Травяное гнездо

В задней – было две печки: одна «для обогрева», другая для готовки. Везде домотканые половички с разноцветными полосками: красными, желтыми, белыми.

Налево, за дверями со сверкающими стеклами, у Нюры оказалась большая передняя, разделенная шифоньером. Кроме шифоньера – сервант, трельяж и комод. На стенах, как у всех, наверное в деревнях, горделиво развешены ковры с оленями. Подоконники украшены цветами, в основном – фиалки и гребешки. А сколько здесь кружевных занавесок – аж глаза разбегаются! На каждом предмете мебели что-то такое с рюшками…

Занавеска, которая сверху прикрывала шифоньер, была подогнута с одного края. Я забралась на стул и отодвинула ее – там, наверху, лежали книги. В глаза бросился фолиант в темно-зеленой бархатной обложкой. Блеснули золотые буквы названия: «Книга магически трав».

Удерживая книгу одной рукой, другой я стала аккуратно перелистывать желтоватые страницы: не слишком логичный текст, примитивные иллюстрации. Но чем дальше я листала, тем сильнее менялось мое восприятие. Картинки на страницах вдруг заискрились и ярко вспыхнули. А потом… оторвались от бумаги и устремились на меня, зависли в воздухе и… растворились.

Я выронила книгу. Какое-то время стояла на стуле, приходя в себя.

Да что такое происходит? Совсем фантазия разыгралась. Ожившие картинки, ну конечно.

Посмеявшись над собой, я спрыгнула на пол и подняла книгу.

На первой странице старушка держала в одной руке индюшку, а в другой – цветок. Под картинкой – оранжево-красный герб с символом, очень похожим на тот, что я видела в церкви.

Начиналась книга с истории Большой Кандалы.

В 1668 году деревню основали десять лекарей и травников, обладающих магическими умениями. В скором времени к ним стали подселяться люди из других уездов, те, кто желал обучаться травяной магии. Через сто лет в деревне проживало уже около двух тысяч человек, и все они умели колдовать. Магию они применяли для благих целей: лечили людей и скот, призывали дожди и солнце, чтобы урожай был.

Выходит, травами здесь увлекаются с основания деревни. Неужели магия в самом деле помогала? В то, что людей можно травами исцелить, я еще могу поверить, но сомневаюсь, что колдуны умели призывать дождь. Скорее всего, научились погодные условия оценивать, а потом других убеждали, будто на природу влияют.

Что касается нечисти, которой в деревне боялись, то ею оказался дух, осужденного на смерть колдуна.

Когда колдуна в кандалах вели к месту заточения, последнему пристанищу для его черной души, деревенских принудили не просто смотреть, а бросать в нелюдя гниль и выливать ему под ноги помои. Тот ревел, просил у деревенских защиты, сострадания, но никто не заступился. Казалось, не только люди, но и сама земля одичала, провожая заключенного, пылила и трескалась. Деревья качались и трясли ветвями, от травы несло навозом и горькой прелью.

Колдун хотя и стерпел муки от тех, кто в кандалы его заточил, но предательства собственного народа вынести не смог. Никогда в жизни он не направлял магию против людей, но теперь проклял местных и пообещал: в таких же кандалах, что его руки-ноги стягивают, только невидимых, и они всю свою жизнь проведут, и дети их, и внуки, и правнуки. И каждый, кто родится на их земле, будет обречен на несчастье, и ничего не сможет с этим поделать.

Что натворил колдун, из-за чего его так жестоко осудили, в книге не говорилось. Но вообще равнодушие деревенских поражало. Ведь ясно же, никто из них и позже не заступался за осужденных, а их здесь толпами водили, и наверняка среди них были невиновные. Даже не верится, что люди могут быть столь бесчувственными.

А с другой стороны, бесчувственность от страха может развиться, ведь сердце каменеет перед предполагаемым несчастьем – а вдруг оно на тебя обрушится? Наверное, потому люди во времена Сталина на родственников и доносили, чтоб себя уберечь.

Далее в книге подробно описывалось, из какого рода был осужденный колдун и какими силами обладал. И небольшая приписка, что жил он отшельником, а его могущество намного превосходило силы деревенских.

