Песнь Нагасаки. История Такаси Нагаи, пережившего атомную бомбардировку

Встревоженный этим первым столкновением с современной тоской, Нагаи тем не менее не позволил беспокойству взять верх и с головой ушел в подготовку к сложным вступительным экзаменам в университет. Конкурс был очень высоким. С полученными оценками он мог поступить в знаменитые императорские университеты Токио или Киото, но предпочел значительно менее престижный университет Нагасаки. Если бы родители знали, что ждет его в Нагасаки, они сделали бы все, что в их силах, чтобы его остановить! Но они испытывали только благодарность к древним богам и с радостью проводили сына на теплый юг изучать медицину.

Глава 3. Хубилай-Хан, Цунэ и Паскаль

В черной студенческой форме с медными пуговицами, словно у студента немецкого университета, Нагаи чувствовал себя прекрасно. Япония Мэйдзи, планируя в 70-е годы XIX века большой скачок, решила взять у западных наций все самое лучшее. Для флота она избрала британскую модель, для образования – прусскую. У японцев вообще было много общего с немцами – в частности, кропотливость, методичность и абсолютная упорядоченность. Точность и продуманность германской медицины привлекала японцев, и юный Нагаи принялся изучать медицинские учебники на немецком языке и приемы германской медицины.

Медицинский университет Нагасаки представлял собой множество беленых бетонных зданий, расположенных в северном пригороде у подножия высокой горы Конпира. На юго-востоке в лучах солнца сверкал залив Нагасаки, а за ним высилась зеленая гора Инаса, чуть пониже Конпиры. Неподалеку от университета, к северу находился большой собор из красного кирпича, способный вместить пять тысяч верующих. Массивность собора и колокола, трижды в день звонящие «Анжелюс»[1], изумляли и раздражали Нагаи. Япония вступила в эпоху просвещения и отвергала религиозные предрассудки. Современному японцу не стоило верить даже в странных богов синто, а уж подчинять разум чужим богам – это совсем перебор. Это страшно злило Нагаи. Он и представить не мог, какую роль в его жизни однажды сыграет собор Ураками. В четверти мили от учебных корпусов университета находилась больница. Нагаи входил туда и поднимался на третий этаж – оттуда открывался вид на серый океан черепичных крыш пригородов Мацуяма и Ураками.

Занятия в японских школах и университетах начинались весной, в апреле. Нагаи был поражен яркостью и разнообразием цветов, распустившихся в полутропическом Нагасаки. На одной из первых лекций профессор показал студентам труп и сказал: «Господа, перед вами человек – объект нашего изучения. Тело, обладающее физическими свойствами. Все, что можно увидеть, взвесить, измерить, ощутить. Только это и есть человек». Нагаи не нашел ничего странного в таком полном отрицании духовного.

Но нельзя сказать, что он ни во что не верил. Он страстно верил в науку и был убежден, что в ней скрыты ключи от всех дверей, преграждающих путь к прогрессу человечества. Эта вера подвигала его к учебе – и учился Такаси Нагаи с той же упорной настойчивостью, что и его отец тридцать лет назад. А еще он верил в «человечество». Наука давно рассеяла туман мрачного Средневековья, и человечество наконец-то ступило на прямой путь. Банзай блестящему будущему человечества!

И наконец Такаси Нагаи верил в Японию. Глубокие познания в области японской классики давали ему яркое представление об истории и культуре родной страны. Он с восторгом и почтением читал «Манъёсю», собрание из почти 4500 стихов, написанных по большей части в конце VII – начале VIII веков н. э. По меркам любого народа это был литературный шедевр. Свежие лиричные стихи были проникнуты истинным японским духом, нихон-тэки[2]. Очарование и даже уникальность этой книги в том, что у многих авторов низкое социальное положение. Помимо императоров, императриц, аристократов и придворных самураев, в числе авторов есть низкорожденные: малообразованные пограничники, крестьяне, бродячие сказители и самые обычные горожане. Первое крупное литературное произведение было именно собранием стихов – и это многое говорило о самой сущности японского характера. Юный студент Нагаи воспринял «Манъёсю» как своего рода Священное Писание. Эта книга и несколько других сборников традиционной японской поэзии оказали колоссальное влияние на его жизнь. Они постоянно появляются в его трудах – и мы приведем несколько примеров, чтобы помочь читателю неяпонского происхождения.

