Травяное гнездо

Быть героем… да, я бы этого хотела. Понимаю, что глупо, но поделать с этим ничего не могу.

Наверное, если я выясню, куда делся Новиков, меня начнут уважать. Может быть, я не только его найду, а спасу. Вырву из лап навалившейся напасти.

Только есть ли у меня средства и силы для спасения? Если вспомнить все мои попытки быть героем, то заканчивались они весьма жалко: несчастного щенка, с которым я обнималась в беседке, пришлось выгнать на улицу; подружка из неблагополучной семьи обворовала нас; а мужчина, которого я мечтала осчастливить, оказался человеком нездоровым – и сам еще больше разрушился, и меня разрушил.

Не получится ли в этот раз так же, что, встретив даже незначительное препятствие, я буду неспособна с ним справиться и снова потеряюсь в фантазиях и снах, а после впаду в нескончаемые поиски новой истории, которой нужен герой?

Вот бы мне стать самой сильной на земле!

Запись 2.

Церковь

Иван, похоже, немного сумасшедший. На днях я видела, как он боролся с бычком. Ну как боролся, бычок катал его по земле, а Иван умудрялся выкрикивать зевакам, что все хорошо, так и задумано. Когда, наконец, Иван поднялся, то заговорил о книге, в которой сказано, что благодаря животным мертвецы однажды захватят мир. Я не решилась спросить, не поэтому ли он боролся с бычком, но с того дня стала наблюдать за ним еще пристальнее.

Улыбался Иван нечасто, но угрюмости в нем не ощущалось, и когда я ловила его взгляд, в нем чувствовались открытость и ясность. А взгляд приходилось именно ловить, потому как в глаза смотреть Иван не любил – вроде как страшился, не расценят ли прямоту за вызов, слишком уж он не желал выставляться. Позже я заметила в нем еще одну черту – целомудренность, совсем не сочетающуюся с тридцатилетним мужчиной в двадцать первом веке. Поначалу я даже думала, что он играет со мной и только делает вид, будто стыдится обсуждать личные темы, но оказалось – я тут ни при чем, вести разговоры «о женщинах» было вне его мира. Такая деликатность не могла не вызывать любопытство. Но общаться нам было тяжело: я не всегда понимала его ответы, а он, в свою очередь, не разбирал моих вопросов. То, что он опасался меня, было очевидно. Помню, как однажды я пригласила его в гости, так он, побледнев, поспешил уйти, даже не попрощался. Весь следующий день смотрел на меня с недоверием.

Чем больше Иван сторонился меня, тем больше я подозревала, что он причастен к исчезновению Новикова, поэтому и пошла к сгоревшей церкви, о которой он упоминал. Ведь лучший способ расположить человека – заинтересовать его, а Ивана можно было увлечь разговорами о мистике.

Как связана мистика, церковь и заключенные, я пока не понимала, но уже потихоньку составляла план «Б». Если не получится ничего разузнать о Новикове, сдам хотя бы статью о мистических предубеждениях, которых до сих пор много в российской провинции. Не знаю, насколько такая статья удовлетворит редактора, но это лучше, чем ничего.

Когда я разглядывала обезображенные огнем стены в свой первый день в деревне, то предположила, что пожар произошел из-за несчастного случая. Теперь же, зная, что церковь подожгли намеренно, меня пробрало до мурашек. Представить, каким должен быть человек, осмелившийся поджечь святилище, не получалось.

Развалины густо заросли крапивой, и чтобы попасть внутрь, нужно было пробираться, стараясь не ошпариться. Как только я встала на доску, ведущую к входу в церковь, у меня перехватило дыхание. От земли было невысоко, но меня словно загипсовало, и я куклой, статуей застыла на доске.

Застыла где-то посередине между реальностью и видениями.

Ведь эта церковь – из моего сна! И я была тем священником, который горел!

Когда я наяву попадала в картинку своих снов – а такое бывало крайне редко, – я связывала это с дежавю, отмахиваясь от мистического. Но в этот раз было не так. Ужас пережитого священником разливался по телу густой смолой. Я не могла шагнуть вперед, да уже и сомневалась, стоит ли это делать. Казалось, что закопченные лики святых найдут меня взглядами, где бы я не находилась.

