближе. — Это тебя не сломает. Но мы могли бы сломать ему колени.

Я похлопала ее по бедру:

— Ты слишком много читаешь мрачных романов.

— Такого не бывает, — возразила она. — Ну, может, и бывает… — Она замолчала на мгновение, затем спросила: — Где, по его мнению, ты сейчас?

Я наклонилась вперед, чтобы схватить еще один кусочек шоколада с подноса на столе.

— В квартире, — ответила я, отправляя шоколад в рот. — Я сказала ему, что все подготовлю к его возвращению домой.

Она пристально посмотрела на меня:

— И что он на самом деле обнаружит, когда вернется?

— Не меня, — сказала я. — И несколько сюрпризов. Плюс разобранную кровать.

— Ах ты коварная штучка! — хихикнула она. — Обожаю это. Разве компания по переезду не должна была все собрать?

— Конечно, — кивнула я. — Но я дала им дополнительные чаевые, чтобы оставили все как есть.

— Вот это моя девочка! — Она потянулась за своим бокалом и легонько стукнула им о бокал в моей руке. — И каков твой план теперь?

Честно говоря, я еще не заглядывала так далеко вперед. Но понимала: столкновение неизбежно.

— Думаю, буду ждать, когда он появится, — ответила я.

— Ты не примешь его обратно?

— Нет. — Я опустилась глубже в диван; в глазах жгло. Ненавидела чувствовать себя такой жалкой. Но решила дать себе пару дней, чтобы погрузиться в это состояние, а потом выкарабкаться. Сейчас я была во власти эмоций, но знала: скоро соберусь с силами и продолжу жить.

Жить без Максима Мирова.

Глава седьмая

Я открываю дверь ключом, который взял внизу у консьержа. Тишина, встретившая меня, ничуть не удивляет. Одной рукой нащупываю выключатель, другой яростно дергаю галстук, стаскивая его с шеи. Наконец ладонь ударяется о клавишу, комнату заливает свет, на мгновение ослепляя. Моргаю, привыкая к освещению, и замираю, хмуро оглядываясь.

Прихожая апартаментов выглядит так же элегантно, как и прежде — даже без мебели и декора. Все выдержано в классическом стиле: полированный серый мрамор пола, золотые акценты по краям стен цвета слоновой кости, изысканная фурнитура.

Однако стопка коробок у стены — нечто новое. Я недоуменно разглядываю их. Каждая аккуратно подписана черным маркером моим едва разборчивым почерком: «ванная», «офис», «кухня».

Я провел весь день, туша один кризис за другим, и теперь выжат как лимон. Картина перед глазами никак не укладывается в голове. Почему коробки здесь?

Лиза должна была указать грузчикам, куда все поставить. А если даже не указала — они ведь умеют читать, верно? Во мне вскипает раздражение: я точно знаю, что по меньшей мере половина этих коробок слишком тяжела для Лизы.

Мысленно отмечаю, что надо будет позвонить и пожаловаться в компанию — но уже в более подходящее время. Оставляю коробки и направляюсь на кухню за стаканом воды. Приходится обходить еще несколько коробок, и раздражение мое растет. Но, обогнув кухонный остров, я замираю.

Здесь еще больше коробок — одна лежит на боку, из прорванного картона высыпаются осколки керамики. Холодок пронзает грудь: вид разбитой посуды настолько выбивает из колеи, что я резко меняю маршрут и бросаюсь обратно.

— Лиз! — зову я, и голос эхом отдается от голых стен. Три часа ночи, но паника оплетает меня, словно колючие лианы. — Лиза!

Я врываюсь в главную спальню — она совершенно пуста. Ни мебели, ни коробок. Ни жены.

Обшариваю остальные комнаты апартаментов, заглядываю повсюду и наконец оказываюсь в гостиной. Моргаю усталыми, воспаленными глазами.

Мой диван на месте — заваленный чехлами для одежды и двумя чемоданами. Пол усеян коробками, и я бессмысленно гадаю, откуда их столько взялось. Не помню, чтобы упаковывал столько вещей.

У стены прислонено основание кровати, изголовье неустойчиво балансирует рядом. На полу, укрытый защитной пленкой, лежит матрас.

Не в силах игнорировать очевидное, я упираю руки в бока, оглядываю сцену и пытаюсь выровнять дыхание.

