Иллюзия счастья

Данил ругается, а я киваю:

— Ему уже удалось заполучить хоть какие-то контракты?

Он поднимает руки, разворачивает ладони вверх:

— Мои источники…

— Анна, — вставляю я.

— Мои источники, — твердо повторяет он, — не располагают такой информацией. Но в совете директоров Solitar Capital уже ходят слухи, и они нервничают.

Я с силой хлопаю ладонями по столу, наклоняюсь вперед, сверкая яростным взглядом:

— Как они обо всем узнали? Ты же сказал, что отец действует тайно!

— Не знаю, приятель, — он беспомощно пожимает плечами. — Хотел бы я знать, но тут явно что-то нечисто.

В его кармане пищит телефон. Данил достает его и равнодушно смотрит на экран.

— У меня встреча. Я попрошу помощника принести тебе все файлы. Я хранил их вне корпоративных серверов — знал, что у Сергея Федоровича все еще есть доступ. — Он встает, качая головой. — Я просто не понимаю его мотивов. Если он не доверял тебе вести это дело, зачем тогда передал бразды правления Solitar?

Я устало вздыхаю, снова провожу рукой по волосам.

— Дело не в доверии, — говорю я. — Дело в мести Белову за то, что случилось двадцать долгих лет назад. — И прямо посреди всего этого, не имея ни малейшего представления о происходящем… Лиза. — Мне нужно ускорить встречу с Георгием, чтобы опередить отца. Попробую выяснить, есть ли у него время завтра.

На углу моего стола загорается индикатор внутренней связи. Я нажимаю кнопку, соединяясь с Антоном:

— Да?

— Простите, что отвлекаю, — в его голосе ничуть не слышно раскаяния, и я поднимаю брови, встретившись взглядом с ухмыляющимся Данилом, — но господин Лисин здесь и требует срочной встречи.

— А вот и совет директоров, — не к месту замечает Данил.

Я опускаю голову на грудь; в левом виске пульсирует тупая боль. Все, чего мне сейчас хочется, — найти жену, забраться с ней в постель и проспать неделю. Но, судя по всему, этому не суждено сбыться. Я жонглирую слишком многими шарами, и стоит одному из них упасть — последствия придется расхлебывать Лизе. А этого я допустить не могу.

— Спасибо, Антон. Дай мне две минуты, — говорю я своему помощнику, затем откидываюсь на спинку кресла. — Отправь доказательства, как только вернешься на рабочее место, — обращаюсь я к Даниле. — Я хочу знать обо всем, что мой отец уже сделал или только планирует.

Он кривит рот, понимая то, что я не озвучиваю прямо:

— Ты собираешься поднять волну?

— Поднять волну или сжечь все дотла, — отвечаю я, еще не осознавая, насколько правдивы эти слова.

***

После нескольких часов переговоров, в ходе которых мне пришлось переубеждать не одного члена совета директоров, из-за двери донесся возмущенный возглас:

— Простите! Вы не можете просто так войти!

— Конечно могу.

Самоуверенный тон — и абсолютная уверенность в том, что она назвала меня чужим именем — заставили меня закатить глаза. В ту же секунду дверь распахнулась.

В кабинет вальяжно вошла Ника. Ее шпильки впились в мягкий ковер — за него я выложил несусветную сумму, когда на двери появилась моя фамилия. Одной из причин покупки была мысль о том, как раздражающе будут цокать подобные каблуки по паркету. И сейчас, с пульсирующей болью в голове, я благодарил себя за этот выбор.

Даже прием обезболивающего сверх рекомендованной дозы не снял напряжение. Оно ничуть не ослабло, пока я наблюдал, как Ника обходит мой стол.

— Ник, я занят, — сказал я, вновь сосредоточившись на ноутбуке.

Она проигнорировала меня: уселась на край стола и посмотрела с улыбкой.

— Ты никогда не слишком занят для меня.

Я откатил кресло в сторону, увеличивая дистанцию между нами. Она скрестила длинные ноги, и я отвел взгляд, когда ее юбка задралась.

— Дорогуша, — произнесла она, поджимая красные губы и бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Ты выглядишь измученным. Неужели медовый месяц прошел так плохо?

Она тихо рассмеялась, и этот звук царапал мои нервы, словно щетка по шелку.

Я хмуро посмотрел на нее:

— Мой медовый месяц прошел прекрасно.

Ника знала, что мне не нравится, когда она говорит о моей жене в таком тоне, но мой мрачный взгляд ее ничуть не смутил.

