Кто-то, никто, сто тысяч

Дорогой мой, истина заключается в том, что это – навязчивые мысли, идефиксы. Сегодня заклиниваешься на одном, завтра – на другом.

Позже расскажу, как и почему это происходит.

VI. Впрочем, расскажу сейчас

Вы когда-нибудь видели, как строится дом? Я наблюдал за постройкой многих домов в Рикьери. И вот что думал:

«Нет, ты представь, на что горазд человек! Взрывает горы, добывает камни, обтесывает их, укладывает друг на друга рядами, и в результате то, что было горой, стало жилищем».

– Я – гора, – говорит гора, – я не сдвинусь с места.

Ах, ты не собираешься сдвинуться с места, красавица? Ну, тогда посмотри на те повозки, которые тащат быки. Они перевозят тебя в телегах. Ты считаешь, что осталась на месте? Как бы не так, уже половина тебя переместилась на две мили в долину. Куда? В те дома, ты разве не узнаешь себя в них? В том желтом, белом, красном о двух, о трех или четырех этажах.

А где твои буковые, ореховые деревья, твои сосны?

Вот они, в моем доме. Видишь, во что мы их превратили? Кто их узнает в этих стульях, шкафах, стеллажах?

Ты – гора, ты намного больше человека; и вы, бук, орех и сосна; но человек, это маленькое животное, обладает чем-то, чего у вас и в помине нет.

Стоять на ногах или, говоря иначе, на задних лапах, ему было трудно и неудобно, животное уставало; лежать на земле, подобно другим животным, было больно, потому что, лишившись волосяного покрова, кожа его стала нежной. Увидело оно тогда дерево и подумало, что из него можно соорудить нечто, на чем удобно будет сидеть. Но и голое дерево показалось ему некомфортным, твердым, и оно решило его умягчить; с одних животных содрало шкуру, других – остригло и одело дерево в кожу, а между кожей и деревом проложило слой овечьей шерсти, уселось на стул и воскликнуло:

– Ах, до чего удобно сидеть!

Щегол поет в клетке, висящей на карнизе между оконными шторами. Может, предчувствует приближающуюся весну? Увы, может, ее приближение чувствует и старая ветка ореха, из которой сделан мой стул, ибо, вторя свисту щегла, стул подо мной поскрипывает.

Может, они понимают друг друга, это пение и этот скрип, плененная птичка и орех, превращенный в сиденье?

VII. При чем тут дом?

Вам кажется, что разговор здесь этот ни при чем, когда вы видите, что представляет собой ваш дом среди многочисленных прочих, образующих город. Вас окружает ваша мебель, которую вы согласно своему вкусу и средствам пожелали приобрести для своего удобства. От нее исходит нега семейного уюта, оживленного милыми сердцу воспоминаниями; это уже не отдельные предметы из дерева, а неотъемлемая часть вас самих; прикасаясь к ним, вы ощущаете то, что кажется надежной реальностью вашей жизни.

Будь то бук, орех или сосна, ваша мебель, как и ваша домашняя жизнь пропитана особым запахом, обитающим в каждом доме и придающим нашей жизни особый аромат, который сильнее всего ощущается в ту минуту, когда он исчезает, когда, например, войдя в чужой дом, мы чувствуем в нем совершенно другой запах. Вы досадуете, я вижу, что я напомнил вам о буке, об орехе и соснах, растущих в горах.

В вас как будто понемногу стало проникать мое безумие, ибо на всё, что я ни скажу, вы немедленно хмуритесь и вопросительно говорите:

– А при чем тут это?

VIII. На свежем воздухе

Ладно, не беспокойтесь, не испорчу я вашу мебель, не нарушу домашний покой и уют.

Хочется свежего воздуха! Поехали прочь из этого дома, из этого города! Не думаю, что вы можете слепо полагаться на меня, но пока эта дорога не вышла в поля, смело следуйте за мной и не бойтесь.

Да, дорога, именно эта. Вы всерьез опасаетесь, что она ответит «нет»? Ах, дорога, дорога! Мощенная камнем. Будьте осторожны, попадаются острые. А это – фонари. Поехали, поехали, не бойтесь.