Лизы здесь нет.

Проходит минута. Я стараюсь дышать ровно, прежде чем ко мне возвращается способность мыслить рационально. Вытаскиваю телефон из брюк, звоню Лизе — но сразу попадаю на голосовую почту. Ее медово-сладкий голос просит оставить сообщение. Я звоню снова, потом еще раз — результат тот же.

Наконец я оставляю короткое сообщение:

— Лиз, я в апартаментах, а тебя нет. Немного волнуюсь, так что, пожалуйста, перезвони мне, как только получишь это сообщение.

Завершив звонок, я набираю консьержа внизу. В трубке звучит профессиональный голос:

— Чем могу помочь?

— Это Максим Миров, — коротко отвечаю я. — Я зашел примерно… — смотрю на часы, — пятнадцать минут назад и забрал ключ, оставленный для…

— 3201. Конечно, господин Миров. Все в порядке с вашими апартаментами? — в голосе консьержа звучит беспокойство.

— Все хорошо. Я просто хотел узнать, не знаете ли вы, когда ушла моя жена.

В трубке повисает тяжелая тишина — я почти ощущаю его неодобрение сквозь провода. Он явно размышляет, с чего бы это мне в три часа ночи расспрашивать дежурного о местонахождении жены.

Терпение почти на исходе — и вот наконец до меня доносится сдержанный, официальный ответ:

— Прошу прощения, господин Миров. Должно быть, она ушла до начала моей смены — я заступил в восемь.

— Понятно, — бормочу я. Сердце отбивает в груди рваный ритм. Где же она?

— Может, мне позвонить…

— Нет! — слишком резко обрываю его. Делаю паузу, беру себя в руки и уже ровнее добавляю: — Она ужинала с отцом, видимо, осталась у него на ночь и забыла мне сказать. Спасибо за помощь.

Объяснение хрупкое, как бумага на воде, но я завершаю звонок, не дожидаясь ответа.

Смотрю на экран, продумываю следующий шаг. Если я позвоню ее отцу, а Лизы у него нет, он начнет паниковать и задавать вопросы, на которые у меня нет ответов. Решаю набрать номер того, кто, кажется, всегда знает, где она, — и, вероятно, проводит с ней больше времени, чем я.

Гудки тянутся бесконечно долго. Я уже думаю, что она не ответит, но тут в трубке раздается сонный, заторможенный голос:

— Привет?

— Саша, — резко бросаю я. — Это Макс.

— Максим, — повторяет она, все еще будто в полусне. — Зачем ты звонишь мне в… — Слышу шорох, затем раздраженный вздох. — Мне вставать через два часа. Теперь я точно не усну. — Последние слова она бормочет словно бы не для меня.

— Прости, — виновато произношу я, но тут же спрашиваю напрямик: — Где Лиза?

Она сердито фыркает, но я опережаю ее, не давая взорваться:

— Слушай, я только что вернулся в апартаменты — там пусто. Ни записки, ни сообщения, ни звонка с объяснением, где она и когда вернется. Я знаю, что она ужинала с Георгием, но не хочу зря волновать его, если она у тебя.

Стараюсь сохранять спокойствие. Саша слишком рьяно защищает подругу и обладает чутьем ищейки — учует неладное за милю. Хотя зачем я вообще переживаю? Разбудить ее посреди ночи — уже само по себе сигнал тревоги.

— Ты ей звонил? — в ее голосе звучит напряжение. Возможно, она все еще злится из-за того, что я ее разбудил.

— Конечно, звонил, — резко отвечаю я. — Она не берет трубку.

— Наверное, потому что спит, как нормальный человек, — ворчливо отзывается она.

Я пропускаю это мимо ушей.

— Похоже, она вообще не появлялась дома — разве что впустила грузчиков. Везде хаос, и… — замолкаю, проводя свободной рукой по волосам. — Я беспокоюсь за нее. Это совсем не в духе Лизы — вот так исчезать.

Перед глазами встает ее лицо: бледное, измученное. Огромные голубые глаза казались двумя глубокими синяками на лице. Я знал, что что-то не так, — и проигнорировал. Был слишком занят проблемами с отцом и всей той грязью, которую он творил у меня за спиной.

Меня охватывает тягостное чувство, и я с трудом сглатываю.

