Травяное гнездо

Туалет у него там был или он так чего посмотреть пошел, я не знала, но чутье подсказало – нужно действовать. Мигом скинув кроссовки, я забежала в дом. Чистенько, нигде и никак не проявляли себя преступные следы.

Я заглянула в переднюю. На столе лежала книга. В ней – закладка.

Скрипнули ворота.

Закладкой служило письмо. Почерк был твердый, никогда я не видела таких каллиграфических букв.

Шаги приближались.

– Эй, городская! – послышался голос Зверева.

Я попыталась сфотографировать письмо, но снимок получился смазанным.

– Где вы? – голос приближался.

Пытаясь настроить фокус, я еще раз нажала на кнопку телефона. И еще раз – сфоткать конверт.

Когда Зверев вошел в дом, я кое-как успела метнуться от стола. По моему ошалелому виду Зверев не мог не понять: гостья делала что-то предосудительное.

– Воды хотела попить, – соврала я, стараясь скрыть ухмылку. Если честно, я была восхищена тем, что решилась проникнуть в дом.

– Вам лучше уйти, – сквозь зубы процедил он.

– Но я же еще не задала вопросы…

Вид у него был такой, что я поспешила уйти, пока он окончательно не разозлился и не вызвал полицию. А то еще и поленом огреет. Кто его знает, что у него на уме. Если он связан с пропажей Новикова, ударит, не раздумывая.

Домой я чуть ли не бежала – страшно хотелось узнать, о чем говорилось в письме. Чутье подсказывало: сегодня я продвинусь в расследовании.

Вот что было написано в письме:

С большой охотой готов рассказать о последних происшествиях в больнице. Привлекший твое внимание больной Виктор Г. снова перестал ходить в человеческий туалет, а делает это где придется, словно он собака. Надеюсь, это не вызвало у тебя отвращения, и ты не трапезничал в ту минуту, когда читаешь.

Виктор ведет себя все чуднее, ночами говорит «смогут иль нет». Не связано ли это с исчезновением людей, ищет он их, что ли.

До сих пор не дает мне покоя воспоминание, как читали они с Борисом жуткие стихотворения, когда преставилась Элечка.

Лариса просит меня оставить историю, так и получается, что ни с кем более, как с тобой, я не могу это обсудить.

Как твое здоровье?

Значит, кое-что Зверев о Новикове все же знал! И не обмолвился не упомянул кто такие Элечка и Виктор? Что за исчезновения людей? Людей?! Боже, да что здесь происходит?!

Скрипнул пол ни с того ни с сего.

Неужели духи пожаловали?

Я нервно засмеялась и подрагивающим пальцем листнула к предыдущей фотографии. На конверте написано «Степанов Петр». И адрес больницы. Адрес получателя – Лесная Поляна.

И как это письмо у Зверева оказалось? Что-то совсем запутанно стало…

Напряжение пробирало до дрожи, и чтобы привести мысли в порядок, я решила прогуляться вдоль болота.

Болото начиналось недалеко от сторожки и было таким огромным, что непонятно было, где оно заканчивалось. Прямо возле болота – дорога, по ней любили прогуливаться местные. И я тоже нет-нет да и прогуливалась. От болота несильно тянуло прелым, и больше пахло лесом, который окружал всю деревню. Но болото есть болото – поверхность пузырилась, и казалось, будто в глубине задыхаются люди. По открытым озерцам грациозно скользили водомерки. Иван рассказывал, что на болоте часто прятались беглые каторжники и там же умирали – топли. А тех, кого ловили, приковывали цепями к деревьям навсегда, чтобы остальным неповадно было.

Не могло ли болото и Бориса утянуть?

*

Я уже собиралась ложиться спать, когда ко мне в гости зашел пьяный Иван. Впервые. Видимо, в трезвом состоянии не решался меня наведать.

Пьяный Иван был говорлив.

– Почему я должен переживать за наш черствый народ? Я сволочь, что научился не подавать виду. Хотят, чтобы кланялся, не раздумывай – кланяйся, а они про себя думают: «Ой, удивил, голубчик». Только так и можно кем-то стать, чего-то добиться! Мой приятель был ярый игрок, проигрывался и клялся, что все отдаст. Занимал деньги и снова клялся для пущей важности. Для доказательства резал длинными ногтями грудь. Никогда не забуду скомканные окровавленные деньги в его руке и счастливую улыбку: «Говорил же, отдам».