А вдали голубые горы! Я говорю «голубые», вы тоже считаете, что они «голубые», не так ли? Отлично. А вблизи нас каштановая роща, не правда ли? Вот видите, как мы сходимся во взглядах; каштаны семейства буковых, с высокими стволами и древесиной светло-коричневого цвета. Какая широкая равнина впереди («зеленая», правда? – для вас и для меня она – «зеленая», мы удивительно понимаем друг друга); а на тех лугах, взгляните, полыхают под солнцем маковые поля! Что вы сказали, простите? Что это – дети в красных пальтишках? Ну да, конечно, я просто ослеп! Красные шерстяные пальтишки, вы правы. Мне показалось, что это маки. У вас, кстати, тоже красный галстук… Какая отрада в этом сине-зеленом раздолье! Как чист и прозрачен этот солнечный воздух! Вы снимаете свою серую фетровую шляпу? Уже вспотели? Ну да, вы – человек не худенький, храни вас Господь! Видели бы вы свой зад в черно-белую клеточку… Долой пиджак! Сейчас он лишний.

Деревня! Здесь совершенно другой покой. Вы таете. Я вижу. Но если бы вы уточнили, где же и в чем здесь покой? Ну же, смелее, не робейте! Вам и в самом деле кажется, что здесь царит покой? Только, ради бога, давайте договоримся, не будем нарушать дух нашего взаимопонимания. Я, с вашего позволения, вижу здесь то, что в данную минуту ощущаю, – безбрежную глупость, растягивающую ваше и мое лицо в улыбке двух блаженных идиотов; ею же мы наделяем и растения, и землю, которые живут, чтобы жить, что только и возможно в окружающей их глупости.

Поэтому скажем прямо: то, что мы называем покоем, содержится в нас. Не так ли? И знаете, из чего это происходит? Из того простейшего факта, что мы выехали с вами за город из построенного мира: домов, улиц, дорог, площадей; не специально для них, но всё же построенного, ибо в нем невозможно жить, чтобы просто жить, как эти деревья, которые живут и сами того не знают; а жить для того, чтобы сделать еще что-то, чего в нем пока что еще не хватает и что мы непременно изобретем; что-то, что придаст смысла и ценности жизни: смысл и ценность, от которых удается избавиться только здесь, хотя бы частично, либо признать их удручающую бесплодность и никчемность. Вас охватывает слабость и подступает грусть. Я понимаю. Нервы успокоились. И захотелось расслабиться. Вы чувствуете, как таете и забываетесь в полусне.

IX. Облака и ветер

Ах, забыться и не знать, что существуешь, как то дерево или камень. Забыть даже собственное имя. Растянуться на траве, сцепив за головой руки, и наблюдать, как плывут под ослепляющим солнцем облака в голубизне высокого неба; слышать ветер в листве каштановой рощи, словно рокот далекого моря.

Облака и ветер.

Что вы сказали? Облака? Ветер? Вам не кажется, что это вершина всего – уметь распознать в глубине бескрайнего, освещенного солнцем неба плывущие белые облака? Разве облако знает, что оно – облако? Ни дерево, ни камень не знают его, как и самих себя не знают; они одиноки.

Наблюдая за облаками, вы можете, например, припомнить историю про воду (действительно, почему бы нет?), которая становится облаком, чтобы пролиться дождем. Прекрасный круговорот воды в природе! Вам объяснит его любой учитель физики в школе. Но кто объяснит причину причин?

X. Птичка

Чу, слышите в каштановой роще стук топора? А в горном карьере удары кирки?

Вы калечите гору, вырубаете деревья, чтобы строить дома. В старой части города тоже есть дома. Возведенные ценой неимоверных усилий, тягот и лишений. Ради чего? Ради родного очага, дым которого рассеется в воздухе.

И подобно этому дыму – всякая мысль и память людская.

Сейчас мы с вами в деревне, нас слегка разморило, и естественно, что все иллюзии и разочарования, горести и радости, надежды и упования кажутся пустыми и преходящими и отступают перед чувством вещей незыблемых и вечных. Достаточно взглянуть на те высокие горы за долиной, далеко-далеко, тающие на горизонте, невесомые в лучах заходящего солнца и розовеющей дымке земных испарений.

И вот, лежа на траве, вы швыряете свою фетровую шляпу и трагически восклицаете:

– О непомерное людское тщеславие!