Быть может, деревенские не стали помогать колдуну, потому что он отстранился от всех? Или они завидовали ему и сами выгнали из деревни? Но как они могли так несправедливо с ним поступить?

Разгневавшись, колдун призвал зло и, пропустив его через себя, стал повелителем нечистой силы.

Повелители нечистой силы не могут отказаться от черных дел, нечисть мучит их, постоянно требует от хозяина новых повелений и награждений.

Вступивший на этот путь уже не мог с него свернуть, а, умирая, сам злом становился.

Дальше было еще много страниц о том, какая страшная участь ждет тех, кто осмелится пойти против природы.

Неожиданно я наткнула на такие строчки:

Колдуны обращаются к природе не только затем, чтобы творить магию, они познают ее тайны, желая подчинить их себе и применять безгранично во благо рода человеческого.

Наверняка колдун понимал, на что себя обрекает, наверняка и помогал многим, но, обидевшись, не смог справиться с желанием отомстить. И получается, что дух его неприкаянный стал наказанием не только для местных, но и для него самого.

На главе «Отмеченный птицей» у меня перехватило дыхание. Уж не эта ли книга – первоисточник, благодаря которому в деревне стали верить в избранного человека, того, кто зло победить сможет?

Глава начиналась так:

В словаре латыни 1100 года впервые встречаются слова: augur(предсказатель) и ariolus (прорицатель), и означают они одно – wicca (колдун).

Слово augur(предсказатель) исходит из древних корней, от слова avis – птица и санскритского gar – познавать.

В том же словаре латыни слово augur обозначается как «предсказатель, прорицатель, гадалка; в Риме – член коллегии жрецов, которых почитали в древние века; эти жрецы узнавали будущее по молнии, полету и крикам птиц».

Цицерон в своем сочинении «О ворожбе» много пишет о священных птицах, которые помогали людям творить чудеса. Именно птицы передали людям знания о свойствах трав, обучили магии.

Я долистала главу до конца:

Человек, отмеченный птицей, имеет великую силу, он могущ соединить миры. Нет для него ни добра, ни зла.

Через него нечисть силы может приумножить, а может и сгинуть без следа.

Интересно, как птицы этого особенного помечают?

В воображении рисовались питерские памятники с облюбовавшими их голубями. Я страшно развеселилась, представив птичий помет на колдунах, но, подавив смех, бегло пролистала оставшуюся часть книги. Там говорилось о свойствах трав, когда и как их нужно собирать, какие заговоры произносить. Возле главы «Защитная магия» сноска: «Добавлено». Видимо, заклинания были внесены уже после того, как злой дух появился в деревне.

*

Пока мы шли к дому Бориса, я все думала, стоит ли мне обсуждать книгу с Нюрой. Не хотелось бы говорить, что я шарилась копалась в ее вещах.

Почему у нее дома хранится книга с таким же символом, как в сгоревшей церкви? Неужели Нюра причастна к поджогу?

– Тебе надо к Звереву сходить, он поможет, – сказала Нюра.

– С чем? – на мгновение даже показалось, будто она мои мысли читает.

– С пропавшим.

Потом она добавила, что Зверев всегда в курсе происходящего. И про историю эту точно знает, потому как однажды обмолвился о Борисе, когда покупал у нее «кислушку».

– Я сразу почувствовала неладное, но у нас в деревне много необычного происходит, поэтому спрашивать не стала. Только в церковь сходила на следующий день.

– И что такого необычного происходит?

– А Иван разве тебе не рассказывал? Он же говорит, что лучше других про это знает, – смешливо произнесла она.

Об Иване я говорить не хотела, поскольку боялась, что она снова об убийстве отца упомянет, а мне эта тема не то чтобы неприятной казалась, а скорее сложно было принять Нюрины слова за правду. Симпатия к Ивану начинала мне мешать быть беспристрастной.

Завтра надо бы навестить Зверева – я должна его допросить.

Допросить? Неужели я так себя здесь ощущаю?

Что касается странных вещей, то Нюра попала в точку, с недавних пор я все чаще необъяснимое вижу. А вдруг это не фантазии, а окружение так болезненно влияет, что галлюцинации возникают? Вот о чем не сможет рассказать даже Иван, хотя «лучше других знает».