В трубке снова слышен шорох.

— Ты хочешь сказать, — начинает она, — что не разговаривал с женой с тех пор, как вернулся из медового месяца? Из того самого медового месяца, который ты оборвал спустя всего три дня?

Я не отвечаю, но она и не ждет ответа. Ее голос становится тише — почти шипит в трубке:

— Значит, у тебя не нашлось ни минуты свободного времени — ни единой минуты! — во время твоего «срочного рабочего дела», — я буквально слышу, как она ставит кавычки вокруг этих слов, — чтобы связаться с Лизой? И теперь ты… что? — Она резко смеется. — Ты пришел домой, увидел, что постель не заправлена, как она обещала, и наконец-то решил побеспокоиться, где она может быть?

Я замираю, вслушиваясь в каждое слово, каждый слог, каждую интонацию ее речи. В голове возникает ошеломляющий вопрос:

— Откуда ты знаешь про постель?

— Что? — В ее голосе звучит искреннее недоумение, но я не настолько хорошо ее знаю, чтобы судить наверняка.

— Ты сказала, что я пришел и обнаружил постель не заправленной, — повторяю я, яростно моргая и глядя на упомянутую постель. — Откуда тебе это известно?

Она глубоко вдыхает, медленно выдыхает — этот звук сливается с гулом моего сердцебиения в ушах.

— Я знаю это, — произносит она медленно, словно считая меня глухим, тупым и еще хуже. Я сжимаю телефон, стискиваю зубы, сдерживая вспышку гнева. — Потому что перед тем, как твоя жена легла спать, она была со мной. О чем ты мог бы знать, если бы хоть немного заботился о ней, дорогой.

Это ошеломляет меня — особенно то, как ласково-язвительно она произносит «дорогой», вкладывая в слово смысл «козел».

— Я забочусь… — Мой протест остается без ответа: она уже повесила трубку.

Рука безвольно опускается. Я смотрю на телефон, чувствуя, будто меня ударили исподтишка. Я ужасно устал и не в состоянии осмыслить все это. Единственное, чего я хочу, — забраться в постель к Лизе. Но ее здесь нет, и…

Я начинаю подозревать, что случилось что-то серьезное.

Поднимаю взгляд, обвожу усталыми глазами хаос вокруг и понимаю: сегодня я здесь не усну. Из меня вырывается глухой, невеселый смех, громко разносящийся в тишине апартаментов.

Я точно помнил тот разговор с ней — она сказала, что начнет распаковывать вещи и все подготовит до моего возвращения. Что же произошло с тех пор?

Снова нахожу ее контакт, подношу телефон к уху, жду гудка. Мой голос звучит умоляюще:

— Лиза, пожалуйста. Что бы ни происходило, можешь просто… — Я зажмуриваюсь, ненавидя, что говорю это не с ней напрямую, но не зная, что еще сделать. — Я люблю тебя, Лиз. Пожалуйста, скажи мне, что происходит.

Завершаю звонок и убираю телефон, оставив звук включенным — хотя понимаю, что она не перезвонит мне в ближайшее время. Делаю глубокий вдох: чтобы оставаться в форме — и для работы, и чтобы разобраться с этой неразберихой в отношениях с женой — мне нужно выспаться.

Методично выключаю свет во всех комнатах апартаментов и наконец выхожу через парадную дверь.

Глава восьмая

— И какой у тебя план?

Я откусываю внушительный кусок бутерброда с творожным сыром, набиваю рот до отказа и, вытаращив глаза, указываю на свои раздувшиеся щеки — словно демонстрирую свое нынешнее состояние.

Саша смотрит на меня без тени восхищения. Не моргая, она наблюдает, как я жую, терпеливо дожидаясь, когда я закончу. Это нервирует — в ее взгляде что-то змеиное, будто она готова в любой момент броситься на жертву.

С трудом проглатываю кусок и тут же тянусь за следующим. Но Саша ловко выхватывает бутерброд у меня из рук, а следом — тарелку со вторым, отодвигая ее подальше.

— Эй! — возмущаюсь я. — Я же ела!

Она помахивает бутербродом перед моим лицом:

— Нет, не ела. — Откусывает огромный кусок, а я ахаю от возмущения. С набитым ртом она бормочет: — Ты не ела — ты избегала своих проблем. И не получится спрятаться от них, набивая желудок.