– Убили?

– Почему же убили, сам вскрылся. Порезал себе горло.

– Ногтями?

Иван вскинул брови и замолчал.

Нравилось ему про тюрьму рассказывать. Смаковал. Вроде и убеждал, что не нравится, а сил удержаться не было. И ведь слова специально подбирал, размышлял, что сказать в первую очередь, а потом всматривался в мое лицо, ожидая реакции. Так мне не жалко: «На тебе – дивлюсь словам твоим». А он все вглядывался да вглядывался, пока в глубине его глаз не проявлялся туман – нет, не туман, а шаманская ткань, что скрывает стыдное человеческое и оставляет на поверхности обнаженное естество.

Я незаметно записывала за ним. Хотя почему же незаметно – вполне себе открыто записывала. Только он не придавал этому значения, наверное, считал, что пишу «статейку», так он называл мою работу.

Интересно, почему по пьяни мы так любим плакать? Все может начинаться с куража неистового, а потом обязательно завернется так, что вспомнится и государство, и обиды, и смысл жизни, конечно. И всё мечемся из стороны в сторону, как будто исправить что-то желаем, но не можем, и сами не понимаем, почему так, и оттого пьем еще больше, чтобы ответы найти, пока сон не накроет.

Мой бывший парень Влад, помнится, в таком состоянии всегда либо плакал, либо пытался все изменить. В прямом смысле. Однако его попытки оказывались неуклюжими по исполнению. Например, был случай, когда они с другом поспорили, кто из них бесстрашнее, поскольку для того, чтобы мир изменить, нужна отвага. Чтобы эту самую отвагу проявить, они друг другу задания сочиняли. Влад заставил друга на стойке бара танцевать, а друг предложил Владу о стол голову разбить. Разбил, и был уверен, что победил, но мне три его шва об обратном говорили.

– Я не понимал, что движет этими людьми, какие у них помыслы. Казалось, мы из разных миров. Так вот какая была бы пропасть, встреть я древнего человека! – продолжал Иван; тема тюрьмы для него была неиссякаема.

Из потока речи я выхватила фразу: «Между нами пропасть непонимания». Точно, Вань, глядя на вас, деревенских, я тоже так думаю.

До Ивана мне не доводилось пересекаться с преступниками, и, наверное, не стоит судить обо всех по нему, но его история заставила меня верить, что все они страдают от своих преступлений не меньше, чем мой новый знакомый. Не от наказаний, а именно оттого, что совершили ужасное. Ведь как потом жить в мире, если считаешь себя самым скверным человеком?

В последние дни я наблюдала за жителями деревни, не с журналистским любопытством, а с созерцательным, что ли. Удивительно, насколько в них меньше хитрости, увертливости, и вместе с этим в их простоте сквозит несвойственная городским жителям необузданность. Как все-таки многолика наша страна, и даже если объедешь ее всю, вряд ли до конца поймешь ее жителей.

– Никогда бы я не смог убить – думал и думал я каждый день. Так кто тогда убил? Кто убил?! Все убивают. Одни трупы вокруг.

Ой, как же страшно здесь находиться. Такое ощущение, что бахнут по голове, и не от злости, а от того, что я тут лишняя. Надо уезжать. Уезжать сейчас самое время. Ведь я не справлюсь. Справлюсь ли я?

Я встала и еще раз проверила: заперта ли входная дверь. Уже невозможно было сосчитать, который раз за ночь.

Ведь Ваня пьян, от него помощи не жди. Чего я заладила: Ваня да Ваня?

Запись 8.

Бессонница

Мир переломился надвое: на сон и явь, и не всегда можно было отделить одно от другого. Меня мучили бессонница и кошмарные сны. Неясно, что хуже.

Все-таки бессонница. Ведь когда я не спала, то слышала, как в доме кто-то скребется.

Нет, кошмарные сны хуже. В них мертвецы сменялись пациентами, над которыми не в самой больнице, а в комнате, похожей на больничную палату, издевались. В стужу раздевали догола, били и резали, а потом пристреливали, как собак. И выли больные дико, но не молили о помощи. Почему-то никогда не молили о помощи.