Не успела я продолжить разговор о необычном, как Нюра указала на дом.

– Этот!

За забором росла огромная яблоня, в тени которой сникла избушка. Дома в деревне точно живые, одни на хозяев стараются походить, другие – съеживаются, если их покинут.

– Ну и чего ты замерла, мы в дом-то заходить будем?

Нюра распахнула дверь, и на нас обрушился затхлый запах. У меня закружилась голова. Звуки сникли. Я привалилась к стене.

– Что такое? – спросила Нюра.

– Со мной что-то не так в последнее время. Витаминов, похоже, не хватает.

– Ясно, – она улыбнулась. – Пойду тогда.

Да уж, вот тебе и ответ на вопрос: умеют ли в деревне сопереживать.

Когда перед глазами перестали плавать черные пятна, я, наконец, огляделась. Теперь у меня перехватило дух не от запаха, а от немыслимого количества исписанных листов и тетрадей. На столе, на полу, под кроватью… Я подняла одну из тетрадей, когда-то она была светло-зеленой, сейчас – буро-серая. Стихи, песни, дневниковые записи… Почерк ровный, а описания деревенского дня такие красочные, что невозможно оторваться. Последняя запись была сделана за месяц до того, как Борис попал в больницу.

Наверняка в больнице есть и другие его тетради. Интересно, их уже выбросили?

Запись 6.

Вместо дел кошмары и новоселье

Я чувствовала, как на периферии моего зрения, сбоку, что-то надвигается. Смотреть было нельзя, потому что, вне зависимости от того, реально это или нет, как только я туда посмотрю, это обретет черты. Это стремительно ворвется в мою жизнь, захватит меня, врежется в плоть когтями и зубами, всем, что там у него есть.

Я не должна смотреть.

Не должна смотреть.

Если я посмотрю, все закончится или начнется.

Я зажмурилась, не решаясь даже покоситься.

Да нет же, это все не по-настоящему! Всего лишь ночные мороки. Признак разыгравшейся болезни.

Мое лицо горело, тело стало тяжелым и неуправляемым. Силы (или воли) хватило только на то, чтобы протянуть руку к кружке с водой.

Небо за окном стало выше и прозрачнее, и чудовище, которое еще мгновение назад маячило поблизости, исчезло. Внезапно меня пронзила мысль: в доме для него нет преград, оно сможет просочиться в трещины, затаится в углу и будет ждать минуты, когда я почувствую страх, когда мои руки задрожат так, что невозможно будет написать даже слово – предсмертную записку. Невозможно будет описать того, надвигающегося, готового мучить меня. Призрак только этого и ждет. Он же хочет, чтобы о нем никто не узнал. Ведь неизвестное – самое страшное.

Поставив кружку на место, я провалилась в сон.

______

Зима лютовала. Каторжники спотыкались и падали, полузамерзшие ползли по сугробам. Сквозь вьюгу прорывались только звуки тяжелых шагов и бьющихся друг о друга цепей. Живые тянули мертвых, но живые не жаловались, терпели – лучше уж быть на своем месте, чем на месте тех, кто по земле волочится. Сиротливо прижимались друг к другу, не ведая, что, пропадая, оставляют за собой смертную священную месть.

______

Когда я открыла глаза, ощущение, будто все исправимо, которое приходит с наступлением нового дня, так и не появилось. Все становилось мучительнее, мрачнее, и не было возможности с этим справиться. Я все еще видела, как умершие тянули ко мне руки и беззвучно открывали рты.

По телу пробежали мурашки. Какой же реальный был сон! Что это, если не чужие воспоминания, сублимация жизни и смерти, пропущенная через меня? Похоже, это место влияет на меня больше, чем я могла бы предположить. Но мне нельзя отвлекаться, нельзя поддаваться затягивающему прошлому странной деревни. Нужно думать о деле, о статье, о Новикове.

Каким же глупостям нас учили на журналистике… А я ведь и подумать не могла, что на самом деле это бред сивой кобылы (так ведь говорят?). Твердили как мантру: журналистика – четвертая власть.

