Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку

Университетские друзья заметили произошедшую в нем перемену. Исчез его легкий оптимизм и бесспорное принятие идеи спасения через науку, идеи утопии, ожидавшей за углом. Он стал более критично относиться к своим профессорам. Вскоре после смерти матери Нагаи пришел на лекцию, где профессор подробно разъяснял мыслительные процессы, в том числе касающиеся суждений и эмоций, опираясь на электрическую активность мозга. Нагаи стал задавать конкретные вопросы, но профессор не смог на них ответить, признав, что все, о чем он говорил, пока лишь только гипотеза. Нагаи собрал целый список блестящих гипотез, о которых читал в медицинских книгах и которые в последующих изданиях были изменены или полностью отвергнуты. Он хотел найти то, что Паскаль называл «абсолютной истиной». Существует ли она или Паскаль просто плутал во мраке заблуждения?

Два первых года Нагаи занимался исключительно учебой, лабораторной работой, вскрытием животных, а потом вскрытием трупов. На третий же год он начал сопровождать докторов в больничных отделениях и осматривать пациентов. Он заметил, как холодность некоторых врачей уязвляет и даже деморализует пациентов, и понял, что смерть матери сделала его более чутким. Нагаи продолжал играть в баскетбол, иногда поднимался на горы и по-прежнему любил выпить с друзьями. Но теперь он стал лучше понимать, о чем писали поэты, в частности поэт XVII века Басё: чтобы увидеть истинную красоту, необязательно отправляться далеко; красота вокруг тебя. Он начал понимать то, что мастера дзен называли «таковостью», и стал видеть ее в чашке дешевого зеленого чая, в самом обычном садовом цветке, в крике ржанки на пустынном пляже. Но сердце его не знало покоя. В книге, написанной спустя пятнадцать лет, он так описал этот период своей жизни:

«Пять лет меня тревожил внутренний голос, который я слышал и во сне, и днем: “В чем смысл нашей жизни?” Пытаясь постичь смысл собственной жизни, я читал жизнеописания самых разных людей, но чем больше читал, тем сложнее становился вопрос. Конечно же, так и должно было быть: я изучал жизнь других, а не свою. Моя жизнь – это не их жизнь. Жизнь каждого из нас уникальна, как уникален и ее смысл.

Наверное, вы помните изысканное кружево, которое плели мастерицы до того, как фабричные станки сделали женскую одежду дешевой и однообразной. Мастерицы делали сложнейшее кружево из одной нитки. Мне это казалось непостижимой тайной, но для хорошей мастерицы рисунок и процесс плетения были довольно простыми. Наша жизнь подобна кружеву – другим людям она кажется невероятно сложной и непонятной. Очень важно помнить, что твоя жизнь должна иметь смысл только для тебя.

Тогда я этого не понимал и судорожно принялся читать книги философов. Чем больше я их читал, тем сложнее становился вопрос смысла жизни. Конечно, теперь я понимаю, что некоторые философы писали на потребу публики, которую простота и естественность могли раздражать! Честный искатель истины оказывается сбит с толку нечестными словоплетами. Я честно старался следовать деморализующим указаниям множества современных философов, которые в конце концов заявляли, что жизнь непостижима. И все же, чем больше я размышлял об этом, тем отчетливее понимал, что рождение, жизнь и смерть могут и должны быть совершенно понятны».

Глава 5. Это злой ветер

Шел 1931 год. После смерти матери прошло несколько месяцев. У Такаси, продолжающего учиться в медицинском университете Нагасаки, все шло относительно спокойно. Но в сотне миль к северо-востоку отец его вел совсем не спокойную жизнь. Северный ветер, сторона темной инь, завывал, словно волк. Это был бессердечный ветер, жестокий, как волки морозной Сибири, где он зародился. Доктор Нобору Нагаи с трудом поднимался на холм за своим домом, не обращая внимания на метель. В душе его боролись гнев, боль и обида. Дойдя до могилы Цунэ, заметенной снегом, он замер, закрыл глаза и стал молиться.

Накануне вечером его дом неожиданно посетили два гостя из Нагасаки. Один из них оказался профессором-отоларингологом из медицинского университета. Второй в роскошном пальто и перчатках из импортного меха – директором Торговой палаты Нагасаки, одним из крупнейших промышленников города. Профессор завел разговор о Такаси.