Согласен. К примеру, сколько мы слышим победных криков, что человек, подобно вашей шляпе, стал летать по воздуху, изображая птичку. А вот над нами летит настоящая птичка. Заметили ее? Само воплощение легкости, сопровождаемое нежной трелью. Представьте сейчас неуклюжий рокочущий аппарат, и тоску, и смертельный страх человека, который вздумал летать. Здесь – щебет и трели, там – рев зловонного мотора и ожидающая впереди гибель. Мотор барахлит и глохнет, прощай неоперившаяся птичка!

– Человек, – говорите вы, лежа на траве, – бросай летать! К чему тебе это? Ты разве когда-нибудь был пернатым?

Отлично. Но вы это говорите здесь и сейчас, лежа на траве, в деревне. Встаньте и вернитесь в город, там вы сразу поймете, отчего человеку захотелось летать.

Здесь, мои дорогие, вы увидели настоящую птичку, которая взаправду умеет летать, и поэтому ненадолго утратили смысл и ценность железных крыльев и механического полета. Они восстановятся, едва вы вернетесь в город, где всё надуманно и механично, где всё сплошная редукция и конструкция: еще один мир в мире; мир придуманный, скомбинированный, построенный; мир искусственности, искажений, фикций, тщеславия; мир, имеющий смысл и ценность только для того, кто его придумал и создал: для человека.

Поторопимся; погодите, дайте руку, я помогу вам подняться. Да, человек вы не худенький. Постойте, у вас на спине травинка, я стряхну… Готово, можем ехать.

XI. Возвращение в город

Взгляните теперь на эти деревья, которыми обсажены тротуары нашего главного проспекта, берущего начало от Старых ворот, – какой потерянный вид, бедные городские деревья, подстриженные и причесанные!

Возможно, деревья не думают; животные, вероятно, не рассуждают. Но бог ты мой, если бы эти деревья умели думать и разговаривать, они бы спросили, для чего мы высаживаем их в центре города, – для того, чтобы укрыться в их тени? Кажется, они вопрошают, глядя на себя в витрины магазинов, что они делают среди людей в оглушительном грохоте городской жизни. Давно они были посажены, но так и не выросли, оставшись чахлыми, хилыми деревцами. Ушами они вроде не наделены. Но, может, для того, чтобы расти, деревьям необходима тишина, а не грохот.

Вы никогда не бывали на площади Оливелла, сразу за городскими воротами? Возле маленького старого монастыря белых тринитариев. Там оказываешься словно во сне, в безмятежности и необычайной тишине, когда над замшелыми, почерневшими черепицами старого монастыря появляется младенческая, небесно-голубая улыбка утра.

Так вот, каждый год земля на площади Оливелла в тупой своей материнской наивности стремится воспользоваться господствующей здесь тишиной. Может быть, ей думается, что это уже не город, что люди покинули эту маленькую площадь, которой она пытается овладеть, не торопясь, потихоньку, пробиваясь пучками травы между камнями. Нет ничего свежей и нежней, чем эти травинки, которыми вскоре зарастет вся площадь. Увы, живут они не больше месяца. Там всё-таки город, где траве расти не положено. Каждый год появляются четверо-пятеро дворников и, присев на корточки, железными тяпками выпалывают траву.

В прошлом году я видел, как пара птичек, заслышав скрежет по камню железных совков, перелетали с монастырской стены на водосточный желоб монастырской крыши, туда и обратно, поворачивая головки и посматривая подозрительно, словно вопрошали, что эти люди там делают.

– Вы разве не видите, птички? – сказал я им. – Не понимаете, что эти люди делают? Бреют булыжник.

Птички в ужасе улетели.

Хорошо им, у них есть крылья, они могут упорхнуть. А сколько животных не могут этого сделать? Их поймали, приручили, заточили в дома, приучили жить в городе и деревне; до чего тягостна их покорность человеческим прихотям! Что они понимают в этом? Тащат повозку, впрягаются в плуг.

Но, может, животные, и растения, и все вещи на свете заключают ценность в самих себе, которая человеку недоступна, ибо он руководствуется тем смыслом и ценностью, которыми их наделяет, хотя природа нередко с ним не согласна и зачастую игнорирует их.

Тут, пожалуй, не помешала бы твердая договоренность с природой. А то она слишком часто развлекается тем, что разрушает наши хитроумные постройки. Циклоны, землетрясения… Но человек не признает себя побежденным. Это маленькое, упрямое животное строит заново и всё восстанавливает. Есть в нем что-то такое, что упорно заставляет его мастерить и строить, по-своему перестраивать ту материю, которую ему поставляет несведущая, но терпеливая (когда захочет) природа. Довольствовался бы он только вещами, которые, вплоть до доказательства обратного, не испытывают страданий, когда их приноравливают к нашим запросам, к нашим постройкам. Никак нет, господа. Человек и себя воспринимает как материю для обработки, он и себя строит, господа, точно так же, как возводит дома.