За окном моросил дождь. Шалили нервы. Дергались ноги.

Казалось, что все бессмысленно, и с каждым днем я становилась все дальше от той цели, с которой приехала в деревню.

Что стало с Борисом Романовичем, куда он делся? Если сбежал, то каждый день прожитый здесь день отделяет меня от него на сотни километров.

Неужели это Нюра подожгла церковь? Конечно, истории могут быть не связаны, только почему так много совпадений?

Что-то мелькнуло за окном.

Только этого не хватало!

Воображение вмиг нарисовало злых духов и призраков, о которых меньше всего хотелось думать. Мертвые лица в цветах, листве, грязи. Матовые тела в болотах. Скрюченные больные…

Нужно собраться и выйти из дома, спастись от галлюцинаций в доме Ивана. Лишь это сулило безопасность.

В окно заскреблись, и я сжалась. Там никого не было, или мне так показалось, потому что мир провалился в пустое небо. В городе не бывает такого неба, оно усмиряется фонарями, огнями машин, подсветкой витрин, рекламными стендами.

Мне нужно было решить: пробираться к Ивану через хищную темноту или затаиться в доме.

Поскреблись снова.

Я выбежала на улицу. Ночь была жуткая: мокрая, туманная, скользкая. Тени мелькали то в одной, то в другой стороне. Вроде бы я и выучила местность наизусть, но тьма исказила все вокруг, спрятала деревья и кусты, все такое знакомое днем. Я в панике всматривалась в темноту, но ничего не видела. Нельзя было остановиться и прислушаться – все равно ничего не разберешь и только позволишь страшному наброситься на тебя.

Когда я наконец добралась до дома Ивана, призрак маячил за спиной. Обернувшись, я заприметила, как нечто спряталось за разлапистое дерево, точно играло со мной, запугивало.

Постучала в ворота, звук раздавался глухо: бум, бум, бам, бам.

– Иван! Иван! Открой!

Пожалуйста, услышь меня!

– Что случилось? – Иван показался в окне.

– За мной кто-то гонится!

Кое-как я протиснулась в дверь. Зажмурилась, почти потеряла сознание. Скользнула к Ивану

– Кто это был? – спросил он.

– Я не знаю. За мной следят. В последнее время за мной все время кто-то следит.

– Ты уверена, что ничего не надумываешь?

«Не надумываешь» перешло в два «не надумываешь», потом в лекцию о паранойе и какие-то сексистские ответвления. В другой раз я бы принялась возмущаться, но сейчас меня волновало другое.

За мной следят! Не могут галлюцинации быть настолько реальными. Иногда в окне я вижу то зеленые, то красные огни, точно глаза чьи-то. После нескольких секунд колебаний я обычно подхожу к окну, но не выглядываю, а прижимаясь к стене, задергиваю занавеску. Вряд ли занавеска спасет, если там призрак, но что еще остается делать? Только смотреть на занавешенное окно и не видеть глаз.

Почему я не заговорила о духах? Иван наверняка подумал, что я страшусь людей. Видимо, боюсь, что, озвучь я про духов вслух, придется окончательно поверить в свое безнадежное положение.

*

Развивая прошлую тему, что не среда во всем виновата, но и люди многое предпринимают для того, чтобы было так, как есть. Расскажу в этой связи еще одну показательную историю.

Моя племянница родилась с искривленной ножкой, но она совершенно не осознавала своего несчастья лет до пяти. Ей неясны были слова «инвалид», «калека», коими ее постоянно «одаривали», ни сочувственные взгляды взрослых. Она играла и бегала вместе с другими детьми, не придавая значения тому, что всегда оказывалась проигравшей или последней.

О своем некотором отличии племянница задумалась ровно перед школой, когда мать сказала, что в обычную школу она не пойдет. Именно тогда она стала понимать, что есть обычные дети и есть она.