Вдруг я приметила странный символ, вырезанный на деревянном столбе, где, видимо, раньше был алтарь. Он представлял собой узор из изогнутых линий, создававших замысловатые петли. Столб, как ни странно, не пострадал от огня, и это придавало символу еще более таинственный вид.

Что за сакральные тайны хранит в себе эта деревня?

Я покачнулась и спрыгнула на землю. Крапивный ожог вернул ощущение реальности, и мистический трепет сразу исчез. Достала телефон и сфотографировала символ. Надо бы разузнать о нем. Спрошу у Ивана.

От Нюры я уже знала, что Иван живет на ее улице. Его дом, как она и говорила, оказался довольно ветхим, зато окна были намыты так тщательно, что в стеклах отражались прожилки листьев малины.

– Чего вы тут стоите? – обратился ко мне проходивший мимо «товарищ» Зверев. – Вы, верно, не знаете, кто живет в этой хибаре?

Я резко обернулась и окинула его самым неприятным взглядом, на который только была способна.

– Отчего же не знаю? Знаю.

– Ничего вы не знаете! А если б знали, какая у него репутация, то не стояли бы здесь!

– И это я знаю, – сказала я сухо.

– Что ж, значит, вы ничем его не лучше, если все вам известно, а все равно стоите. – Он сплюнул и поспешил уйти.

Я постучала в ворота и очень удивилась, когда мне открыла худенькая женщина. Мне и в голову не приходило, что Иван может быть женат, но профессиональная наглость живо втолкнула меня во двор.

Войдя в дом, я увидела, что Иван обучает мальчика английскому языку. Решив, что ребенком-то он точно обзавестись не мог, я успокоилась – с моей интуицией все в порядке, нет у него жены.

Заметив меня, Иван вскочил с места, выглядел он смущенным. Мне тоже стало неловко, даже и не припомню, когда в последний раз испытывала нечто похожее. Присесть мне не предложили, и я сама села на табурет. Иван следил за каждым моим движением, не осмеливаясь ни прогнать, ни продолжить урок.

– Не помешала? – громко спросила я.

После длительного молчания, которое разрезала ударами о стекло жирная черная муха, женщина нетвердо произнесла:

– Наверное, нет.

Мальчик кашлянул, и Иван, будто очнувшись, снова сел.

От нечего делать, я бросила взгляд в открытую дверь соседней комнаты, там одиноко стояла кровать с фуфайкой вместо подушки.

Когда урок закончился, я заговорила о церкви, сказала, что побывала там, но на одном из поворотов моего красочного рассказа женщина, невнятно распрощалась и, потянув ребенка к выходу, ушла.

Иван продолжал молчать, изредка поглядывая на меня. С каждой секундой я чувствовала себя все более неуютно и о символе заговорить не решалась. Ничего не оставалось, как тоже уйти. Уныло и кротко.

Запись 3.

Местные

Большая Кандала была какой-то уж слишком художественной, словно ее вытащили из старого доброго фильма или, может быть, из сказки, про Бабу Ягу и Кощея и поместили в глубинку России. Почти все домики аккуратные, разноцветные, с синими или побеленные наличниками, почти у каждого дома – небольшой садик.

Я обходила дом за домом, и меня везде встречали приветливо, но больше спрашивали о моей жизни, чем о себе говорили. Такому вниманию я не смущалась, понимала, что для местных моя жизнь нечто невообразимое, тоже сказка, только не про Бабу Ягу и Кощея, а скорее про царевну заморскую.

В основном тут жили старики, некоторые из них еле разговаривали, другие – мало что понимали. Все, кто был еще в трудоспособном возрасте, уехали в соседнюю деревню – Лесную Поляну, она больше, благоустроеннее, и глава поселения для той деревни очень старался, поскольку сам там жил. Но в Большой Кандале сохранилась кое-какая инфраструктура, например, больница, которую в свое время построили добротно, и жители Лесной Поляны и других деревень ездили на лечение сюда, потому что так дешевле, чем новую строить.