Большинство стихов «Манъёсю» очень эмоциональны. Возьмем для примера стихотворение принца VII века Икусы. Ему пришлось совершить долгий путь без жены:

Оттого затосковалДаже я, который мнилХрабрым рыцарем себя.Находясь сейчас в пути,Где зеленая траваИзголовьем служит мне,Я не знаю, как мне быть,Как тоску мне разогнать?Так же как из трав морскихВ бухте Ами в тишинеВыжигают на кострахСоль рыбачки,Так тоска,О, как жжет она меняВ сердца тайной глубине![3]

Воин-поэт говорит о солдатской преданности:

Если морем мы уйдем,Пусть поглотит море нас,Если мы горой уйдем,Пусть трава покроет нас.О великий государь,Мы умрем у ног твоих,Не оглянемся назад.

Во многих стихах изысканные строки наполнены любовью к природе:

Вздымается волна из белых облаков,Как в дальнем море, средь небесной вышины,И вижу я:Скрывается, плывя,В лесу полночных звезд ладья луны.

Одна из самых частых тем – романтическая любовь. Самурай пишет своей любимой:

Пусть у бранного меча острыЛезвия – и с этой стороны, и с той,Наступлю на них ногами я,Коли я умру, пускай умру,Если это нужно для тебя.

Порой в стихах сквозит своеобразный юмор:

Как будто говоря: «Ax, если умирает он от любви ко мне,Ну что ж, пускай умрет», —Любимая мояПроходит мимо,Не останавливаясь у моих ворот.

В японской поэзии нет рифмы. Поэтическая форма основана на определенном количестве слогов – жестко ограниченная, она искусно передает глубокие эмоции.

В японской поэзии ценится простота, даже аскетичность, структуры. Известный японовед Эдвин Рейшауэр, говоря об «исключительно краткой форме» японских стихов, приводит в пример 17-сложное хайку более позднего поэта Басё (1644–1694), «который мог выразить целую сцену со всеми эмоциональными обертонами в одной простой фразе». Вот знаменитое хайку Басё, составленное по правилу счета слогов 5–7–5:

Сидзукеса яИ-ва ни симиируСеми но коэ.Тишина кругом.Проникает в сердце скалЛегкий звон цикад[4].

Вскоре после поступления в университет Нагаи вступил в поэтический кружок, созданный известным поэтом, профессором медицинского факультета Мокити Сайто. Японские ученые, политики, адмиралы или швеи вполне могли быть известными поэтами.

В университет Нагаи поступил в апреле 1928-го, через год после крупного банковского кризиса, отразившегося на жизни всей страны – и мирной долины, где жили его родители. К 1929 году весь мир погрузился в Великую депрессию. Японская промышленность стремительно развивалась, но за несколько судьбоносных лет Запад ввел запретительные тарифы (порой они достигали 50 процентов!) на японские товары, что могло подорвать экономику, сильно зависящую от экспорта. Падение цен на шелк тяжело ударило по фермерам. Все больше пациентов с низкими поклонами просили доктора Нагаи или его жену подольше подождать с оплатой лечения. Доктор зарабатывал на жизнь в больнице, расположенной довольно далеко. Поесть и поспать вовремя удавалось не всегда. Впервые за годы семейной жизни чета Нагаи почувствовала всю тяжесть своего положения.

Но доктор Нобору Нагаи и его жена не позволили Великой депрессии помешать учебе сына в медицинском университете Нагасаки. Они по-прежнему каждый месяц отправляли ему небольшую сумму, просили думать только об учебе и всячески поощряли его интерес к японской поэзии. Увлечение поэзией привело Такаси к изучению истории и культуры Японии, что вселило в него гордость за свой народ. Высокий патриотизм играл важную роль в жизни Японии и в прошлом, и в настоящем. Это основа широко обсуждаемой японской однородности и знаменитой групповой динамики. Нагаи не составлял исключения. Вот пример, который показывает его искреннюю любовь к японским традициям.