Учительница приходила к ней домой, делала с ней уроки, и с каждым годом девочка становилась все более отстраненной и замкнутой. Спустя еще какое-то время мать решила: раз она не ходит в школу, то и на улицу ей не стоит выходить. Ведь дети будут смеяться над ее искривленной ножкой. Конечно, мать поступила так не со зла, скорее наоборот, она хотела уберечь дочь, не подумав о том, что девочке нужно общаться с ровесниками. Да, дети будут смеяться, обижать, но и над здоровыми детьми измываются, к сожалению, это неизбежно. И наверняка найдутся другие, кто не будет обращать внимание на ножку, кому намного важнее, какой она человек.

Но это была бы другая история. А в нашей: мать, когда выходила с моей племянницей из дома, скрывала ее ножку длинными юбками, шли они ближе к домам, чтобы быть незаметными, чтобы люди не сплетничали о недуге девочки. Конечно, мать беспокоилась о дочке, но и стыдилась ее, девочка была ее личным позором. Она родила еще раз и еще, и у моей племянницы появились две сестренки и чудесный братик, которых она самозабвенно любила.

На семейных торжествах племянница всегда сидела с краю стола, чтобы быстро поесть и пойти заниматься детишками. Она всегда выглядела сиротливо, особенно среди смеющихся людей, опрокидывающих в тарелки жирные куски холодца.

Иногда я пыталась заговорить с племянницей, но ее обременяло мое внимание. И каждый раз у меня возникал вопрос: «Возненавидит ли она жизнь, сможет ли справиться?»

Разумеется, здесь должна быть развязка: как сложилась судьба девочки, что с ней стало. Осознала ли мать свои ошибки или убедилась в правоте? Но это единственный раз, когда я не расскажу, чем закончилась история; обещаю, такого больше не повторится в моем дневнике. Я дала все вводные и уверена, что вы сможете догадаться, какой был финал. Ведь в истории важна не судьба девочки, а так часто изучаемое мною в последнее время понятие «среда» и как она формируется. Мне кажется, я приближаюсь к сути. Надеюсь, что так. А то, может быть, я тоже иду по улице, держась поближе к домам, чтобы быть незаметной, и думаю, что всем так лучше будет.

Запись 9.

Больница

В сгущающихся сумерках мы пошли с Иваном к больнице. Больница располагалась чуть ли не на границе одной деревни и другой, а может быть, эта территория вообще ни к чему не относилась. Примечательная больница. Корпус, который располагался ближе к нашей деревне – обычная поликлиника, а тот, что ближе к реке, – психиатрическая лечебница.

По дороге я рассказала Ивану, как ловко сфотографировала письмо у Зверева. Иван, рассердившись, заявил, что раз на судьбу ничего плохого не выпало, злить реальность не стоит, мол, допрыгаюсь.

Только он сказал не «реальность», а что-то другое… Кому же он поклоняется? Нет, не Всевышнему… Он так естественно про свою веру всегда говорит, что я даже не запомнила, не обратила внимание на детали А надо бы. Иван побольше моего видел, он точно знает, как быть и куда мы все движемся.

Степанов Петр (автор письма) оказался врачом больницы (о чем я и так догадалась) и другом Зверева. «Добрый малый», – сказал Иван, но мне с трудом в это верилось, ведь зачем хорошему человеку дружить со Зверевым. Тем более, я ни разу не слышала, чтобы Иван плохо о ком-то отзывался, поэтому его словам сложно доверять. Ладно, разберемся.

Сегодняшний вечер мог стать особенным – нашим первым свиданием, если бы я не рассказала Ивану о письме.

Зачем я это сделала?! Неужели иначе не смогла бы разузнать о враче? А теперь Иван на меня не смотрит, потому как считает мое поведение глупым. Конечно, ему меня не понять, у него нет необоримой страсти создать грандиозное, важное для мира. Да, он помогает деревенским, завоевал их расположение, но разве смог бы он понравиться людям совершенно незнакомым? Не так-то просто такое уметь: распознавать поведение не только близких людей, но и настроение, состояние общества. Что он об этом знает? Скорее всего, и знать не желает, но это не отменяет ни значимости моей пока что не написанной статьи, ни того, что ради нее можно позволить некоторое сумасбродство. И уж точно можно прочитать письмо к вредному старику, который явно что-то скрывает.