Пропавшего Новикова хорошо знала лишь одна престарелая семейная пара, которая, как назло, приезжала сюда лишь «на летовку», то есть сейчас их не было. Другие жители его сторонились, он казался им человеком необщительным – «кулугур он и есть кулугур», поэтому подробно могли описать только внешность: маленького роста, косоглазый и смешно всегда про кошек рассказывал. Деревенские считали, что Новиков был русским, но, как выяснилось, в его речи угадывался акцент, только неясно, какой местности. В общем, информации с гулькин нос. Ой, уже нахваталась оборотов… А если говорить прямо, то местных не особо занимала история Новикова; многим, как и Ивану, больше хотелось обсуждать нечисть, проклятье и человека, который сможет все исправить. Конечно же в этом человеке они видели не поселения, а некоего защитника, выбранного птицами.

– Что за защитник? – спросила я у одной из старушек-мухоморчиков.

– Да черт его разберет, где тот защитник. Мне с детства тятька говорил, что будет он. Но, видимо, все никак не уродится.

– И как же птицы выберут его?

– А я почем разумею? Сказано, птицы укажут. Да, может, сказочки все это.

– Так вы не верите, что этот особенный человек существует?

– Не верю! Нюрка, вон, про магию сколько говорит, а ни черта не может. Как не было урожаев, так и нет! Делов каких не пойми кто натворил, а потом ждут, что придут к ним и подмогут. Ой, не могу! Ты вот напиши, пусть нам, старикам, бесплатно дров дадут, а то всю зиму в холоде сижу, экономлю. Поняла ты аль нет?

– Поняла, – хотя я мало что поняла.

Только то, что Нюрка про магию говорит, а сама ни черта не может.

Недалеко от дома старушки-мухоморчика находился небольшой рынок, точнее, не рынок, а прилавки, которые я заприметила еще по приезде. Прилавки стояли возле единственного в деревне магазина, но «торговые точки» между собой не конкурировали, а скорее дополняли друг друга.

Тут продавали разные экзотические вещи: самовары, ковши, виниловые пластинки и пленочные фотоаппараты. Один фотоаппарат я прикупила себе в подарок, здесь же нашла и пленку. Понятное дело, снимать все я собиралась на телефон, а фотоаппарат – это было баловство, против которого не устоять: почти как новый, вычищенный, с любовью хранимый старичком продавцом.

С крыши одного из прилавков свешивались травы, как мне сказали, лекарственные. Взяла себе несколько пучков со смешными названиями: руту, одолень-траву, чертополох и полынь зачем-то.

– Что вы тут набираете? – спросила как из-под земли появившаяся Галя.

– Да вот травку всякую продают, говорят, полезная. Чай буду заваривать.

– Здесь мало выбора! Моя трава – лучшая на ближайшие тысячи километров. – Она приблизила лицо к моему и шепнула: – Так что, если понадобится для любых нужд, приходите ко мне.

Какие такие «особые нужды», я понятия не имела, однако же в гости обещала заглянуть.

*

Когда меньше чем через неделю я поговорила со всеми жителями деревни, а в расследовании не сдвинулась ни на шаг, я стала скучать по бурной питерской занятости. Единственный человек, который мог разделить мое уныние, был Иван. Ведь его тоже по какой-то причине отлучили от города.

– Зачем ты приходишь? – не здороваясь, проговорил он, едва я успела войти в дом. – Я не просто так такой недружелюбный.

– И отчего же ты такой? – спросила я, хватаясь за табурет. С табуретом он меня не прогонит.

– Оттого, – Иван секунду помолчал, – что болит.

– Что болит? Душа?

– Легкие.

– Поэтому ты сердитый?

– Не только поэтому. Оттого, что здесь происходит, мне зябко.

Если у всякого есть тяжелая повесть, то у Ивана, должно быть, она неподъемная.

– Расскажи!

– Разве ты поймешь, – он стряхнул крошки со стола. – Если честно, то и в мышлении я устал практиковаться. А может, и сам не всегда себя понимаю, кишат во мне противоречивые мысли. Я лишь спокойно дожить хочу.

– У тебя есть злость?

– Была беспомощность, и та замкнулась. – Он растерялся от собственной речи и ошалело посмотрел на меня. – Иногда я такие глупости говорю. – Вскочил с места и ушел во двор. Похоже, пошел сплюнуть.

Когда он вернулся, я попыталась продолжить разговор.

– Может, ты все-таки расскажешь? Я постараюсь понять.

– Зачем ты собираешь чужие истории?

– Это моя работа.

– И только?