– У моего друга очаровательная дочь, – сказал он. – Недавно я взял на себя смелость пригласить вашего сына Такаси на его виллу у подножия горы Ундзэн – погостить пару дней. Ваш сын произвел впечатление на всю семью и на юную девушку. Похоже, чувства между ними оказались взаимными. Мне кажется, из них выйдет прекрасная пара. Мой друг преисполнился таких теплых чувств к вашему сыну, что в случае если молодые люди поженятся, он готов отправить его в Европу пройти обучение по любой избранной им медицинской специальности. Он хотел бы пригласить вас, доктор Нагаи, поселиться в Нагасаки и жить в покое рядом с сыном. Вам предоставят одну из лучших вилл компании рядом с прекрасными местами для рыбалки. Это лишь малый знак благодарности за счастье, которое принесет этот союз между молодыми людьми.

Историю продолжает сын Нобору, Такаси: «Я получил от отца телеграмму: “Возвращайся немедленно” – и сразу же отправился в восемнадцатичасовое путешествие. Когда я приехал, отец принимал пациентов, поэтому довольно резко велел мне подождать. Медсестра, которой я раньше не видел, принесла мне зеленый чай и сладости. Она поклонилась, и я вежливо ответил, хотя в глубине души был поражен, насколько холодным и бездушным стал дом после маминой смерти».

Прием закончился, и отец вышел из кабинета. Он несколько раз беззвучно раскрыл рот, а потом выплюнул:

– Как ты мог продаться?

Молодой человек опешил. Он ничего не понимал.

– О-то-сан [папа]… Я не понимаю…

– Не прикидывайся дурачком. Ты кажешься себе таким умным – учишься в крупном университете. Ты думал, твой отец согласится? Согласится? Даже наполовину мужчина не должен продаваться за горшок денег!

– О-то-сама [достопочтенный отец], о чем вы говорите?

– О чем? – взорвался отец. – Я признаю твое право жениться по своему выбору. Но жениться на деньгах, как ёси!!!

(Когда мужчина женится как ёси, он меняет свою фамилию на фамилию жены. Такое обычно происходит, когда у жены нет братьев и она остается единственной носительницей имени. Ёси покидает собственную семью и переходит в семью жены.)

– Что? Я – ёси?

Отец, словно завзятый картежник, кинул на стол две визитки:

– Тогда объясни мне это!

– Они приезжали сюда?

– Да, и рассказали мне восхитительную историю о твоей любви к богатой девушке. Тебе достаточно стать ёси, и ты поедешь учиться в Европу, а я брошу свои горы и поселюсь в Нагасаки, где буду просто ловить рыбу!

Такаси все стало ясно. Он отчетливо помнил, как принял приглашение профессора поехать в дом его друга. Это произошло 18 сентября, когда в результате Маньчжурского инцидента началась война в Китае. Такаси недоумевал, почему его пригласили на виллу, и даже не догадывался, что это миаи, встреча молодых людей, которым предстояло понять, подходят ли они друг другу. Он категорически отрицал, что говорил кому-то о своем даже малейшем интересе к девушке.

– И что вы ответили гостям?

– Я ответил так: «Прошу прощения, что говорю это, но хотя Нобору Нагаи и небогат, он не пал так низко, чтобы продать сына за виллу с хорошей рыбалкой».

Такаси почувствовал, как по щекам его текут слезы. Он схватил отца за руку, которая, как он позже писал, «тысячу раз проверяла пульс, но никогда не брала взяток». Отец и сын крепко пожали друг другу руки, чувствуя, что связь между их душами становится еще теснее.

Такаси вернулся в Нагасаки, окончил третий курс обучения и стал готовиться к финальным экзаменам после четвертого курса. Эти экзамены должны были стать пропуском в медицинский мир. Такаси отказался почти от всех внеклассных занятий, чтобы целиком сосредоточиться на учебе. Но жгучие вопросы о смысле жизни и существовании Бога продолжали его тревожить. Весной 1931 года он начал очередной семестр с похода в горы. С собой он захватил коробку для пикника и потрепанный экземпляр «Мыслей». Он сел на камень возле небольшого ручья, стекавшего с гор, и открыл книгу.