Четвертая власть. Четвертая власть…

Наша молитва.

И я в это верила. Верила, что однажды напишу разоблачающую статью, выведу жуликов, серых кардиналов, невесть еще кого на чистую воду, и мир изменится.

Может ли четвертая власть облегчить муки, не зная, какие призраки преследуют людей? Вряд ли. Потому-то мы имеем то, что имеем, а я за все эти годы ни в чем не добилась успеха. Жалкие попытки привести профессиональную и личную жизнь в порядок. О личной жизни лучше не начинать…

Может быть, если я напишу статью, мне удастся помочь деревенским. Пусть даже не всем, пусть моя статья будет полезна только одному Борису Новикову, – все равно это будет не зря.

Нет, статья поможет по меньшей мере двоим – ведь и мне будет легче жить, осознавая, что хоть однажды я не была зациклена на себе.

*

Ворота загромыхали, и я теперь знала – это Нюра. Опять с гостинцами. Растянулась в улыбке. Все, что приносила, аккуратно заворачивала либо в чистое полотенце, либо в салфеточку, которые я потом даже стирать не решалась, боясь не добиться такого белого цвета.

– Еще вот травы тебе принесла. Лекарственные. У тебя же давеча голова болела, – нараспев сказала она. Нравилась мне ее манера говорить.

– Спасибо, очень кстати, голова до сих пор болит.

– Пей-пей, они точно помогут! Выглядишь дурно.

– Я не спала…

– И на дом твой заодно посмотрю, – Нюра заглянула мне за плечо.

– Да я вроде как к Звереву сходить собиралась.

– Успеется, прям!

Мне ничего не оставалось, как провести Нюре экскурсию по дому.

– А что, здесь никто до меня не жил? – спросила я, впервые об этом задумавшись.

– Нет, не жил. Для себя построил один, а сам в город переехал. Дом никто не покупает. Дорого.

Я стала накрывать на стол, и Нюра все под руку лезла, пытаясь «подсобить» мне. «Ты ж тонко как режешь, дай покажу, как надо!» – вырывала она то нож, то тарелку.

– Да садись ты, пожалуйста, – отгораживалась я от нее. – Тонко, зато много.

– Вы, городские, другой народ, как будто ужимками живете. А нужно есть так есть, поститься так поститься. – Она села за стол. – Предыдущий батюшка всегда так говорил. Ох и тоскливо без него нынче стало!

– А где он?

– Умер. Страшной смертию. От зла. – Ее взгляд задержался на моей шее. – Какое интересное у тебя родимое пятно.

Я машинально прикрыла ладонью пятно, силуэтом напоминавшее птицу, поскольку всегда стеснялась его розоватой бурости.

– Эй, э-хей! Вы что же, не слышите, как я вас зову?! – раздался во дворе голос. Мы с Нюрой высунулись в окно. Снаружи стояла Галя. – Нюр, я к тебе пришла, а тебя нет, сказали, что ты городской что-то понесла. Ну, я и думаю, дай-ка зайду, не была ж в этом доме никогда.

Нюра открыла окно нараспашку, облокотилась на подоконник.

– Как не была-то? В прошлом году же мыть вместе приходили.

– Ну-ну, – Галя насупилась, сделала вид, что такого не припомнит.

– Вы заходите, чего там стоять, – обратилась я к Гале.

Приглашать второй раз не потребовалось.

– Да я тут с краешка на диванчике посижу, – пролепетала она, когда я пригласила ее к столу. Однако же на диван не присела. – А вы трапезничаете, значит?

– Санька стол накрыла, – произнесла Нюра, подцепляя вилкой рыбу.

– Ну правильно, а то ж новоселье-то не устроила, – Галя подошла к столу и села на мое место. – Тарелку-то дашь?

Я засуетилась, сперва доставая тарелку, потом нарезая сыр. Старухи заговорили, словно меня здесь не было.

– Давеча все же тебя послушала, обмоталась той травой, и через час уже раны не было, – Галя показала ладонь.

– Ты ж меня не слушаешь никогда!

– Дак я троих детей воспитала, неужто думаешь, с болячками не справлюсь, – пережевывая, возразила Галя.