Я не знала, что ответить.

Иван занялся щепками, сваленными у печи, словно рассчитывал воскресить давно уже погасший огонь. И только я подумала, что мне снова ни с чем придется покинуть его дом, как он заговорил:

– Здесь водится нечто такое, чему нет названия, – какой-то дикий дух. Когда заключенных вели через деревню, многие по пути умирали. Их невольно затаптывали, а после растаскивали собаки.

И почему ему заключенные покоя не дают? Когда это было…

Я услышала слабый звон цепей и посмотрела в окно.

Ну вот, теперь и у меня воображение разыгралось.

– И что, из-за дикого духа заключенные умирали?

– Нет, я не об этом хотел сказать.

Иван замолчал, и по тому, как он деланно занялся щепками, стало понятно: что тему лучше сменить.

Я принялась рассказывать о том, как продвигается моя статья (никак), но вдруг Иван пробубнил, что встречался с Борисом.

Зачем же он в первую встречу сказал, что не знал пропавшего? Или как он сказал? Нужно перечитать дневник. Что он баламутит?

Переспросила. Иван повторил: да, встречался. Теперь и мне нужно было сплюнуть.

Дома первым делом я взялась за дневник. Там было записано: «Пропавшего не знал».

И что же Иван имел в виду, утверждая, что встречался с ним, но не знал его? Не знал, какой он человек? В таком случае мы никого не знаем. Или, может, он разговаривал с ним в своей голове? А ведь это в стиле Ивана. Но если все деревенские будут так художественно изъясняться, то как разгадать, где правда, а где лишь фигура речи?

Или он подразумевал что-то мистическое: не живого человека, а духа… умершего или заблудившегося между мирами? Духа?! Какие могут быть духи? О чем я говорю (пишу – неважно)!

Откинувшись на стуле, я невидяще смотрела в окно.

Наверное, мистический бред в мои версии проник из-за гулкого ветра и суеверий. Может, кота завести? Они, говорят, потустороннее чуют, да и с котом не так одиноко (по-хорошему, нужно оставить в записях только часть про одиноко).

Запись 4.

Нюра и ее выходки

Не было и восьми часов, в общем, рань ранняя, как я услышала, что в ворота кто-то стучится. Настойчиво так, по-свойски. Натягивая шерстяные носки, я готовилась спалить гостя взглядом.

У ворот стояла Нюра. Сунув мне сверток с тыквенными семечками, она проговорила:

– Ты с Иваном поменьше шашкайся, делами лучше займись.

Получается, Зверев ей уже доложил, что встретил меня у дома Ивана.

– Почему?

Она задумалась на секунду.

– Отцеубийца он, – бросила Нюра и тут же ушла прочь.

Что это было?! Зачем она такое сказала?

Пока я раздумывала и соотносила, как образ Ивана уживался с тем, что сказала Нюра, стены моего дома кружились. Уживался как будто бы легко. Но что мне до него? Ведь я скоро уеду. В груди свело. На страх не похоже. Скорее смятение: вроде и нельзя с Иваном общаться, а хочется.

Минуточку, если Иван преступник, тогда он точно к исчезновению Новикова может быть причастен… Нельзя терять бдительность, нужно рассмотреть все версии! Кто знает, что у этого Ивана на уме. То он про мистику говорит, то про «встречался – не встречался» с Борисом…

Не находя в себе сил копаться во всем этом, я снова забралась в постель, но заснуть не получалось. Вспомнился рассеянный взгляд Ивана – в нем и намека на раскаяние не было.

Нет раскаяния? Почему? Может быть, Иван не виноват? Ошиблись. Общество обвиняет преступников… хотят найти крайнего. Беспутное поведение. Эго отца? Отцеубийство… Непонятно, как с этим быть, ведь такая бесчувственность – уродство. Так что же с ним?! У него психическое расстройство? Нужно выяснить, спросить.

Мысль застучала в висках с такой силой, что сонливость слетела окончательно.

Но как спросишь такое?!

Я вскочила с постели и помчалась к Ивану, как была – в ночнушке и растрепанная. Плевать. Мне нужно человека понять, иначе я ничего не смыслю в мире, который всю жизнь изучаю и о котором пишу.