Нагаи, как и многие японцы, ценил французскую культуру, а интерес французов к японскому искусству, одежде и архитектуре льстил ему. Ему нравился литературный стиль и глубина Паскаля, но высокомерие француза порой отталкивало. Панегирик Паскаля католицизму бледнел перед реалиями инквизиции, процессом над Галилеем и истреблением индейцев Южной Америки. Нагаи был возмущен словами Паскаля: «Только христианство делает людей и счастливыми, и достойными любви; иная мораль не позволяет человеку быть и счастливым, и достойным любви». Он сразу же вспоминал своих родителей, чей пример это утверждение опровергал. Но другие мысли Паскаля сулили ему то, чего не смогли дать ни мать, ни отец.

Паскаль утверждал, что уверенность сердца или человеческой души выше чисто интеллектуальной уверенности. Постичь Бога поверхностным человеческим разумом невозможно, встреча с Богом должна происходить в сердце и душе – там, где живет вера. Француз давал серьезный совет: «Если мое рассуждение вам нравится, если оно вас убеждает, знайте: так рассуждает человек, стоящий на коленях. Даже если вы еще не можете поверить, не пренебрегайте молитвой или мессой».

Нагаи доел все, что захватил с собой, закинул рюкзак за плечи и пошагал по тропинке вдоль чистейшего ручья. Был прекрасный апрельский день. Над долиной разносилась песенка птички, которую Нагаи любил с детства, – угуису, японского соловья. Что-то говорило Нагаи, что вся эта красота – не просто так. Может быть, идея Паскаля о Боге-Творце – разумная гипотеза? Нагаи размышлял: «Я всегда стараюсь проверить гипотезу в лаборатории. Почему бы не испробовать молитву, о которой постоянно твердит Паскаль, хотя бы просто для эксперимента?»

Он не слишком хорошо знал христианские молитвы, но не хотел обращаться к священнику, чтобы религиозный фанатик не принялся нудно обращать его в свою веру. Многие студенты снимали комнаты в городе, и он решил найти католическую семью, которая сдала бы ему жилье. Так можно будет больше узнать о католицизме и христианских молитвах безо всяких обязательств. И довольно скоро он обосновался в двухэтажном доме в полумиле от университета, рядом с собором. Дом окружали камфорные лавры и огромные столетние камелии. На дверях значилось имя Садакити Морияма. Этот состоятельный торговец скотом проживал в доме вместе с женой. Их единственный ребенок, Мидори, была учительницей и жила отдельно от родителей. Дом Мориямы оказал на Нагаи такое огромное влияние, что нам следует рассказать о нем подробнее.

Глава 6. Тайные христиане

Христианские корни семьи Садакити Мориямы уходят в историю на триста лет назад, когда Нагасаки был первым и единственным христианским городом Японии. 15 августа 1549 года святой Франциск Ксаверий высадился в Кагосиме, и японский народ впервые услышал христианское Евангелие. Ни один европеец до этого не проникал вглубь островов, и японо-европейских словарей не существовало. Это стало серьезной проблемой для Ксаверия. Он начал проповедовать Дайничи. К своему огорчению, Ксаверий обнаружил, что Дайничи – это не японское имя всемогущего библейского Бога, а одно из воплощений Будды. Но вера – это нечто скорее воспринимаемое, чем преподаваемое. Баскский аристократ произвел такое огромное впечатление на многих японцев, что они решили креститься.

История католических миссий в эпоху колониализма весьма непроста, и порой изучать ее нелегко. Но история иезуитов в Японии – совершенно другое дело. Те, кто последовал за Ксаверием, привлекли множество новообращенных, среди которых были и самые обычные люди, и аристократы. Они привлекали людей силой своего характера и убеждений, а также работой на благо больных, бездомных и сирот. Достаточно сказать, что японские светские власти воздвигли памятники иезуиту Луису де Альмейде, который стал первым японским хирургом. Состоятельный человек, доктор Альмейда до вступления в орден инвестировал в Дальний Восток. До принятия обета он вложил средства в прибыльную торговлю шелком между Японией и Макао, поставив условие, что все дивиденды будут направляться в иезуитские больницы и сиротские приюты в Японии. Эти дивиденды составляли лишь крохотную часть доходов от торговли шелком, но привели к формированию убеждения, что иезуиты активно участвовали в торговле золотом и шелком – этот вымысел повторяется даже в популярнейшем романе «Сегун».