Я отстраняюсь, хмурясь:

— Не думаю, что два бутерброда — это «набивать желудок», — обиженно бормочу я.

Она приподнимает бровь, дожевывает и с напускной надменностью произносит:

— Мне напомнить про шоколад прошлой ночью?

У меня отвисает челюсть:

— Ты сама принесла шоколад!

— Но я его не ела, — пожимает она плечами. Затем на ее лице появляется тень беспокойства. — Ты не можешь притворяться, что ничего не происходит, детка. Тебе нужно пройти через серьезный разговор, закрыть эту главу своей жизни.

— Знаю, — тихо шепчу я, отводя взгляд.

Мои глаза скользят по улице. Мы сидим под навесом маленькой пекарни; наш крошечный столик в саду расположен как нельзя лучше — прямо напротив потока прохожих. Так легко отвлечься от хаоса в моей жизни, придумывая истории о каждом, кто проходит мимо. Но в глубине души я понимаю: Саша права. Я не могу прятаться вечно.

Саша подробно пересказывает мне свой разговор с ним. Сначала я даже испытываю легкое удовлетворение: он настолько обеспокоился, что позвонил ей, требуя ответов. А потом до меня вдруг доходит: он не замечает — или попросту не озабочен — тем, что меня нет там, где я должна быть, вплоть до трех часов ночи.

Мысли несутся вскачь. Хотя новых фотографий его с Никой не появляется, я не могу перестать задаваться вопросом: а был ли он вообще на работе?

— Лиза, — мягко зовет Саша, аккуратно откладывая бутерброд. — Поговори со мной.

Я прочищаю горло, изо всех сил стараясь не показать, что глаза наполняются слезами:

— Я попрошу его встретиться со мной сегодня днем. Где-нибудь нейтральном и публичном. — Горло сжимается, я с трудом сглатываю. Яростно моргаю, пытаясь сдержать подступающие эмоции. — Скажу, что подслушала его разговор. Скажу ему… — Голос срывается. Я обессиленно опускаюсь на стул, словно из меня вдруг выкачали весь воздух; подбородок падает на грудь. — Господи… Я не знаю, как с этим справиться. Никогда никому не доверяла так, как ему. Как такое могло произойти? — Я шмыгаю носом, отчаянно надеясь, что никто из прохожих не замечает, как я теряю самообладание, роняя слезы в бутерброд с творожным сыром.

Саша наклоняется через стол и протягивает ко мне руки. Я колеблюсь: боюсь, что, приняв ее утешение, окончательно сломаюсь. Но все же вкладываю свою ладонь в ее — не в силах удержаться.

— Ты одна из самых сильных людей, которых я знаю, Лиз, — горячо говорит она. — Ты пройдешь через это с высоко поднятой головой. Его выбор говорит не о тебе, а о нем. Он здесь мерзавец, и ты не должна брать на себя ни капли вины.

— Что у нее есть такого, чего нет у меня? — шепчу я, ненавидя себя за эти слова. Но я знаю: Саша — единственный человек, который не осудит меня за подобные мысли. Я несовершенна, как любая другая женщина: у меня есть свои страхи и сомнения. Но прежде я никогда не сомневался в собственной ценности.

Теперь я сомневаюсь во всем: в каждом ласковом слове, которое он шепчет мне на ухо, в каждом поцелуе, в каждом прикосновении. Зачем он затеял эту изощренную игру, если все, что ему нужно, — это она?

Саша фыркает, отвлекая меня. Я поднимаю глаза и вижу ее разъяренное лицо.

— Эта дрянь, — цедит она, — самовлюбленная социопатка, которая, наверное, завтракает младенцами.

Я ахаю и быстро оглядываюсь — хочу убедиться, что никто не услышал. Увидев мое выражение лица, она поспешно поправляется:

— Ладно, может, не младенцами. Но точно котятами. Ты знаешь, какой человек способен есть милых, пушистых котят, Лиз?

Я закусываю губу, качаю головой, изо всех сил стараясь сдержать улыбку.

— Психопат, вот кто, — продолжает она. — У нее эта жуткая фальшивая улыбка… — Саша театрально вздрагивает. — Она как фарфоровая кукла, только ее маска вся потрескалась и прогнила. Поэтому она накладывает слой штукатурки, чтобы скрыть это. Но такое не спрячешь.