– Ты убийца! – закричала я, вбегая в открытые ворота. Споткнулась, грохнулась, но тут же поднялась как ни в чем не бывало.

Иван, отставив метлу в сторону, странно на меня посмотрел, потом кивнул и пошел в дом. И я, прогнав мысль, что иду за убийцей, засеменила за ним.

Он включил самовар – у него был электрический, придвинул мне пакет с печеньями. Я молча ждала. Знала, вот оно – мгновение, когда хуже нет, чем первой начать. Наконец Иван снова кивнул, будто принял меня, и заговорил.

Начал издалека.

Тюрьму он ненавидел. Может показаться, что ее все ненавидят, но нет, те, кто с малолетства сидят, с решеткой срастаются и уже не представляют другой жизни. С Иваном было по-другому. Он не смог бы в тюрьме выжить, если б делом не занимался, сошел бы ума. Все будни там непроглядные, не минуты радости. Я понимающе кивала, ведь и без тюрьмы у многих особой радости нет. И работа нелюбимая, и отношения, которые ни прервать, ни изменить нельзя. И что в таком случае значит «свободная жизнь», когда ты совершенно ничем управляешь?

В тюрьме Иван делал ремни: надзиратели приносили ему куски кожи, он их обрезал, обрабатывал, выравнивал. Ремни получались хорошие, и надзиратели лучше к нему относились – по пустякам, как других, не били. Да и сокамерники от его дела свое имели – он из оставшихся кусков кошельки им шил. Кошельки в тюрьме не нужны, денег ни у кого особо не водилось, но эта роскошь, связывавшая со старой жизнью, была приятна.

– Ты воровала? – спросил он вдруг.

Я ответила «нет», а после вспомнила украденные у двоюродной сестры открытки и мешочек с золотым бисером, «прихваченный» у подруги.

– От нужды?

– Нет, – отозвалась я, припоминая, как бисер прямо при подруге высыпался на ковер сверкающим водопадом. Она мне его еще и собирать помогала. Как стыдно!

– Красивого хотелось? – он даже языком причмокнул. И сказал так вкусно, что красивое сразу появилось: в его маленьком доме, не в доме, а в избушке; в запахе леса, принесенном вместе с поленьями; в скрипящих деревянных полах.

Иван склонил голову так устало, как делают только дети, которые не осознают, сколько в них сил, и тратят их напропалую. Мне хотелось пожалеть, поцеловать его, хотя что хорошего в этом поцелуе? Нечестном поцелуе. Оправдываю я его убийство или свое воровство? И чем такое оправдать можно?

– Был у нас такой в поселке – Митька, ходил по улице, наивно ругал тех, кто воровал. Даже собак, которые у курей яйца таскали.

– И что с ним стало?

– Убили, за язык его длинный. Стукачом посчитали.

Какая глупость – бежать к нему в ночной рубашке, чтобы покарать, сказать, как он неправ – ведь даже раскаяния при мне не проявил. Тем больнее было смотреть и слушать его сейчас, еще и эти дешевые печенья из пакета душу бередят.

– Невыносимо быть собой, – вымолвил он, и я вздрогнула. – И стыдно мне, что страдаю. Иногда сам над собой посмеиваюсь, мол, как смеешь ты страдать, ты даже этого не заслужил. И это правда. Но слаб дух, так слаб, что иногда забывается, насколько несправедливо такое существование. Неловко говорить о таком, но еще совестнее было бы промолчать, с этим я бы точно не смог смириться. Но я неправ, когда правду разрешаю себе говорить, потому как это большое благо, а я и его не заслуживаю.

Иван замычал, протяжно так, и двумя руками потянул себя за волосы, да с такой силой, что у меня запнулось дыхание.

Я побежала домой. И снова мир был смазан, размыт, поскольку в центре моего внимания – точно ставшие материальными мысли.

Может, он из мести такое сделал? Ведь месть ослепляет, и человек легко находит причину своим поступкам, словно убеждается в некой справедливости, и не возникает сомнений, что он неправ. А теперь вот после аффекта отошел, страдает. И даже если исправиться хочет, то везде преграды. Чуть что, сразу же пропажу Новикова безосновательно навяжут. Одни стереотипы и предубеждения в голове… И почему он про красоту вспомнил?

Забежала в свои распахнутые ворота, заперла их на засов, а после спряталась под одеяло.