— Должна признаться, я удивлена, что ты вернулся так скоро, — проговорила она, высоко поднимая идеально выщипанные брови. — И немного огорчена, что ты не позвонил мне сразу по прилете.

— Я сократил отпуск из-за работы.

Она лукаво улыбнулась, словно я говорил одно, а подразумевал совсем другое:

— Уверена, Лизавета задала тебе пару вопросов по этому поводу.

Что-то мелькнуло в ее глазах, но исчезло в мгновение ока.

— Откуда ты вообще узнала, что я вернулся?

Она небрежно покачивала ногой:

— Папа сказал. Я сразу поняла, что ты засядешь здесь, так что решила вытащить тебя перекусить.

Ее улыбка смягчилась, напоминая мне о той маленькой девочке, с которой я рос. О той, с нескладными ногами, которая всегда пыталась не отставать от меня — даже когда я не хотел иметь с ней ничего общего.

Я вздохнул. Понимал: у меня слишком много дел, и следовало бы отказать ей. Но желудок урчал, напоминая, что я сегодня еще не ел.

Видимо, она заметила мое неохотное согласие — и тут же вскочила со стола:

— Пойдем, дорогуша, — игриво проговорила она. — Тебе нужен перерыв, и нам надо поболтать. Зайдем в ресторан за углом — там будет тихо и уютно.

Не желая с ней спорить, я быстро прибрал стол, убрал ноутбук в ящик и запер его. Закончив, я пошел за Никой из кабинета — и поймал на себе возмущенный взгляд Антона.

— Пока! — весело махнула ему Ника. Как только она прошла мимо, он театрально закатил глаза.

Я сдержал улыбку, позволяя ей уйти на несколько шагов вперед. Через плечо бросил Антону:

— Я пойду выпью кофе. Вернусь через час.

— Отлично, — бодро отозвался он. — Меня уже не будет, так что развлекайтесь.

Смотрю на часы — уже почти пять.

— Хорошо. Спасибо за помощь сегодня.

Двери лифта закрылись, и Ника нажала острым ногтем кнопку первого этажа:

— Похоже, власть вскружила голову твоему помощнику. Он знает, кто я, но все равно пытается не дать мне с тобой встретиться. Ты должен сделать ему предупреждение — он уже достаточно долго здесь работает, чтобы знать свое место.

— Не смей рассуждать со мной о моих сотрудниках, — резко ответил я.

Ника вздрогнула, широко раскрыв глаза.

Знаю: это следствие того, как мы росли. Но мне никогда не нравилось, как она обращается с людьми, которых считает ниже себя, — и я никогда этого не скрывал.

Она протянула руку, коснулась моей с примирительной улыбкой:

— Я не имела в виду ничего плохого. Просто немного зла от голода, наверное. — Она хихикнула, и этот звук странно контрастировал с ее обычным выражением лица. — Ты знаешь, какая я, когда проголодаюсь.

Ее пальцы задержались на моей руке. Я озадаченно посмотрел на нее, затем отстранился, мысленно возвращаясь к разговорам, которые вел сегодня.

Отец думал, что действует незаметно, пытаясь саботировать Hi Tors. Но лишь привлек внимание к расколу между нами и к тому, как мы ведем дела, — особенно учитывая, что совет директоров уже знал о моем предложении выкупить компанию.

Я чувствовал себя так, словно играю в шахматы вслепую: собираюсь сделать ход, не видя, какой шаг только что сделал мой противник.

Ника, видимо, чувствовала мою отстраненность. Она не нарушала тишину, пока мы не заняли места за маленьким столиком у окна и официант не принял наш заказ.

Она пила воду, наблюдая за мной поверх стакана:

— Папа просил меня позвать тебя на ужин на следующей неделе.

Мои губы дернулись — я не мог представить ничего хуже:

— Зачем?

— Что значит «зачем»? — Она снова рассмеялась, но между бровями появилась складка.

— Ник, я даже на семейные ужины не люблю ходить. Так зачем твоему отцу приглашать меня на свой?

Она поджала губы, оглядывая кафе:

— Не знаю, Макс. Тебе нужно спросить его. Я просто передаю сообщение.

Я задумчиво мычу, чувствуя, как обостряются инстинкты.

— Моя жена тоже приглашена? — спросил я, пристально наблюдая за ней. Заметил едва уловимую дрожь — мельчайшую реакцию, которую легко было бы пропустить.