На каникулах он отправился в портовый город Хаката, расположенный за Фукуокой. Он много читал об осаде Хакаты в XIII веке и хотел увидеть семисотлетние руины и пройти по земле, освященной смертельной битвой японцев с ордами Хубилай-хана. Монгольский император, внук Чингисхана, в 1264 году основал в Пекине династию Юань. Со времен Чингисхана монголы подчиняли себе все – Центральную Азию, южные регионы России, значительную часть Ближнего Востока. Знаменитая монгольская конница буквально сметала армии противников в Силезии и Венгрии и даже на Адриатике. Чингисхан считался одним из величайших военачальников своего времени, и его внук Хубилай тоже был великим завоевателем. Полагая, что его слава устрашит японцев, Хубилай-хан отправил послов и потребовал, чтобы Япония признала его владычество.

Японцы отнеслись к посольству с полным пренебрежением. Оскорбленный Хубилай-хан собрал в Корее огромную армию, реквизировал китайские и корейские корабли, пересек узкий пролив и достиг залива Хаката в 125 милях к востоку. Монголы быстро захватили мелкие японские острова и высадились в Хакате.

Но тут погода испортилась, приблизился циклон. Монгольский военачальник, опасаясь гибели своего флота, решил вернуться в Корею и продолжить военные действия, когда стихия утихнет. Японцы упорно сражались, но теперь монголы знали все особенности залива и порта и были уверены в своей победе над небольшой армией самураев.

Япония бросила все силы на подготовку отражения очередного вторжения. В единой молитве объединились сегунат Камакура, императорский двор Киото, синтоистские святилища и буддистские храмы. Вся страна думала об одном: Япония – это дар богов императору и его народу. И этот священный дар нужно хранить. Умереть, защищая Японию от жестоких монгольских орд, – это высочайшая честь для любого японца. Вокруг залива Хаката была построена десятифутовая стена, которая должна была сдержать страшную монгольскую конницу.

В июне 1281 года 150-тысячная монгольская армия погрузилась на китайские и корейские корабли, готовясь к величайшей морской высадке в истории. Когда 23 июня вражеский флот появился на горизонте, японцы принялись атаковать его на небольших лодках, словно разъяренные осы. Но монголам удалось быстро захватить прибрежные острова, где они перебили всех мужчин. Монголы насиловали женщин. Они прокалывали им запястья, протягивали сквозь отверстия веревки и подвешивали еще живых женщин на носах своих кораблей, показывая суровым самураям, ожидавшим врага на берегу и в песчаных дюнах залива Хаката, какая судьба ждет их жен и дочерей. Монголы высадились на берег, и самураи кинулись в бой, думая только о том, чтобы сдержать захватчиков. Им удавалось сдерживать напор с 23 июня до 15 августа. Десятифутовая каменная стена, построенная японцами, стала надежной защитой от монгольских конников. Ревущие орды бились друг с другом, но японцы не отступали. Но как долго бешеная отвага могла сдерживать превосходящую военную мощь монголов?

Вечером 14 августа на юго-западе на небе появились знаки, вселившие надежду в сердца японцев. На следующий день, 15 августа, на залив Хаката налетел тайфун. Монгольские корабли были разбиты или выброшены на берег северного полуострова. Самураи хриплыми криками выражали свою радость. Тайфун бушевал два дня, потом сила ветра начала стихать. Утром 17 августа глазам японцев открылось отрадное зрелище: залив, который всего несколько дней назад был заполнен монгольскими кораблями, очистился. Вражеские корабли либо лежали на дне, либо беспомощно дрейфовали на горизонте. И надо всем на безоблачном небе сияло солнце. Японские властители провозгласили тайфун божественным ветром, камикадзе. Это событие было увековечено в японском фольклоре и породило убеждение, что Япония непобедима. Юный Нагаи почтительно бродил возле развалин десятифутовой стены. Хотя он оставался материалистом, но искренне верил в ямато-дамасии, «дух Японии».