В 1579 году иезуитскую миссию возглавил Алессандро Валиньяно, и он оказался столь же успешным, как и Ксаверий. Истинный гигант, телосложением и умом, он получил светское образование в духе Ренессанса и стал юристом, но в возрасте двадцати семи лет вступил в орден иезуитов. Погрузившись в изучение «Духовных упражнений» святого Игнатия, он преуспел в искусстве молитвы и созерцания, и его сделали наставником послушников. Одним из его послушников был Маттео Риччи, который впоследствии отправился в Китай. Генерал ордена иезуитов придавал огромное значение миссии Ксаверия на Востоке. Когда Валиньяно было всего тридцать пять лет, он возглавил все восточные миссии иезуитов.

Как миссионер Валиньяно на века опередил свое время. Он быстро оценил все опасности колониализма и стал требовать от своих людей, чтобы они изучали и уважали язык и культуру народов, среди которых работали. Он запретил взваливать культурный багаж Запада на азиатские плечи. Иезуиты пришли на Восток, чтобы проповедовать Евангелие, а не испанскую, португальскую или итальянскую культуру. Нужно делиться с народами Востока достижениями западной астрономии, медицины и прочих наук, но не связывать Евангелие с европейской культурой XVI века. Валиньяно требовал, чтобы его люди готовили японцев к лидерству. Несмотря на разочарование многих, он утверждал, что европейцы превосходят японцев только в знании Евангелия, но ни в чем другом. Во всех остальных отношениях иезуиты были готовы учиться. Валиньяно, как никто другой, умел понимать и чувствовать людей. Он написал учебник по японскому этикету и обычаям и требовал, чтобы его люди строго ему следовали. Поскольку все высокопоставленные японцы чрезвычайно ценили чайную церемонию, он приказал оборудовать в каждом иезуитском доме специальную комнату для такой церемонии. Миссионерская политика Валиньяно (и Риччи) адаптации к обычаям и культурным нормам местного населения завоевала сердца японских (и китайских) интеллектуалов.

Многие японские даймё (феодальные бароны) становились христианами или просто проявляли уважение к новой религии. Одним из них был Укон Такаяма, которого иногда называют «японским Томасом Мором». Как и знаменитый английский канцлер, Такаяма был одной из ведущих политических и культурных фигур своего времени. За отказ поступиться христианской верой его арестовали и лишили замка и земель. Диктатор Хидэёси изо всех сил старался привлечь на свою сторону этого выдающегося военачальника, каллиграфа и мастера чайной церемонии, как когда-то Генрих VIII пытался завоевать расположение канцлера Мора. В конце концов Такаяму изгнали из Японии – он категорически отказался предать христианскую веру.

Христианство получало в Японии все большее распространение. Многие самураи и десятки тысяч крестьян и ремесленников просили о крещении. Диктатора Хидэёси стремительный рост числа христиан никак не устраивал. Особенно тревожно стало, когда такие люди, как Такаяма, стали говорить о Христе как о своем сукуне, высшем Господе, преданность которому важнее преданности любому другому господину. Разве это не является нарушением самурайского кодекса? Иезуиты, обладавшие ценнейшими западными знаниями, всегда привлекали диктатора, и поначалу он терпимо относился к христианству. Но Хидэёси всегда отличался перепадами настроения. И в один такой момент он полностью запретил христианство. Все японские христиане должны были отказаться от своей религии, а все иностранные миссионеры – покинуть страну. Чтобы доказать серьезность своих намерений, он приказал арестовать в мияко (столице) Киото двадцать шесть христиан. В разгар зимы их пешком отправили в Нагасаки – путь занял тридцать дней. По прибытии в Нагасаки их распяли.