Ника тут же взяла себя в руки, одарив меня яркой улыбкой. Но улыбка вышла безжизненной — не затронула глаз.

— Конечно, она приглашена. Лизавета — часть семьи, разве нет? — Ее тон звучал чересчур натянуто, чтобы казаться искренним. — Макс, я беспокоюсь за тебя. Каждый раз, когда мы разговариваем, мне кажется, что ты все сильнее увязаешь в отношениях с Лизой. — Выражение ее лица стало страдальческим, в глазах читалась неподдельная печаль. — Кажется, ты забываешь, зачем все это начал.

Я заерзал на стуле, тщательно взвешивая слова. Понимал: балансирую на канате — нужно решить, что можно ей сказать и что следует уберечь от ее любопытства.

— Я знаю, что делаю. Оставь это, Ник.

Она покачала головой — выбившаяся блондинистая прядь упала на лицо.

— Поговори со мной, — умоляла она, крепко сжимая мою руку. — Ты же знаешь, я всегда рядом с тобой, так ведь? Всегда была. Но ты должен меня впустить. — Ее улыбка дрожала, глаза неестественно блестели, и меня накрыло чувство вины.

Я не хотел ей лгать — но и правду сказать не мог.

— На днях ты просил меня доверять тебе, помнишь? — настойчиво продолжала она. — И я доверяю… Но ты вернулся, так что вы с ней… Все должно закончиться, верно? Папа говорил, что так и будет.

Вот оно.

— Ника…

— Это плохо кончится, — предрекла она. Голос из умоляющего превратился в ломкий, губы сжались в твердую линию. — Лизавета так недоброжелательна ко мне, даже когда я приняла ее в наш круг с распростертыми объятиями. Каждый раз, когда я говорила тебе об этом, ты отмахивался, напоминая, что все это временно. Но ты женат, Максим. Теперь это уже не выглядит временным!

Ее лицо исказилось, одинокая слеза стекла по щеке — и у меня внутри все оборвалось.

— Не понимаю, зачем ты зашел так далеко.

— Это не имеет к тебе отношения, — мягко напомнил я.

Она наклонилась через стол — ногти впились в мою руку даже сквозь пиджак.

— Я думала, мы семья, — прошептала она, и в ее словах прозвучала резкая, обвинительная нотка. — А ты обращаешься со мной как с чужой.

Я открыл рот, сбитый с толку тем, как быстро она перешла от печали к гневу.

— О чем ты говоришь?

— Ты с Лизой уже год, — в ее голосе проскользнула едва заметная издевка, когда она произнесла имя моей жены. — Год, Макс. И она использовала это время с умом, все дальше отталкивая меня. А ты этого не видишь. — Я покачал головой, готовый возразить, но она не умолкла: — Она отвратительно ко мне относится, стоит тебе отвернуться.

Гнев снова сменился печалью.

— Она злорадствовала перед свадьбой, говорила, что меня навсегда исключат из твоей жизни. — Это не походило на слова, которые могла бы сказать Лиза, но губы Ники дрожали, еще одна слеза катилась по лицу — и я растерялся. — Мы дружили всю жизнь, Макс, а ты позволил ей встать между нами. Позволил ей все разрушить. — Она деликатно всхлипнула, глядя в окно, и прошептала надломлено: — У меня больше никого нет.

— Это неправда, Ника, — произнес я. Ее рука все еще лежала на моей руке; я накрыл ее своей и мягко сжал, стараясь успокоить.

Она опустила взгляд на наши руки, затем снова посмотрела на меня — сквозь влажные, слипшиеся ресницы.

— Мы подошли к точке разрыва, — проговорила она. — К той, откуда, боюсь, уже не вернуться.

Я нахмурился:

— О чем ты?

Она уставилась в стол, прикусив дрожащую губу.

— Я больше не могу, — тихо произнесла. — Тебе нужно выбрать.

— Выбрать? — повторил я. — Что выбрать?

Ника упрямо вздернула подбородок, расправила плечи и посмотрела мне прямо в глаза:

— Меня или ее.

Я не отводил взгляда, но в груди разрасталась неуверенность.

— Она никогда не говорила о тебе ничего плохого, Ника.

— Конечно, не говорила, — ее тихий, надломленный смешок заставил меня вздрогнуть. — Она ни за что не позволит тебе увидеть, что творит. Ведь тогда ты поймешь, как крепко держит тебя в своих руках.

— Все почти закончено, — ответил я. — Просто продолжай мне доверять.