В мирные аудитории и лаборатории университета Нагаи вернулся преисполненным твердой веры в светлое будущее Японии и свое собственное. Он отлично учился, записался в баскетбольную команду. Наконец-то он нашел игру себе по душе! Для японца он был очень крупным – пять с половиной футов и сто пятьдесят фунтов[5]. Он стал нападающим и заслужил лестное прозвище Университетская Стена. Команда университета победила в чемпионате Западной Японии и заняла третье место в общенациональном рейтинге. Такаси пользовался популярностью у молоденьких медсестер, и ему это нравилось. Политикой он не интересовался, и зарождающийся милитаристский дух его не волновал. Не чужды ему были и бары в доках, где можно было найти легкодоступных женщин. Он мог выпить огромное количество сакэ – больше, чем любой другой студент.

Проходя по университетской больнице, Нагаи радостно втягивал ноздрями запах карболки[6] – так капитан наслаждается запахом океана. Позади два года обучения. Через два года он станет доктором Нагаи и будет ходить по этим коридорам со стетоскопом на шее, а сестры и пациенты будут почтительно кланяться ему. В его руках окажутся жизни людей: от его решений и опыта будет реально зависеть чья-то судьба! Продолжительность жизни в Японии все еще была значительно ниже, чем в западных странах, но японские врачи решительно меняли статистику, и скоро он станет одним из них. Он прошел в туберкулезное отделение, чтобы вернуть медицинский справочник об этой болезни, буквально свирепствовавшей в Японии. Однокашники поддразнивали его за огромное количество прочитанных книг, но Нагаи старался прочесть все, что только возможно.

Учеба продлилась недолго. Неожиданно Нагаи получил тревожную телеграмму от отца: «Возвращайся домой». Такаси спешно собрался, бросив драгоценные книги. Сидя в поезде, идущем на север, и глядя в окно, он думал о матери. В последние каникулы он заметил, что она явно хуже себя чувствует, и попытался расспросить, но мама лишь смеялась, шутила, что ему нужны пациенты для практики, и меняла тему. А сейчас он не мог избавиться от мыслей о том, что случилось с этой женщиной, которая была ему так дорога.

Отец встретил его на пороге дома. Такаси с ужасом узнал, что у матери случился инсульт и говорить она не может. Мама была в сознании, но очень слаба. Она узнала своего первенца. Когда он подошел к ней, она жалобно посмотрела на него. Мама лежала на футоне на татами – в большинстве японских домов полы покрыты такими толстыми соломенными циновками. Такаси разулся, сел рядом, взял маму за руку. Сказать она ничего не могла, но он все понимал по выражению ее темных миндалевидных глаз. Мама пристально всматривалась в его глаза. Такаси показалось, что она сознательно держалась из последних сил, чтобы проститься с ним. Через несколько минут после его приезда мама умерла. Это событие изменило всю его жизнь. Позже он писал: «Я поспешил к ее ложу. Она еще дышала. Она пристально посмотрела на меня, и настал конец. Этот последний пристальный взгляд матери разрушил всю построенную мной идеологическую конструкцию. Эта женщина, которая привела меня в мир и воспитала, которая ни на минуту не переставала любить меня, в последние мгновения жизни явственно говорила со мной! Ее глаза говорили с моими, и они сказали: “Твоя мать покидает этот мир, но ее живая душа всегда будет рядом со своим малышом. Помни это, Такаси!” И я, который был так уверен, что души не существует, уверился в обратном. Я просто не мог не поверить! Мамины глаза сказали, что человеческая душа живет и после смерти. Да, это было интуитивное чувство, но интуиция превратилась в убеждение». Чоккан, «интуиция», очень важное слово в японском языке. Оно состоит из двух иероглифов: чоку – «прямой, непосредственный» и кан – «чувство». То есть чоккан – это нечто, обращенное непосредственно к чувствам. На Дальнем Востоке к этому относятся очень серьезно.