Полагаете, вам удастся себя узнать, не построив себя каким-нибудь образом? Что я могу о вас узнать, не построив вас по-своему? А вы – меня по-своему? Мы можем познать только то, чему можем придать форму. Но что из этого узнаём? Возможно, что форма суть сама вещь? Да, и для меня и для вас; но для меня не так, как для вас: ведь верно же, что я не узнаю себя в той форме, которую вы мне придаете, как верно и то, что вы не признаете себя в той, которой я наделяю вас; одна и та же вещь не одинакова для всех, и вдобавок для каждого из нас она постоянно может меняться; она и в самом деле меняется раз от разу.

При всём том иной реальности, помимо этой, то есть помимо формы, которую мы моментально придаем себе, окружающим нас вещам и людям, у нас, попросту говоря, нет. Моя реальность для вас заключена в форме, которую вы мне придаете; но эта реальность существует для вас и никоим образом не для меня. Реальность, которой обладаете для меня вы, заключена в форме, которую придаю вам я; но эта реальность – моя, и никоим образом не ваша; и для себя я не обладаю другой реальностью, кроме той формы, которую стараюсь себе придать. Каким образом? Всё тем же: выстраивая себя.

Ах, вы думали, что строят только дома? Как бы не так. Я и себя и вас непрерывно строю, и в точности так же поступаете вы. Строительство это продолжается до тех пор, пока не разрушится материал наших чувств и не рассыплется в прах бетон нашей воли. Почему, вы думаете, нам так настойчиво рекомендуют железную волю и постоянство чувств? Стоит воле слегка ослабнуть, а чувствам слегка измениться, и прости-прощай наша реальность! В тот миг мы понимаем, что это была лишь наша иллюзия.

Итак, железная воля. Постоянство чувств. Держитесь покрепче, двумя руками, чтобы часом не провалиться в пустоту и не столкнуться с неприятными неожиданностями.

Только так получаются отличные постройки!

XII. Этот милый Дженджé

«Нет-нет, любимый, помолчи! По-твоему, я не знаю, что тебе нравится, а что нет? Мне прекрасно известны твои вкусы и вообще всё, что ты думаешь».

Сколько раз повторяла мне эти слова жена моя Дида? А я, как последний дурак, не обращал на них никакого внимания.

Готов побиться об заклад, что она знала своего Дженджé гораздо лучше меня. Она его соорудила. И это был отнюдь не паяц. Паяцем, скорее, был я.

Подделка? Подмена?

Ну что вы!

Чтобы подделать кого-нибудь, этот кто-то должен как минимум существовать; а чтобы его заменить, он в равной степени должен быть, чтобы его можно было взять за шиворот, выгнать взашей и поставить на его место другого.

Моя жена Дида не подделывала меня и не занималась подменой. Наоборот, если бы я возмутился и, потребовав, чтобы меня воспринимали таким, какой я есть, вышвырнул бы этого Дженджé за порог, ей бы это показалось подлогом и подменой.

Ибо ее Дженджé существовал, в то время как меня и в помине не было.

Для нее моя реальность заключалась в этом Дженджé, которого она смастерила, у которого были отнюдь не мои мысли, чувства и вкусы, но к которому я не имел права прикоснуться, рискуя в противном случае стать для нее другим, тем, кого бы она не узнала, не поняла и не смогла бы любить.

К сожалению, я не озаботился тем, чтобы придать своей жизни хоть какую-нибудь форму. Никогда не горел желанием выстраивать себя тем или иным образом, то ли потому, что никогда не сталкивался с препятствиями, заставлявшими бы меня утверждаться в собственном мнении и мнении окружающих меня людей; то ли в силу моей наклонности думать и чувствовать всегда противоположное тому, что я думал и чувствовал минуту назад, то есть разбирать по частям и подробно анализировать, зачастую приходя к противоположным выводам, любое ментальное или чувственное построение; то ли потому, наконец, что по природе своей я уступчив и полагаюсь на усмотрение других, не столько из-за слабости, сколько из беспечности и заведомого смирения перед всеми неприятностями, которые из этого могут проистечь.