Она права: мы дружили всю жизнь. И несмотря ни на что, мне невыносимо было видеть ее боль — особенно если причина была во мне.

Ника убрала руку и промокнула лицо салфеткой. Через мгновение передо мной снова было воплощение безупречности.

— Я знала, что ты поймешь, — шепнула она, и я невольно нахмурился. — Знала, что тебе просто нужно по-настоящему меня услышать. — Ее карие глаза сияли — все еще влажные, но уже посветлевшие. — Ты сообщишь мне, когда все будет кончено? Скажешь, что это точно конец?

В груди стало тесно, но я все же выдавил улыбку.

— Конечно, — пообещал я, и слова горчили на языке. — Ты узнаешь первой.

Глава шестая

— Так ты собираешься рассказать, почему вернулась домой так рано? — спрашивает отец.

Я осторожно поднимаю взгляд, искоса наблюдаю за ним и бездумно гоняю вилкой по тарелке кусочек отварного картофеля.

В животе по-прежнему словно тяжелый камень — это ощущение не проходит со вчерашнего дня, когда у меня окончательно пропал аппетит.

Я прочищаю горло:

— Я же говорила: у Максима срочные дела на работе.

Он, как и в первый раз, когда я это сказала, скептически хмыкает:

— Ни один мужчина не прервет медовый месяц из-за рабочих проблем — даже если он генеральный директор. Это называется делегирование.

Я приподнимаю бровь:

— Удивительно, что ты знаешь такое слово.

Он слегка смущается — мы оба прекрасно помним, что в мои детские годы он точно так же был поглощен своей компанией. Пропущенных важных моментов было куда больше, чем следовало бы, но я давно его простила. Теперь же складывается ощущение, что я либо вышла замуж за человека точно такого же, как мой отец, либо еще хуже.

— Значит, вы переезжаете из бабушкиного коттеджа? — спрашивает папа, разрезая стейк. Нож с резким скрежетом проводит по тарелке. — Последнее, что я слышал, — ты даже не начала собираться.

Я качаю головой:

— У меня еще больше трех недель отпуска. Планирую постепенно перевезти вещи за это время.

Мне не хочется ему врать. Я ненавижу это, но могу ли я рассказать отцу правду, если даже сама не знаю, что такое правда?

Нужно поговорить с Максимом — как бы страшно мне ни было, как бы я ни боялась того, что может открыться о человеке, за которого я вышла замуж.

— Рада, что все так сложилось, — говорю я, стараясь придать голосу бодрый тон. — Подготовка к свадьбе была такой суматошной, я бы точно не хотела еще и переезжать вдобавок. — Я бросаю на него понимающий взгляд. — Ты же знаешь, я терпеть не могу жить на два дома.

Он усмехается, качая головой:

— Те две недели, пока ты не закончила ремонт в коттедже, были настоящим испытанием для нас обоих. Значит, сегодня ты ночуешь в квартире? Не думал, что ключи тебе выдадут до возвращения. — Он хмурится. — А как насчет мебели?

Закончив трапезу, папа отодвигает тарелку, кладет руки на стол и пристально смотрит на меня.

— Макс еще на прошлой неделе отвез свою мебель на склад, потому что Даниле она не нужна, — легко отвечаю я. — Он позвонил риелтору, чтобы заранее получить ключи, а потом связался с транспортной компанией. Я встретилась с ними сегодня утром.

Отец приподнимает брови:

— Деньги в этом городе определенно решают все.

Я бросаю на него короткий взгляд, обвожу глазами парадную столовую с люстрой, висящей над столом из красного дерева:

— Не думаю, что тебе стоит об этом говорить, папа.

Он без тени раскаяния пожимает плечами:

— Я много работал ради всего этого — теперь имею право наслаждаться плодами.

В комнату из кухни входит Вера Семеновна, наша домработница. Она переводит взгляд с него на меня:

— Уже закончили? — Заметив, что моя тарелка почти полная, она хмурится.

— Прошлой ночью у меня немного расстроился желудок, — объясняю я. — Наверное, съела что-то не то.

Она понимающе кивает:

— Принесу тебе чай с лимоном.

Я сдерживаю гримасу, пока она собирает тарелки и уносит их на кухню. Ненавижу каждую ложь, слетающую с моих губ. Внутри закипает гнев на Максима — во всем, что со мной происходит, я виню только его.

Отец встает, отвлекая меня:

— Пойдем в гостиную.

Он уходит, не дожидаясь моего согласия, и я закатываю глаза. Захожу на кухню — Вера Семеновна готовит напитки.