— Думаю, нельзя быть одновременно социопатом и психопатом, — осторожно замечаю я.

— Серьезно? Это тебя смущает? — ворчит она. Потом тихо добавляет: — Приходи ко мне сегодня вечером. Можешь оставаться столько, сколько захочешь. Но я не хочу, чтобы ты была одна… после всего.

Я размышляю немного, затем киваю:

— Хорошо.

Мы погружаемся в задумчивую тишину. Но ее прерывает сигнал будильника на телефоне — напоминание, что через пятнадцать минут у Саши следующее занятие по йоге.

Она отключает его и внимательно смотрит на меня:

— Ты мне позвонишь, — твердо приказывает она. — Мне неважно, что я буду на занятии. Я поставлю твой рингтон на максимум и отвечу несмотря ни на что.

— Я позвоню, — обещаю я. — У меня есть запасной ключ от твоей квартиры, так что я сразу пойду к тебе после…

Успокоенная, Саша в последний раз сжимает мою руку, а затем уходит — шагает через дорогу к небольшой студии йоги, где работает инструктором.

Я еще задерживаюсь в кафе — доедаю один из бутербродов, к большому неудовольствию моего желудка, — а потом направляюсь домой.

Чтобы отвлечься, провожу несколько часов в саду: выдергиваю сорняки и готовлю почву к весенней посадке. Время летит быстро, и в конце концов голод заставляет меня вернуться в дом — пора обедать.

Я только заканчиваю дела, когда раздается звонок отца. Беру трубку и натягиваю на лицо широкую улыбку — надеюсь, что он услышит ее даже сквозь линию:

— Привет, пап.

— Я свободный человек! — ликует он вместо приветствия, и голос его переполняет восторг. — Даже не знал, чего ожидать, но знаешь что? Это было правильное решение. Я чувствую себя легче, чем за все последние годы. Пора остепениться и наслаждаться жизнью — пока кости еще не настолько хрупкие, чтобы отказывать себе в удовольствиях.

— Ты говоришь так, будто столетний старик на пороге смерти, — сухо замечаю я. — Вряд ли ты готов переселяться в дом престарелых.

Мы смеемся, а потом я спрашиваю:

— Значит, сальса?

Вчера он упоминал, что сегодня подпишет бумаги, но из-за всех этих событий я совсем забываю об этом.

— Может, попробую танго, — задумчиво произносит он.

Я изображаю шок и громко ахаю:

— Танго! Все только и будут что судачить за твоей спиной.

— Вера схватится за свои жемчуга.

— А может, она станет твоей партнершей по танцам, — лукаво предполагаю я и слегка удивляюсь, когда он не спешит отвергнуть эту идею. — Ну а теперь мне можно узнать большой секрет? Кто новый владелец твоего драгоценного детища?

— У меня только одно драгоценное дитя, — парирует он. — И… — долгая, тягучая пауза, от которой по спине бегут мурашки, — это твой муж. Сегодня утром я встречаюсь с Максимом.

«Я получу подписи, когда вернусь. Как только все будет оформлено на мое имя, я это прекращу».

Дыхание сбивается, становится прерывистым, в груди разрастается боль. Но отец ничего не замечает и продолжает говорить:

— Мы не хотим, чтобы ты волновалась, но теперь скрывать уже нет смысла! — Он усмехается, затем задумчиво мычит. — Хотя Макс показался мне немного… — замолкает, и мои ногти впиваются в ладонь, оставляя полукруглые отметины на коже.

— Немного?.. — подталкиваю я; голос дрожит лишь слегка.

Он коротко вздыхает:

— Не знаю, дочка. Он был как будто не в себе, наверное.

В его словах звучит немой вопрос, но я делаю вид, что не замечаю этого.

Я прочищаю горло:

— Он, наверное, просто устал. Работал до раннего утра.

— Он упоминал об этом — да и мешки под глазами сложно не заметить. Мы пошли пообедать после подписания, и в том же ресторане оказывается его подруга, — небрежно добавляет отец. — Ника. Она говорит, что была на свадьбе, но, признаться, я ее не помню. — Он продолжает, безмятежно рисуя картину, от которой мне становится невыносимо больно. — Она показалась мне милой, сидела одна, так что я пригласил ее присоединиться к нам.