– Хочу в соседнюю деревню съездить, – вставила я. – Как думаете, глава ваш, Иннокентий, что-нибудь про Новикова сможет рассказать?

– Скажешь тоже! Чего он тебе расскажет?! – Нюра скривилась. – До мелких людей ему дела нет. Изворовался весь, об этом все мысли его. Мы ж ему сколько раз говорили, чтоб хлеб развозили по домам! Нам же, старухам, зимой к магазину не пройти. А он отмахнулся, говорит: пеките сами. А мука как будто из воздуха у нас.

– Да, нет ему дела! – согласилась Галя.

Все верно, подумала я, хотел бы помочь, не стал бы дожидаться, пока из города журналистку пришлют. Теперь, если кто спросит с него, наплетет что-нибудь, почему дело зашло в тупик, и скажет, что он все-таки «поучаствовал» в раскрытии. Наверное, горд тем, что в пустующий дом меня за бесплатно пристроил.

– Умная ты, Санька, раз пишешь, – вдруг сказала Нюра.

– А ты разве писать не умеешь?

– Нет, и даже читаю плохо. Я два класса закончила всего, после войны не до того было.

Зачем же ей столько книг, если не читает? Может, не ее? На хранение взяла? Как бы спросить?

– Стакан бы мне чистый, – обратилась ко мне Галя. – А беленькой нет?

– Тебе бы все беленькой, как Зверев уже стала! – вскипела Нюра.

– А какое новоселье без беленькой?

– Да это не то чтобы новоселье, – снова вмешалась я.

– А Товарищ- в последнее время не пьет, – сказала Галя. – Серьезный ходит, а что случилось, не пойму. Ты, конечно, скажешь тоже, где пил-то он? Да он и не пил никогда особо, это уж если их с Ванькой сравнивать.

– А что их сравнивать? Ванька молодой.

– Так разве Иван пьет? – удивилась я.

Старухи страшно развеселились.

– Еще как пьет! Хуже него здесь никто не пьет, – усмехнулась Галя, с сожалением отодвигая коробку с соком. – Как вышел из тюрячки, так бедным совсем стал, деньги у него не задерживаются – как появятся, загуливает сразу.

– Ой, а как нерадостно он пьет! Каждый раз хочется на месте палкой пришибить, чтобы не мучился, – добавила Нюра. – Может, он своего папку так и прибил.

Я вздрогнула и тихо спросила:

– А ты знаешь, как он отца убил?

– Да кто ж его знает, как. Он же в городе его прибил, а сюда прятаться приехал. Душегуб проклятый! Мы с ним как с человеком, а он вон чего! Потом милиция сюда, его хвать. И к нам с допросами, мол, чего молчали. А мы бы и не молчали, но он же, окаянный, врал нам! – Нюра всплеснула руками. – Вернулся из тюрьмы и опять сюда. Все ходил, извинялся потом. А кому его извинения теперь нужны?! – вскрикнула она так, как будто Иван мог ее услышать.

– Бес он, бес, – согласилась Галя.

– Так чего же кормите его? – обиженно спросила я, будто бы это меня оскорбили.

– А что с ним делать-то теперь? Тем более вон он нам как помогает. Хииитрый, – произнесла Нюра так довольно, как если бы говорила о любимом коте.

– Ну понятно, – примирительно проговорила я, пододвигая к Гале коробку с соком.

А понятно было лишь то, что все попадали под чары Ивана. Хииитрый.

*

Понимаю, почему Ивана любят не потому, что когда заключенных вели, все молчали, а теперь вроде как искупляются. Молчание как раз можно объяснить – страх перед государством, отечеством, которому перечить нельзя, а ожидать от себя подвига… нет, не стоит.

Любовь к бывшему заключенному – она оттого, что мыслишки разные появляются: будь мы все лучше, и Иван бы меньше ошибок совершил, и весь мир другим бы стал.

А если говорить о жалости, так жалость, она к себе в первую очередь, и ее допускать нельзя, так мы себя оправдываем. Ваньку посадили на пять лет вместо десяти, тебе пусть и легче, а мир-то не изменился. А посадили бы пожизненно – незаслуженно, считай, – так будешь мучиться, что мир такой несправедливый. Сердце болеть будет, тогда ты сам, может, меняться начнешь.