Выбор Нагасаки был неслучайным. До 1571 года этот город не имел особого значения, но затем стал главным портом, куда прибывали европейские корабли, обеспечивавшие новую и весьма прибыльную торговлю с Китаем (через Макао). Порт принадлежал даймё Омуре, принявшему христианство. Некогда Омура выделил значительные территории монахам-буддистам для устройства монастырей и школ. Теперь же он решил портовые доходы направить иезуитам для строительства школ, церквей и домов для бедных. Нагасаки стал христианским городом со школами, резиденцией епископа и семинарией, где обучались пятнадцать японских священников – до репрессий, полностью уничтоживших католицизм в Японии.

В те времена, когда двадцать шесть босых мучеников вошли в Нагасаки, семья Мориямы уже давно исповедовала христианство. Диктатор Хидэёси, человек без истинной веры, считал, что публичная казнь заставит местных христиан отказаться от Бога. И для этого он приказал сделать казнь максимально публичной. В городе было объявлено о времени прибытия осужденных. Огромное множество христиан собрались, чтобы приветствовать и поддержать единоверцев. Двадцать шесть осужденных привели на холм Нисидзака (неподалеку от этого места сейчас находится городской вокзал). Двадцать шесть заранее заготовленных крестов были установлены вдоль склона холма до гавани, чтобы казнь увидели все. Несчастных привязали к крестам с помощью железных колец и соломенных веревок. У подножия каждого креста стояли два самурая с бамбуковыми копьями, ожидая приказа вонзить свое оружие в грудь осужденных. Но окончательная казнь оттягивалась, чтобы усилить ужас и мучения жертв и зрителей.

С одного из крестов донеслось пение: «Хвалите Господа, дети Господни». Зрители затихли. Когда закончился псалом, другой осужденный запел «Санктус», часть латинской мессы, предшествующую освящению, прекрасно знакомую всем японским христианам. Когда отзвучали последние строки, францисканец на кресте начал читать простейшую молитву: «Иисус, Мария… Иисус, Мария…» Христиане в толпе подхватили молитву – а было их четыре тысячи. Казнью руководил Хадзабуро Терадзава, и ему предстояло отчитываться перед диктатором. Он никак не ожидал, что акция устрашения, задуманная Хидэёси, превратится в демонстрацию христианской силы.

И тут заговорил один из приговоренных к смерти, тридцатитрехлетний иезуит Павел Мики, сын генерала армии барона Такаямы, выдающийся священнослужитель и проповедник. Для самурая очень важно умереть достойно. Часто они встречали смерть с дзисэй-но ута, то есть с прощальной песнью. Звучный голос Мики разнесся над толпой:

– Я японец и брат Общества Иисуса. Я не совершил никакого преступления. Меня осудили на смерть только за то, что я проповедовал Евангелие Господа нашего Иисуса Христа. Я счастлив умереть и принимаю смерть как великий дар моего Господа.

Мики спросил собравшихся, видят ли они страх на лицах двадцати шести мучеников. Он сказал, что они не испытывают страха, потому что верят в Небеса. А у него есть одна последняя просьба: чтобы они сохранили веру. Мики сказал, что простил Хидэёси и своих палачей, а затем пропел свою прощальную песню. Это был стих из псалма 30: «В Твою руку предаю дух мой». Терадзава сделал знак, и самураи у подножия крестов подняли свое оружие, издали хриплый крик и вонзили острые копья в грудь осужденным. Мертвая тишина неожиданно сменилась гневным ревом. Терадзава поспешно удалился, чтобы составить отчет о казни. Публичное унижение, которое должно было вселить ужас в сердца, превратилось в торжество христианства, и количество крещений в Японии возросло.

Диктатор Хидэёси умер. Между феодалами началась борьба за власть, победу в которой одержал Иэясу Токугава. Еще более непримиримый, чем Хидэёси, он принял старинный титул сегуна. Первый сегун из династии Токугава относился к христианству, и особенно к католицизму, с большим подозрением. Он знал, что миссионеры сопровождали завоевателей в новых колониях по всему миру, и ему не нравилось, что крупные феодалы и простые крестьяне не покорились всемогущему Хидэёси, сохранив свою объявленную вне закона чуждую религию.