И они не замедлили проистечь! Я совершенно себя не знал, не обладал своей реальностью, я был как будто в состоянии вечной переплавки, состоянии почти текучем, легко поддающемся формовке; меня знали другие, каждый по-своему, согласно той реальности, которой они меня наделяли; то есть каждый видел во мне своего Москарду, которым я не был, будучи никем для себя; и столько было Москард, сколько их самих, гораздо более реальных, чем я, у которого не было, повторяю, абсолютно никакой ощутимой реальности.

У Дженджé, как считала жена моя Дида, она была. Но, увы, малоутешительная, ибо трудно вообразить существо более слабоумное, чем этот придуманный ею Дженджé.

Но изюминка заключалась в следующем: он был не без изъянов, этот ее Дженджé, но она закрывала на них глаза! Много чего ей в нем не нравилось, но происходило это потому, что она не до конца его достроила по-своему, согласно своим вкусам и капризам.

Тогда согласно чьим?

Не моим, во всяком случае, ибо, повторяю, я не признавал своими те мысли, чувства и вкусы, которыми моя жена наделила своего Дженджé. Ясно, что это она его наделила ими, ибо, по ее мнению, Дженджé должен обладать этими вкусами, думать и чувствовать так, как по-своему считала она, именно что по-своему, тут нечего сказать, согласно своей, но не моей реальности.

Я видел порой, как она плакала из-за неприятностей, которые доставлял ей Дженджé. Именно он, господа! А когда я спрашивал:

– Отчего ты плачешь, дорогая?

Она отвечала:

– Ты еще переспрашиваешь? Мало того, что ты только что сказал?

– Я?

– А кто же?

Я обмирал.

До очевидного было ясно, что смысл, который я вкладывал в слова, был моим. Тот, которым они наполнялись, становясь словами Дженджé, был совершенно другим. Слова, сказанные мною или кем-то другим, не могли бы ее обидеть, но сказанные Дженджé, вызывали в ней слезы, ибо в его устах приобретали значение, заставлявшее ее плакать.

Следовательно, я разговаривал с собой. Она разговаривала со своим Дженджé. И он разговаривал с ней моими устами неизвестным мне образом. Трудно поверить, до чего бездарны, глупы и лживы были слова, которые я ей говорил и которые она мне повторяла.

– Прости, – спрашивал я, – я говорил этими словами?

– Да, дорогой Дженджé, именно ими.

Вот, это были глупости Дженджé; но это были не просто глупости, это был образ мысли ее Дженджé.

Я бы врезал ему как следует, отдубасил, вышиб мозги! Но я и прикоснуться к нему не смел. Потому что, несмотря на обиды, которые он ей причинял, глупости, которые изрекал, моя жена очень любила Дженджé; такой, как он, соответствовал ее идеалу прекрасного мужа, на незначительные изъяны которого она закрывала глаза, поскольку во всём остальном в нем преобладало хорошее начало.

И если я не хотел, чтобы моя Дида искала свой идеал в другом мужчине, я не должен был прикасаться к ее Дженджé.

Вначале я думал, что, вероятно, мои мысли и чувства чересчур усложнены, а вкусы чересчур взыскательны; и что, не понимая их, моя жена их искажает. Ну, в общем, чтобы вместить их в своей головке и сердечке, она их преуменьшает; а до вкусов моих она, мягко говоря, не доросла.

Какое! Она их не искажала и не преуменьшала. Ну что вы! В том виде, в каком они до нее доходили, слетая с уст Дженджé, они ей казались глупыми. Понимаете? Ей тоже.

Кто же их мог исказить и преуменьшить? Конечно, только реальность ее Дженджé. Того Дженджé, которого она смастерила; только он и мог иметь эти мысли, чувства и вкусы. Глуповато, но мило. До чего мило, считала она! Такого она и любила, глупенького и милого Дженджé. По-настоящему любила.

Я мог бы представить многочисленные доказательства. Ограничусь одним, первым пришедшим в голову.

В девичестве Дида носила прическу, которая нравилась не только ей, но и мне. Прическа ей очень шла. Но как только она вышла замуж, прическа изменилась. Чтобы не мешать ей поступать по-своему, я не сказал ей, что она мне не нравится. Как вдруг однажды утром она является ко мне в пеньюаре, еще с расческой в руках и с прежней прической; лицо пылает.