Со старших классов Нагаи видел единственную верную дорогу к истине, которую указывали ему естественные науки. Он был изумлен своей ненаучной «интуицией», говорившей, что душа его матери жива. Было ли это мгновение того, что в философии дзен называется сатори, то есть просветление, которое подобно «блеску меча, разрубающего проблемы существования»? Или его интуиция стала лишь шуткой подсознания, выдавшего желаемое за действительное? Нагаи не знал наверняка, но это событие заставило его переосмыслить древнюю традицию «мудрецов», которая являлась частью истории Японии и Китая. Они всегда утверждали превосходство сердца над разумом, и это утверждение сохранилось во множестве иероглифов, которые Такаси читал ежедневно. Иероглиф «мудрость» состоял из двух – «разум» и «сердце». Иероглиф «знание» тоже состоял из двух – «разум» и «ткацкий станок». Не говорит ли это о том, что умные люди могут сплетать аргументы разума с помощью обычного остроумия, но люди поистине мудрые всегда обращаются к глубинам собственного сердца? И для глагола «слышать» было два написания. Одно означало слышать звуки и содержало иероглиф «ухо». Другое же означало различать смысл за звуками, и в нем сочетались два иероглифа – «ухо» и «сердце». Нагаи задумался, не недостает ли его слышанию и пониманию «сердца»?

Еще в школе Нагаи поразила фраза из «Мыслей» Блеза Паскаля. Французский философ XVII века написал: «Человек – это мыслящий тростник». Поразительно японское высказывание – так мог бы сказать буддистский священник. Учитель превозносил литературный стиль Паскаля, называя его образцом современной французской прозы, а самого Паскаля – удивительным типом поэта-ученого. Когда Нагаи это услышал, в его душе что-то шевельнулось. В университете Нагасаки он снова столкнулся с Паскалем – этот ученый изобрел шприц. Читая о нем в энциклопедии, Нагаи узнал, что Паскаль изобрел барометр и считался одним из выдающихся умов XVII века – и в то же время был мистиком. Поскольку в статье не раз упоминались «Мысли», Нагаи купил эту книгу, даже не догадываясь, какое влияние она и ее автор на него окажут. «Мысли» стали одной из книг, которые он захватил с собой, отправляясь домой по вызову отца.

После похорон матери раздавленный горем Нагаи уехал в Нагасаки. На сей раз он часть пути проделал на пароходе, чтобы дать себе время свыкнуться с утратой. Сама природа, казалось, сочувствовала его горю – серые тучи низко нависли над бурным темным морем. Сидя в одиночестве на палубе, Нагаи достал «Мысли» и стал читать. И это стало первой вехой на новом пути.

Глава 4. Мышь, которая не могла видеть звезды

О науке в «Мыслях» почти не говорилось. Книга была своего рода «бортовым журналом» путешествия Паскаля в мир метафизических реалий. Многое в ней оставляло Нагаи в недоумении – он не понимал, что такое «благодать», «утерянный рай», «искупление». Непривычные библейские цитаты, обилие западных метафор и исторических аллюзий ставили его в тупик. Но многие фрагменты находили отклик в его душе. Он понимал, что Паскаль обладал очень точным и важным видением мира.

Паскаль не считал человеческий разум высшим мерилом, как это утверждалось в университете Нагасаки. Француз безжалостно высмеивал всех, кто полагался исключительно на разум. По ночам мы видим сны и погружаемся в мир фантазий. Как разум может понять, что состояние бодрствования не полно таких же иллюзий? Нагаи знал, что и великие восточные мыслители утверждали, что внешняя «реальность» – это всего лишь «иллюзия», а человеческая философия – это «сон о сне».

По Паскалю, существует два ложных отношения к разуму. Первое – это чрезмерная вера в разум, которая часто ведет к бесплодному скептицизму. Второе – это смирение перед глупостью, проистекающее из лени или отсутствия интереса. Достичь истины можно, лишь воздерживаясь от этих ошибок. Путь этот нелегок, но, если отказаться от него, станешь «дезертиром». По мнению Паскаля, человеческий разум не может достичь высшей объективной реальности, ему доступны лишь низшие научные истины. Высшие истины, несравнимо более важные, чем научные факты, относятся к мудрости и воспринимаются, а не познаются. В отличие от рациональных истин науки, высшие истины воспринимаются «глазами сердца». Это выражение было хорошо знакомо Нагаи из буддизма. Будду часто изображали с драгоценным камнем во лбу, символизирующим глаз сердца, способный смотреть вглубь. Утверждение Паскаля о существовании порядка более высокого, чем разум, совпадало с буддистской сутрой Ханья, то есть мудрость. «У сердца есть резоны, невнятные разуму», – заключал француз.