— Я отнесу, Руся.

Она морщится от прозвища, но блеск в глазах выдает ее с головой.

— Я так скучала по тебе здесь, — говорит она. — Теперь, когда ты живешь с парнем, постарайся не забывать нас.

— И я скучала, — отвечаю я, подхожу ближе и быстро целую ее в щеку, улыбаясь, когда она краснеет. — И я ни за что не откажусь от твоей стряпни, Русь.

Она сдерживает улыбку и фыркает:

— Только потому, что сама готовить не умеешь.

— Наверно, — смеюсь я, заметив ее недоверчивый взгляд. — А если точнее — именно так.

— Вот, — она пододвигает ко мне напитки. — Забирай, пока твой отец не заподозрил, что мы говорим о нем.

— Но я именно это ему и собираюсь сказать.

Она замахивается на меня кухонным полотенцем, а я ловко уворачиваюсь, хватаю стакан и чашку и направляюсь в гостиную. Отец уже уютно сидит в своем любимом кресле. На настенном телевизоре идет выпуск новостей — звук выключен.

— Не понимаю, зачем ты это смотришь, — проворчала я. — От этого становится жутко тоскливо. — Я передаю ему виски, сажусь на диван, поджимаю под себя ноги и делаю глоток чая.

— Спасибо, Лизи, — он щедро отпивает из стакана; лед постукивает о стенки. — А это мой способ оставаться в курсе событий, — произносит он, не отрывая взгляда от экстренного сообщения о том, что какая-то знаменитость легла в реабилитационный центр.

— Понимаю, насколько это важно, — тяну я, игнорируя его недовольный взгляд. — Мы говорили о том, как ты наслаждаешься плодами своего труда, — возвращаюсь я разговор к прежней теме. — Так какие у тебя планы? — Последний год он рассуждает о продаже компании, но все еще не может принять решение.

— Я продаю. Это официально, — и, пока я делаю очередной глоток, он небрежно добавляет: — А еще я подумываю заняться танцами сальсы.

Я закашливаюсь и прикрываю рот, чтобы не расплескать чай.

— Что?! — Он смеется, увидев мое выражение лица. — Это последнее, что я ожидала от тебя услышать. Почему сальса?

— Выглядит весело, — пожимает он плечами.

Я изучаю его лицо пару секунд.

— Так это все? Ты действительно продаешь Hi Tors? — Я сжимаю губы, наклоняю голову. — Ты всю жизнь строил эту компанию с нуля. Ты уверен, что хочешь от этого отказаться?

Он отводит взгляд, задумываясь.

— Лизи, я всю жизнь работал. Даже когда был нужен в другом месте. Думаю, это наследие моего отца — он внушил мне, что если я не работаю, то подвожу семью. После того, как ушла твоя мать… — Он плотно сжимает губы: тему мамы мы обычно избегаем. — После этого я, по сути, зарыл голову в песок. Я знал, что ты нуждалась во мне дома, но потерялся в работе, был слишком сосредоточен на том, чтобы обеспечивать тебя. В жизни не так много вещей, о которых я сожалею, но это… — Он качает головой; в глазах блестят эмоции, когда он поворачивается ко мне. — Это одно из самых больших сожалений.

— Я ни в чем не чувствовала недостатка, когда росла. Папа, ты дал мне все, что нужно.

— Это мило с твоей стороны, но неправда. В жизни есть нечто большее, чем финансовая стабильность, — он смотрит на меня с непривычной серьезностью. — Когда ты впервые привела Максима знакомиться со мной, я волновался. Наши семьи… — Его лоб морщится, уголки рта опускаются. — У нас темное прошлое, и я думал…

— Темное прошлое? — Я смотрю на него широко раскрытыми глазами — для меня это новость. — О чем ты думал?

Он морщится, бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Я думал, что у него могут быть скрытые мотивы, когда он за тобой ухаживал.

Я невольно фыркаю при слове «ухаживал», и он улыбается.

— Прости, «покорял» подойдет лучше?

— Совсем нет.

— В любом случае, все это было давно, и вскоре стало ясно, что он искренне увлечен тобой. — Папа мечтательно улыбнулся, погружаясь в свои мысли. — Ты была так прекрасна в своем платье, Лизи. На мгновение мне показалось, что я вижу твою маму в день нашей свадьбы. — Он быстро моргает, словно прогоняя туман перед глазами. — Вести тебя к алтарю — это то, о чем я всегда мечтал. И чего боялся, наверное.