– Дженджé! – воскликнула она, распахивая двери и покатываясь со смеху.

Я опешил и застыл в восхищении.

– О, – вскричал я, – в кои-то веки!

Она тотчас же запустила руки в волосы, вынула шпильки, и прически как не бывало.

– Извини, – сказала она, – просто захотелось пошутить. Я знаю, что моему принцу эта прическа не нравится.

Я чуть не подпрыгнул от возмущения:

– Кто тебе это сказал, моя дорогая? Напротив, поверь мне, я…

Она закрыла мне рот рукой.

– Извини, – повторила она. – Ты так говоришь, чтобы меня не обидеть. Но я-то лучше знаю, что нравится моему Дженджé, ты не согласен?

И упорхнула.

Понимаете? Она была совершенно уверена, что ее Дженджé нравилось, как она стала причесываться, и причесывалась так, как не нравилось ни ей, ни мне. Но нравилось ее Дженджé; и она собой жертвовала. По-вашему, этого мало? Разве для женщины это не самопожертвование?

Так сильно она его любила!

И я – когда я всё это себе уяснил – стал дико ревновать, не к себе, разумеется, это было бы курам на смех, не к себе, а к тому, кем я не был, к упрямому ослу, затесавшемуся между мной и женой; не к пустой тени – прошу вас поверить, – а к тому, кто меня превращал в свою тень, овладевал моим телом, чтобы предаваться любовным утехам с моей женой.

Вдумайтесь как следует. Разве не целовала моя жена в губы человека, которым я не был? В мои губы? Нет! При чем тут мои?! Насколько моими, сугубо моими были те губы, которые она целовала? Разве мое тело она обнимала? Но насколько реально оно было моим, это тело, насколько реально мне принадлежало, коль скоро я был не тем, кого она любила и обнимала?

Вдумайтесь как следует. Вам бы не показалось, что ваша жена изменяет вам самым коварным образом, если б вы знали, что, отдаваясь вам, она с помощью вашего тела вкушает любовные услады, совокупляясь с другим, которым наполнены ее голова и сердце?

В чем вы видите разницу с моим случаем? Со мной всё было гораздо хуже. Поскольку в том случае ваша жена – извините – сношаясь с вами, всего лишь воображала себе кого-то другого; в моем же случае жена сношалась с реальностью человека, которым я не являюсь.

И этот кто-то был до того реален, что когда я, не стерпев, решил с ним покончить и предъявить свою истинную реальность жене, которая никогда до того не была моею женою, она ужаснулась, почувствовав себя в железных объятиях незнакомого мужчины, и заявила, что ни любить меня, ни жить со мной больше не может. И упорхнула.

Да-с, господа, сами увидите, упорхнула!

Книга третья

I. Безумства поневоле

Но сперва хочу рассказать хотя бы вкратце о безумствах, которые я стал совершать в попытке поймать и уничтожить всех тех Москард, которое жили в моих ближайших знакомых.

Безумства поневоле. Поскольку до тех пор мне и в голову не приходило создать для себя Москарду, которого я в своих глазах и мнении мог бы опознавать как себя самого, то и рассчитывать на какую-либо логику в моих действиях тоже не приходилось. Раз от разу я должен был показывать свою противоположность тому, кем я был (или думал, что был) в представлении того или иного из своих знакомых, выясняя реальность, которой они меня наделили: как правило ничтожную, зыбкую, почти неуловимую.

Но ведь правда: хоть какой-то смысл и значение я всё-таки должен был иметь для других, не считая моей наружности, которую я не видел и не мог оценить; помимо нее были другие вещи, о которых я ни разу не думал.

Когда я подумал о них, то одновременно почувствовал, как во мне поднимается буря протеста.

II. Открытия

Имя, например, противное до отвращения: Москарда. Назойливая муха.

Дух мой не имел ни имени, ни гражданского состояния: он заключал в себе целый мир; и я не ставил клеймо с этим именем, о котором не думал, на всё, что окружало меня и что я видел в себе. Но для других я был вовсе не тем безымянным, цельным и при этом разнообразным миром, который содержался во мне. Снаружи, в их мире, я был кем-то – отдельной единицей, – кого называли Москардой, маленьким и определенным аспектом реальности, ничего общего не имевшим со мной, но включенным в реальность других под именем Москарда.