Нагаи отложил книгу и прислушался к печальным крикам чаек, сопровождавших пароход. Он понял, что проголодался, достал свое о-бенто – коробку с обедом – и начал аккуратно есть палочками. Многое в «Мыслях» тревожило его. Почему? Потому что это было совершенно чуждо восточному мышлению? Многие японцы именно так относились к западной философии и религии. Такаси вспомнил, как впервые завтракал по-западному, когда путешествовал вместе с отцом. Управляться с ножом и вилкой было страшно неудобно, и еда не доставляла удовольствия. Ни мисо-супа, ни водорослей и, главное, никакого риса, который являлся основой японского рациона. Тогда Нагаи остался голодным. Теперь же он привык к западной пище, и западные завтраки на скорую руку стали ему нравиться. Может быть, нужно просто почитать Паскаля повнимательнее?

Нагаи отложил свой обед и принялся расхаживать по палубе. Паскаль утверждал, что разум не является высшим мерилом, но, чтобы доказать это, он использовал разум. Разве это не является порочным циклом? Паскаль писал, что без помощи человеческий разум неспособен проникнуть ни в тайны жизни, ни в тайны Бога. Но искренне верующему человеку, который молится Богу, истины раскрываются. И Паскаль делал вывод: «Вера – это дар Бога… Нужно молиться о нем». Нагаи оперся о перила, рассеянно всматриваясь в горизонт. «Как же молиться, если я не уверен, что Бог существует?» – думал он. Да, именно здесь рушилась логика француза: чтобы молиться, нужно перестать размышлять и слепо поверить в существование Бога. Это же полное отречение от разума!

Нагаи задумался: если Бог существует, то, если он действительно так заинтересован в нас, как утверждает Паскаль, не должен ли он сделать свое существование более явным? Или это слишком детское рассуждение? Паскаль утверждал, что «достаточно света для тех, кто желает видеть, и достаточно тьмы тем, кто настроен противоположным образом», а вера основывается на личном восприятии Бога в собственном сердце. Нагаи сравнил это утверждение со своим убеждением в том, что душа матери пережила ее физическую смерть. Было ли это реальностью или всего лишь проявлением первобытного инстинкта, защищающего от отчаяния из-за смерти любимого человека?

Он снова взялся за «Мысли». Паскаль рассуждал о противоречиях в человеческой истории и в сознании любого глубоко мыслящего человека. Мы обладаем одновременно и величием, и ничтожеством. «Человек горестно ничтожен как властелин, как низложенный король». Эта мысль взволновала Нагаи – значит, может существовать великая вселенная вечного смысла и красоты, о которой Паскаль писал так, словно она ему известна. Нагаи с грустью вспомнил старую пословицу: «Ни мышь не может видеть звезды, ни дождевой червь не может видеть цветы». Ему хотелось верить в цветы и звезды Паскаля, но внутренний голос твердил: «“Мысли” – это поэтическое творение человека, исполненного поразительного сочувствия и переживающего из-за боли и одиночества, царящих в нашем мире. Но все это вымысел – такой же, как детские сказки о рубщике бамбука и лунной принцессе».

Нагаи вновь вернулся к Паскалю. «Христианство всегда выживало, но всегда находилось под ударом: для одних Христос – это прибежище, для других – камень преткновения». Да, сегуны Токугава видели в христианстве нечто чуждое, что следует изгнать из Японии. В XVII веке были убиты десятки тысяч японских христиан. Диктаторы Токугава и другие милитаристы видели в японских христианах предателей уникального национального идеологического конструкта, кокутай. Абсолютная преданность Нагаи идеям кокутай заставляла его при чтении отдельных частей «Мыслей» испытывать определенные сомнения. Эти части казались совершенно неяпонскими, совершенно чуждыми любимой Нихон.

Вернувшись в Нагасаки, Нагаи с головой ушел в изучение медицины. Но мысли, порожденные смертью матери, никуда не делись. Многие ученые, несмотря на все признаки мужского доминирования в Японии, считали страну «материнским обществом». Мать играет важнейшую, хотя порой незаметную роль в жизни японцев. Теперь Нагаи понимал, что сильнее всего на него повлияла мягкая и добрая мать, а не глубокоуважаемый, авторитарный отец. Он глубоко сожалел, что больше не может обсудить с ней свои духовные проблемы.