— Боялся? — переспросила я, не сумев сдержать легкую усмешку.

Он неторопливо постукивает пальцами по бокалу:

— Ты мой единственный ребенок, моя дочь. Мне было невыносимо даже думать о том, чтобы буквально отдать тебя кому-то другому. Но когда Максим увидел тебя… — его улыбка становится чуть кривоватой, — его глаза так загорелись! Этот человек без памяти влюблен в тебя — это даже не смешно.

Он, кажется, не замечает, как я напрягаюсь; его мысли все еще витают где-то в прошлом.

— Вся моя карьера прошла в погоне за большим. Того, что у меня было, никогда не хватало — ведь я хотел обеспечить тебе стабильность. — Он медленно обводит взглядом комнату, задерживая внимание на большой оригинальной пейзажной картине над мраморным камином, на высоких сводчатых потолках и массивной кашемировой мебели, изготовленной по индивидуальному заказу. — Я построил этот дом, — тихо произносит он, — наполнил его всем, что тебе могло понадобиться, всем, чего ты могла пожелать. Но я забыл подарить тебе дом.

— Папа…

Он словно не слышит меня:

— Забыл подарить тебе себя, наверное. А Макс… Он амбициозный, целеустремленный. Все его внимание сосредоточено на Solitar и продолжении дела отца. Честно говоря, он так напоминал мне меня самого, что я не хотел, чтобы этот круг повторялся, Лиза. Ты заслуживаешь гораздо большего.

Я прочищаю горло, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Что же изменилось?

Папа издает удовлетворенный вздох; его взгляд теплеет, когда он смотрит на меня:

— Все изменилось в тот момент, когда он впервые увидел тебя, идущую к нему по проходу. Он смотрел на тебя так, словно ты — весь его мир. Ты нашла человека, который не просто обеспечит тебе безопасность, Лизи. Он отдал бы тебе весь мир, если бы мог.

***

Я не стала задерживаться после небольшой отцовской исповеди. Все еще не была готова открыть ему всю правду, поэтому сказала, что хочу провести время с Сашей, пока Максим задерживается на работе.

К счастью, Сашу уговаривать не пришлось — она тут же заехала за мной. Так я оказалась у нее на диване: пила вино прямо из бутылки и поглощала шоколад в количестве, сопоставимом с массой моего тела.

— Откуда у тебя это в машине? — с любопытством спросила я, указывая на бутылку на журнальном столике.

Она пожала плечами, поморщившись от глотка вина:

— Запас на случай чрезвычайной ситуации? — предположила она, а потом призналась: — Честно говоря, сама не знаю. И не помню, сколько эта бутылка там пролежала. Но ведь работает, да? — Она помолчала. — Вино же не портится, да?

Мы переглянулись и одновременно решили, что это неважно. Я протянула ей кусочек шоколада, но она отмахнулась:

— У меня завтра утренняя тренировка, и мне нужно влезть в свои штаны для йоги.

Я мысленно удивилась: почему вино — можно, а шоколад — нельзя? Но спорить не стала — эта мысль так и улетучилась, не успев сорваться с языка.

Рядом завибрировал мой телефон. Я взяла его, ожидая увидеть сообщение от Максима, хотя за весь день он ни разу не попытался со мной связаться. Вместо этого пришло письмо от Ники — без единого слова, только прикрепленное фото.

Я уставилась на экран, чувствуя, как трещит по швам щит, который изо всех сил пыталась вокруг себя возвести.

— О боже…

— Что? — Саша резко повернулась ко мне, широко раскрыв глаза. — Что случилось?

Она перебралась с другого конца дивана ко мне и заглянула в телефон.

— О боже, — повторила она. — Вот же мерзавец!

— Мерзавец? — пробормотала я, не отрывая взгляда от снимка.

Макс сидел напротив нее. Фото сделали снаружи, через окно. Я знала это место: мы с Максимом не раз забегали туда на быстрый обед или останавливались по пути домой, если не хотели готовить. Возможно, мы сидели за тем же самым столиком — так же близко друг к другу, так же тепло улыбаясь. Их поза выглядела уютной, совсем не похожей на «срочное дело на работе».

— Кто прислал это? — требовательно спросила Саша.

— Ника, — едва слышно ответила я.

— Может, это фото не сегодняшнее? — попыталась она найти оправдание. — Может, оно старое…

Она замолчала, когда я увеличила изображение: его рука лежала поверх ее руки, а обручальное кольцо было отчетливо видно.

— Ох…