На фоне поликлиники психиатрическая больница выглядела солидно: с двумя колоннами у крыльца, богата сандриками и лепными узорами. Как будто из Санкт-Петербурга вырвана и сюда привезена.

На мое замечание Иван сказал, что некогда здесь лежала дочка какого-то министра, и чуть ли не для нее одной вся больница строилась. Да и до сих пор сюда направляют лечиться людей из богатых семей.

– Не надо! – раздалось из психиатрической больницы.

Вздрогнув, я подняла голову, пытаясь разглядеть, откуда доносится голос. Иван заметил мое волнение, поэтому заговорил:

– Здесь и жена Зверева лежала.

– У Зверева есть жена? – я перестала вглядываться в больничные окна.

– Была. Умерла не так давно.

– А как звали? – я снова запрокинула голову. Мне показалось, что в одном из окон кто-то промелькнул. Кто-то с белым, непроницаемым лицом. – Не Элечкой?

– Элечкой.

Иван замолчал, и на мгновение я испугалась – не отгородится ли опять? Ох уж эти опасные для Ивана темы: чужие письма и жизни, тюрьма. Ну и дружок у меня.

Д р у ж о к.

Мы обошли больницу, над служебным входом что-то блеснуло, и у меня снова захватило дух, но оказалось, это всего лишь блик от камеры. Зато у входа уже интереснее – следы от колес грузовика. Во сне с церковью тоже был грузовик.

В темноте я споткнулась, и Иван ловко подхватил меня.

– Надо идти по следам, – сказала я и включила фонарик на телефоне.

Интересно, какие у Зверева были отношения с Элечкой? Любил ли он ее? По любви ли отдал в больницу? Кричала ли она ему: «Не надо»?

Следы от грузовика вели к асфальтированной дороге.

– Ну как же так?! – я взмахнула руками. – Единственная нормальная дорога в деревне, и конечно же грузовик поехал по ней.

– Да уж, не повезло. Чем теперь займемся? Может, чаю попьем?

Я ушам не поверила: чай? Да ведь он ко мне в гости напрашивается!

На улице окончательно стемнело, нет, даже помрачнело: фонарей слишком мало для таких широких дорог, где с одной стороны надвигаются огромные холмы, а с другой – черный лес. Из оврагов поднимался призрачный туман и будто окутывал деревню дремой. Ночь и правда была непроглядной.

Когда мы свернули на мою улочку, сумрак отступил от пробивающегося из окон света.

– О, сторож, вернулся! – воскликнула я.

– Он теперь часто здесь будет, дела летние уже закончились.

Иван прошел мимо моих ворот и крикнул:

– Здорово, Митяй!

У сторожки стоял мужчина с седой щетиной и прямоугольной стрижкой – кажется, она называется «Площадка». На тяжелом, будто высеченном ножом лице пристроились маленькие глазки. И как такой огромный умещается в низкой сторожке?

Митяй невнятно поздоровался, протянул руку.

– Это Саша, – представил меня Иван.

Разговаривая с Иваном, Митяй не сводил с меня взгляд, а я старалась не смущаться и быть дружелюбной. Мне давно хотелось с ним познакомиться – нужно, чтобы кто-то еще подтвердил, что по ночам под моими окнами происходит неладное.

Поговорили ни о чем, потоптались, и я уже было подумала, что раз нас увидел сторож, то Иван постесняется идти ко мне в гости. Но нет, как только мы подошли к моему дому, Иван спросил:

– Ты камином пользоваться умеешь?

– Нет, не умею. Один раз попыталась с ним разобраться, так чуть волосы не сожгла.

– Хочешь, попробуем его разжечь?

– Да, конечно!

Вскоре затрещали, зашипели поленья.

– Может, выключим свет? – предложил Иван.

Уверенная, что сегодня меня ждет романтическое буйство, я поспешила выполнить его просьбу. Возвращаясь к Ивану, я демонстрировала походку «мисс грация-акация», однако внезапно мне почудилось, что в доме, кроме нас, кто-то есть.

– После всяких рассказов о духах мне стало казаться, что они действительно существуют, – сказала я как бы шутя, а сама стянула с дивана плед и укрылась им чуть ли не с головой.

– Так они есть, – отозвался Иван.