Нет, день не наступил еще, просто дурной сон. А причину никогда у него не спрошу, я так решила!

*

Не знаю, как быть. Попав в настоящее российское обнищание, поняла – дальше будет хуже. А как помочь? Что сделать, чтобы у Нюры пенсия стала больше прожиточного минимума, чтобы другие перестали от тоски мучиться, пить, курить, друг над другом измываться. «Начни с себя!» – словно невзначай мотивирует яркая обложка книги, плакат, афиша шоу. Но это в городе. И разве способен маленький человек сдвинуть огромную социальную глыбу, которая сдвигаться не собирается? Движения должны быть масштабнее, резче, чтобы не вытаскивать кого-то из ямы, а яму эту завалить. Так, однако, многие рассуждают, а в итоге – в нечетких намерениях всю свою жизнь и прозябают. Вот и я, наверное, буду только в дневнике писать, а решить ничего не смогу.

Понимаю теперь Ивана, отчего он устал мыслить, почему умереть хочет. Ведь совершенно непонятно, что с этим делать и как жить. Успокоиться бы. Антидепрессантов попить.

Чувства у меня слабые. Как другие справляются? Неужели есть секрет, как не страдать и мир принять.

Так вот зачем я истории собираю — чтобы не других, а себя понять. А я что такое?

Где нам взять силу, чтобы противостоять всему беспокойному, трудному, злому? И смогу ли я разобраться, для чего попала в страдающую от немыслимых напастей деревню?

Запись 5.

Зачарованные страницы

На следующий день я пошла к Нюре, чтобы узнать наконец, где находится дом Бориса.

Нюра доила корову. Было в этом что-то тяжело переживаемое. В том, как она мыла, держала, а после смазывала вымя маслом, чтобы не трескалось. Нюра сама уже пропахла коровой: шерстью и потом животного, сладким навозным запахом. Я не сводила взгляда с гладких ног Нюры – солнце настолько выжгло ее кожу, что волосы перестали расти. Кожа с крупными ржавыми пятнами. Такая останется темной даже зимой.

– Так какой из домов его? Двери там заперты, не знаешь?

– Обожди, я тебя провожу.

– Да я бы и сама справилась, – сказала я, прекрасно понимая, что придется идти с ней.

Закончив, Нюра налила молоко в миску, и кошка, уже поджидавшая ее, громко замурлыкала.

– А ты будешь парное? – обратилась она ко мне.

Я в ответ поморщилась:

– Оно же жирное!

Нюра пожала плечами и, пыхтя, вразвалочку ушла в дом.

– Ты долго собираться будешь? – крикнула я ей вслед. Я с ней как-то незаметно перешла на «ты».

Во двор она вернулась с огромным то ли ножом, то ли топором. Рукоятка была обмотана черной изолентой. Выглядел инструмент устрашающе.

– Что это ты принесла?

– Сейчас, Саня, увидишь магию!

– А когда мы пойдем?

– Закончу, и пойдем сразу.

Нюра притащила ведро с водой, в котором плавала пахучая трава, и полила двор, выстланный досками. Затем принялась ножом-топором счищать грязь, что-то приговаривая, как будто стихотворение читала. Из магического здесь оказался только завораживающий прелый древесный запах. Странно, но это напомнило мне о том, что Нюра больше других в магическое верит.

– Ладно, тогда я в доме тебя подожду, – сказала я, намереваясь отыскать магические артефакты: улики на моем языке.

– В избе, а не в доме, – отозвалась Нюра.

Что ж, изба даже лучше звучит, по-сказочному. Так что там у нас в избе?

А ничего пока что. В темных сенях притулились стол да стул, выставленные, верно, за ненадобностью. По скрипучему полу я прошла в чулан, где хранились короба и сундуки – с приданым, наверное. Не выдержала и заглянула в сундук – и из-под тяжелой расписной крышки вырвался другой мир, словно путешествие в прошлую жизнь. Внутренняя часть крышки была украшена открытками с мишками и зайчатами, с Дедом Морозом в санях. Внутри аккуратно разложены коробочки с мылом, незатейливые украшения тонули в белых волнах кружева. Я быстро захлопнула крышку, чтобы сохранить аромат, не выветрить тайную суть – потерянную мечту.