В 1614 году сегун подавил последние остатки сопротивления и полностью запретил христианство. За информацию, способствующую поимке священников и катехизаторов, была объявлена большая награда. Когда христиане отважно пошли на смерть, не желая отказываться от своей веры, сегун приказал применять пытки, чтобы сломить их дух. Нагасаки и окрестности города буквально кишели агентами и солдатами. Священников, прибывавших в Японию на смену казненным, быстро выявляли – европейская внешность и акцент их сразу же выдавали. Многие христиане переехали из Нагасаки на небольшие острова и в отдаленные районы вроде Ураками. Они придумали новые способы исповедовать свою веру без священников.

Предки Садакити Мориямы были среди тех, кто удалился в суровую глубинку. Они ушли туда, где небольшая река Ураками впадала в залив Нагасаки, стали крестьянами и рыбаками и создали тайную церковь. Для крещения они назначили «человека воды», для отслеживания Рождественского поста, Рождества, Великого поста, Пасхи и других важных дат – «человека календаря». Возглавил общину чоката, и первыми чоката стали именно предки Садакити Мориямы. Когда умирал отец, его место занимал старший сын. Сегуны Токугава правили два с половиной века. Они создали полицейское государство, и их суровое отношение к христианству так и не изменилось. В 1856 году Кичидзо Морияма, седьмой среди чоката, попал в руки полиции. Он умер под пытками, но не предал своей веры. Это был дед Садакити Мориямы.

В 1858 году Япония была вынуждена открыться внешнему миру – пушки коммодора Перри оказались убедительным аргументом. В Нагасаки был подписан торговый договор с Соединенными Штатами. Вскоре Японию наводнили европейцы. Они селились в Иокогаме и Нагасаки. Когда они начали строить церкви, сегун постановил, что посещать их могут только европейцы. Христианство по-прежнему оставалось запретным для японцев. В феврале 1864 года отец Петижан из Парижского общества заграничных миссий завершил строительство церкви в южном пригороде Нагасаки, Оуре, совсем рядом с особняком Гловера, славу которому принесла опера «Мадам Баттерфляй». Эта церковь находилась всего в четырех милях от тайной христианской общины Ураками. Тайные христиане помнили, как их чоката всего шесть лет назад умер в тюрьме под пытками, и не спешили выходить на свет. Более того, они сомневались, что новая христианская Церковь – это Церковь их предков. Предки оставили им простые заветы, один из которых гласил: Церковь вернется в Японию, и вы узнаете об этом от других по трем знакам – священники будут соблюдать обет безбрачия, появится статуя Девы Марии, и Церковь будет подчиняться папа-сама в Риме.

В рыночный день несколько христиан из Ураками пришли к новой церкви в Оуре. Один из них незамеченным проскользнул внутрь и увидел статую Девы Марии с младенцем Христом на руках. Они расспросили местных жителей о высоком французе в черном одеянии, и им сказали, что жены у него нет. Поблизости они увидели зловещее предупреждение властей, гласившее о том, что церковь предназначена только для иностранцев, а любой японец, обнаруженный внутри, будет осужден по всей строгости антихристианских законов.

Сын чоката Мориямы был еще слишком юн, чтобы принять решение. Старейшины решили подождать большей определенности. Жены же обвинили мужей в малодушии и заявили, что им достаточно доказательств и они собираются встретиться с французом. На следующее утро, 17 марта 1865 года, они надели соломенные накидки – день выдался пасмурным и дождливым, – погрузились на рыбацкие лодки и поплыли за три мили вдоль восточного берега залива Нагасаки. Они высадились близ Дэдзимы. Женщины поднялись по холму, делая вид, что просто прибыли из рыбацкой деревни за провизией. Увидев, что возле церкви нет ни полиции, ни чиновников, они проскользнули внутрь.

Отец Петижан в церкви рассеянно листал свой требник. Во время обучения в парижской семинарии он с увлечением читал о событиях, последовавших за крещением японцев, проведенным Франциском Ксаверием. Он в подробностях знал историю двадцати шести мучеников из Нагасаки, барона Укона Такаямы, леди Тамы Хосокавы и тысяч простых людей, выбравших смерть, но не поступившихся своей христианской верой. Когда Япония открылась для Запада, он поспешил в Нагасаки, ожидая найти уцелевших христиан. К его глубокому разочарованию, он не нашел ничего, кроме полной враждебности к христианству. Сегодня погода соответствовала его мрачному настроению – он коленопреклоненно молился в своей церкви в полном одиночестве.