Господи, это было бы не так больно, если бы он толкнул меня под автобус.

— О, как мило… — бормочу я и снова прочищаю горло. — Слушай, у меня второй звонок, надо ответить.

— Конечно, конечно, — говорит он, не осознавая, какой урон только что наносит. — Заезжай на ужин в четверг, ладно? Приведи Макса. Пока я не отпраздную с моей девочкой, все это не будет казаться реальным.

Я торопливо соглашаюсь и завершаю звонок. Дышу часто и тяжело. Заставляю себя замедлить дыхание: считаю до шести на вдохе, потом еще шесть — на выдохе.

Постепенно сердце возвращается к более ровному ритму, и из меня вырывается истеричный смешок. Я не могу поверить, что это моя жизнь.

Неужели все дело было в компании?

Почувствовав, что немного успокоилась, я прослушиваю все голосовые сообщения Максима. Стоны вырываются, когда он признается в любви: грубоватые нотки его голоса проникают прямо в ухо. Прослушав все, я удаляю сообщения. Затем стираю всю переписку, оставляя диалог абсолютно пустым, — и только тогда набираю одно единственное сообщение.

Я набираю короткое сообщение:

Лиза: Нам нужно поговорить.

Спустя всего минуту телефон в моей руке оживает звонком. Я не вздрагиваю — этого я и ожидаю, — и нажимаю «отклонить».

Лиза: Лично.

На этот раз пауза затягивается. Я неотрывно смотрю на экран, слежу за тем, как появляются, исчезают и вновь возникают три точки. Наконец приходит ответ:

Максим: Где и когда?

Короткое сообщение не сулит ничего хорошего, но я не позволяю сомнениям взять верх. Пишу, чтобы он встретился со мной в ботаническом саду через час.

Это не та нейтральная территория, которую я изначально планировала, но мне кажется правильным завершить все там, где мы начали. Воспоминания о нашем первом свидании всплывают в памяти — и грудь тут же сжимается от острой боли.

Мы заходим в маленькую семейную итальянскую кафешку. Улыбаемся друг другу за столом при свечах, едим пасту и пьем вино. После ужина неспешно прогуливаемся по извилистым гравийным дорожкам сада — и в конце концов оказываемся у белой беседки. Усевшись на деревянную скамью, Максим берет мою руку в свою, переплетает наши пальцы. Я помню, как улыбаюсь, хотя мы не произносим ни слова, — просто смотрим на озеро посреди сада.

Над головой мерцают гирлянды — их повесил кто-то из местных жителей. Все кажется каким-то сюрреалистичным, почти волшебным. Потом он медленно разворачивает меня к себе: теплые ладони обхватывают мои щеки, нежно запрокидывают голову — и он наклоняется, чтобы прижаться губами к моим.

Это ощущается как самая естественная вещь в мире. Меня наполняет небывалое чувство покоя — и вместе с ним приходит трепет ожидания, острое желание большего.

Телефон в руке снова издает звук — и я выныриваю из воспоминаний.

Максим: Буду.

Я смотрю на его ответ — и меня захлестывает ощущение опустошения. Оно настолько сильное, что я не знаю, как заставлю себя выйти из дома. На руке ярко блестят кольца в солнечном свете, льющемся через окно над раковиной, — немое напоминание обо всем, что я вот-вот потеряю. Но часы уже не повернуть назад, и нельзя стереть то, что я теперь знаю.

И нельзя игнорировать тревожный голос внутри, который настойчиво твердит: «Ты еще не знаешь всего. Дальше будет намного, намного хуже».

Глава девятая

Я поднимаюсь по ступеням беседки — пришла заранее и с облегчением вижу, что внутри никого нет. Взгляд скользит по спокойной глади озера. День выдался чудесный — явный предвестник весны; полуденное солнце рассыпает по воде сверкающие блики.

Безмятежность пейзажа резко контрастирует с моим смятением — руки предательски дрожат.

Я намеренно пришла пораньше, пытаясь хотя бы иллюзорно удержать контроль над грядущим разговором. Не могла даже представить, как подойду к нему, уже ждущему меня. Но, опустившись на деревянную скамью у стены беседки и ощутив ноющую боль за ребрами, понимаю: к такому невозможно подготовиться.