Конечно, намного удобнее рассуждать, что любая напасть – это обстоятельства возникли, против которых мы бессильны. Не возникли, а были всегда, а думаешь ты так лишь из жалости к себе. Оглянись, посмотри, как мы жили все эти годы. Среда давно нас поглотила, но дело ведь не только в среде. Далеко не в среде. Иначе получается, что бы ты не сделал, во всем среда виновата будет. Избил жену – обстоятельства так сложились, убил ради денег – нужда заставила. И нет собственной ответственности, нравственности, человечности, в конце концов.

До сих пор одна история, случившаяся несколько лет назад с моим хорошим знакомым, не дает мне покоя. Он славный человек: веселый, добрый. Его все любили, кто с ним знаком. И любят. Я даже на свадьбе его была. Помню, все удивлялись, как он мог выбрать в жены такую простушку. Так вот, эта простушка после пяти лет совместной жизни, родив ему двух детей, взяла да изменила славному парню. Он в бешенстве, а тут его жена в отчаянии бросается под поезд. Правда-правда, так и было, я не пересказываю Каренину, в двадцать первом веке способы, к сожалению, остались прежними. И что же, вы думаете, было дальше? Сработала ли наша исконная жалость? Конечно! Но не к той женщине, что погибла.

Через полгода парень женился во второй раз, свадьба, говорят, еще богаче была, и все расхваливали его новую жену. А той, первой, вроде бы, так и надо…

Меня на вторую свадьбу не пригласили. Знакомый мой, не услышав от меня осуждающих слов о бывшей жене, перестал со мной общаться. Оно и к лучшему, но я до сих пор живу с той болью. Корю себя за то, что никому не сказала: парень тот нисколько не жертва, и не нужно его жалеть. Не думаю, что он бил свою покойную супругу или как-то иначе издевался над ней, но одна мысль тяготит меня. Бывают, конечно, женщины безумные от рождения, но больше в женщинах кротости и стремления к какой-то маленькой, оберегаемой ими земной красоте, а в прыжке на рельсы никакой красоты нет, уродство сплошное, даже представить страшно, как ее тело раскромсало.

Почему же эта хрупкая, широко улыбающаяся на свадьбе девушка сделала такое, чем гонима была? Собственной виной перед мужем? А к измене ее что подтолкнуло? Почему никто этим вопросом не задался?

С другой стороны, вот есть Иван, которого я жалею, и, признаться стыдно, считаю, что отец его сам во всем виноват, хотя ничего про его отца не знаю.

Где тут правда, поди разберись, но по той девушке я продолжаю скорбеть. С ней навсегда мое сердце и слабая, никакая воля. Пусть даже тот знакомый – мой брат родной.

Запись 7.

Письмо

Из-под ворот некоторых домов несло такой адской вонью, что прежде чем постучаться, приходилось топтаться на месте, привыкая к запаху, дабы не обидеть хозяев скривившимся от омерзения лицом.

– Чего вы там делаете?! – крикнул Зверев из открытого окна.

Я дернула за веревочку, шагнула во двор и тут же наступила на помет.

– Куда пошла? Нет, что за наглость?! – глухо ворчал Товарища .

Возле будки, опустив голову на лапы, лежала большая собака; на меня она никак не прореагировала, даже глаз не открыла.

Зверев появился во дворе в ту секунду, когда я очищала подошву. В дом не пригласил – буркнул, зачем пришла. Выпрямившись, я выудила из сумки стопку разнородных листочков. Зверев без любопытства, но с некоторой раздражительностью наблюдал за мной.

Я зачитала показания (да уж, показания) родственников и перешла к материалам, которые вручила мне редактор.

– …последние полгода на письма не отвечал, из чего можем предположить, что именно в это время Новиков и пропал.

– Как вы некстати, – произнес Зверев, махнув рукой.

Собака рывком поднялась с места и обнюхала меня.

– Правильно, Барбос, чужаки! Сейчас приду, ждите здесь, – скомандовал Товарищ, а сам неторопливо зашаркал вглубь двора.