– А если я их видеть начну? – сохраняя невозмутимый тон, продолжила я.

– Значит, у тебя все в порядке с ощущением мира.

– Другие бы, наоборот, сказали, что не в порядке.

Закипел чайник. Я неохотно поднялась, озираясь. Страх вязко облеплял, парализовал. Сложно сказать, сколько минут прошло с тех пор, как я встала, сходила за чашками и снова вернулась на диван. По идее, Иван должен был бы отодвинуться – ну, из приличия, что ли, но он не шелохнулся, отчего я напрочь забыла о призраках. Прикрыв глаза, я слегка подалась вперед.

Кто-то поскребся, и я вздрогнула.

– Мыши здесь везде, – проговорил Иван, – их бояться нечего.

Я досадливо откинулась на спинку дивана, не решаясь сказать, что мыши не могли бы меня так напугать. И даже если это мыши, то они могут предвещать появление духов.

– Зачем ты взялась за это дело? – спросил Иван.

– Ты про Новикова? – я оживилась. – Его родственники искали. Они уверены, что он исчез не по собственной воле, ведь зачем ему сбегать из деревни. Думают, что с ним случилось ужасное, поэтому, как только Борис пропал, они обратились к администрации вашей области за объяснениями и помощью. Но никто ничего вразумительного им не сказал, и дело закрыли. Тогда родственники решили как-то иначе действовать. Подключили СМИ. Притом для местных СМИ тема показалась незначительной, а в Петербурге значительными оказались связи.

– Как это понимать?

– А вот так – хорошие знакомые помогли им дело протолкнуть.

– Ясно. Удивляет только, что в Питере интересуются теми, кто в деревнях пропадает.

– Ничего удивительного. Ты даже не представляешь, какие войны за информационный повод иногда разворачиваются. Могу еще предположить, что редактор откуда-то знала – не все так просто с исчезновением. Хорошо все-таки, что родственники о Новикове беспокоились, – я незаметно придвинулась к Ивану.

Он хмыкнул.

– Показушники! Если б беспокоились, то он не жил бы в нашей деревне.

– Да, я понимаю, о чем ты, – отозвалась я, вспомнив короткую беседу с дочерью Новикова. На самом деле только она о нем и беспокоилась. Или ты хочешь сказать, что здесь у вас живут только те, кто никому не нужен?

– А ты разве не заметила?

– Ну, ты-то сам никому нужным быть не хочешь.

– Это не имеет значения. И никак не опровергает мою мысль. Ведь и ты не зря здесь появилась.

– Ты о чем?

Иван замолчал, ему будто бы стало неловко. И тут я догадалась, что он имел в виду.

– Считаешь, что я никому не нужна?

– Я пойду, – он встал и поставил чашку на стол.

– Почему?

– Потому что ты не отвечаешь, зачем взялась за это дело, а о другом я говорить не хочу.

– Может, останешься на ночь? Как-то мне страшно сегодня, – призналась я таким беззаботным тоном, что Иван не понял печальной искренности моих слов.

– Нет, мне завтра рано вставать. Хочу в лес сходить, пока совсем холодно не стало, – его голос раздавался уже не в доме, а где-то рядом, а может быть, просто эхом отдавался.

Невидимые лапы сжали горло, и я пожалела о своем тоне.

Вот если бы я ничего не сказала, а только посмотрела на него, он мог бы остаться, успокоить, проследить за… мышами. Я всегда говорю лишнее. А может, дело не во мне, а в нас. Даже когда все хорошо начинается, уже через секунду все закружит, забурлит так, что он хочет исчезнуть, провалиться, уйти.

– Зачем-почему? Да может, я спасать желаю, – шепотом сказала я.

Или спастись.

Мыши под полом заелозили, подтверждая, что ночью мне не заснуть.

Запись 10.

Посвящение

Было совсем темно, а я все пялилась в пустой экран ноутбука, не зная, с чего начать статью. Ничем другим я не могла заниматься. Меня не отпускала мысль: зачем Нюре столько книг.

Читает она плохо, окончила два класса всего, так, может, не ее это книги?

Я попыталась вспомнить, что случилось в тот миг, когда открыла «травяную книгу». Она на самом деле была магической или мне просто хотелось так думать?