Кто-то, никто, сто тысяч

Я открыл глаза. И что же я увидел?

Ничего. Я увидел себя. Стоял с брезгливым выражением лица, нахмурив лоб, наполненный моими мыслями.

Я взвыл от досады и чуть не плюнул себе в физиономию. С трудом сдержался. Разгладил морщины на лбу, попробовал притупить остроту взгляда, и по мере того, как я его притуплял, мое изображение в зеркале блекло и таяло и как будто от меня удалялось; я и сам бледнел и чуть ли не падал с ног; чувствовал, что если продолжу, то непременно усну. Я удерживал себя глазами. И мне не нужна была поддержка тех глаз, чьи усилия я видел в зеркале: они стремились пересечься взглядом с моими. Я попробовал этому воспротивиться, но не преуспел. Я чувствовал эти глаза. Видел их напротив себя и чувствовал; чувствовал их своими; они уже не пялились на меня, а сосредоточились на себе. И когда на короткое время я переставал их чувствовать, то переставал и видеть. Да, именно так: я их не видел, они меня – да.

И тут, словно в награду за эту правду, превращавшую мой эксперимент в игру, мое лицо, отраженное в зеркале, изобразило намек на улыбку.

– Хватит лыбиться, болван! – приказал я ему. – Ничего смешного не вижу.

Из-за грубого окрика выражение моего лица изменилось, в нем появилась апатия, и я увидел перед собою в зеркале, как мое тело освобождается от власти духа.

Ага, наконец-то! Вон оно!

Кто это?

Никто. Мое обмершее тело, ожидавшее, что кто-нибудь его подберет.

– Москарда… – прошептал я после долгого молчания.

Оно не шелохнулось. Смотрело на меня с испуганным видом.

У него и имя могло быть другим.

Выглядело как собака, потерявшая хозяина, которую один мог назвать Флик, а другой – Флок, кому как заблагорассудится. Оно ничего не знало, оно и себя не знало; жило, чтобы жить, но жить не умело; в нем билось сердце, но оно этого не знало; дышало и не знало, что дышит; открывало и закрывало веки, но и этого не замечало.

Я взглянул на его рыжеватые волосы, на упрямый и бледный лоб; на брови домиком; на зеленоватого цвета глаза, радужную оболочку которых испещряли желтые точки; тусклые, невидящие глаза; этот нос, искривленный вправо, однако красивой орлиной формы; рыжие усы, скрывавшие губы; крепкий, немного вздернутый подбородок.

В общем, оно было таким: его сделали таким, рыжеволосым; от него не зависело быть другим, другой масти; да, конечно, оно могло бы слегка изменить свой облик: сбрить, например, усы; но пока оно было таким; со временем оно облысеет или поседеет, осунется, лишится зубов; вследствие какого-нибудь несчастья может потерять глаз и на его место вставить стеклянный; или разжиться деревянной ногой; но пока оно было таким.

Кем оно было? Мною? Но с равным успехом могло быть и другим! Кем угодно. Эти рыжие волосы, брови домиком и слегка искривленный нос могли быть не только моими, но и чьими угодно, кем не являюсь я. Но почему именно я должен был оказаться таким?

Я жил и представления не имел о своем облике. С какой стати я должен был узнавать себя в этом теле как в своем собственном неизбежном отражении?

Это изображение стояло передо мной как призрак, как сновидение. Я мог запросто не узнавать себя в нем. Если бы я, допустим, ни разу не видел себя в зеркале? Стал бы я держать в незнакомой мне голове мои собственные мысли? Ну да, мои и чужие. Что общего было у моих мыслей с этими рыжими волосами, которых могло уже не быть или они могли быть седыми, черными или светлыми; или с этими зеленоватыми глазами, которые могли быть карими или голубыми; или с этим носом, который мог быть прямым или курносым? Я мог испытывать глубокую антипатию к этому телу, и я ее испытывал.

Тем не менее в конечном счете я был для всех этими рыжими волосами, этими зеленоватыми глазами и этим кривым носом; всем этим телом, которое для меня было ничто. Вот оно: ничто! Каждый мог присвоить его и соорудить себе своего Москарду, по собственному вкусу, сегодня одного, завтра другого, в зависимости от обстоятельств и настроения. Я и сам мог… Еще бы! Разве я его знал? Что я мог узнать о нем за секунду, когда окидывал его взглядом? Если я не нравился себе таким, каким я себя видел, то и он для меня был посторонним, со всеми своими красотами, которые могли бы быть и другими. В течение секунды, пока я смотрел на него, он менялся, становился другим; он уже не был похож на того, каким был в детстве, и еще не был таким, каким станет в старости; а я сегодня пытался распознать его в том, кем он был вчера, ну и так далее. В эту неподвижную, крепкую голову я бы мог вложить какие угодно мысли, наполнить ее любыми видениями, например леса, спокойно и загадочно темнеющего вдали в сиянии звезд; одинокой, туманной гавани, из которой медленно на заре выходит призрачный пароход; видением кипящей жизнью городской улицы под лучами палящего солнца, зажигающими на лицах пурпурные пятна и сверкающими калейдоскопом цветов на оконных стеклах, в зеркалах и хрустале торговых лавок. Я внезапно останавливал видение, и голова опустошалась, становилась снова тупой и неподвижной и погружалась в полную апатию.

Кто это был? Никто. Несчастное, безымянное тело, ожидавшее, что кто-нибудь его подберет.

И пока я раздумывал, случилось то, что скорее меня напугало, чем удивило.

Я увидел перед собой, не по собственной воле, как апатичное лицо на том несчастном, обмершем теле жалостно сжимается, морщит нос, закатывает глаза, поджимает губы, пробует свести брови, словно собирается заплакать; застывает на миг, вздрагивает и два раза подряд чихает.

Его потревожил сквозняк, которым откуда-то потянуло. Бедное, несчастное тело чихнуло, не уведомив меня, помимо моей воли.

– Будьте здоровы! – сказал я.

И впервые увидел в зеркале свой смех – смех сумасшедшего.

VIII. Итак

Итак, ничего: только это. По-вашему, этого мало? Вот первый список губительных рассуждений и чудовищных выводов, последовавших из невинного сиюминутного удовольствия, которое доставила себе жена моя Дида, заметив, что мой нос слегка искривлен.

РАЗМЫШЛЕНИЯ:

1 – для других я не тот, кем был для себя до тех пор;

2 – я жил, но как живу – не видел;

3 – не видя себя, я становился для себя посторонним, то есть тем, кого могли знать и видеть другие, я же этой возможности был лишен;

4 – невозможно поставить этого постороннего перед собой, чтобы увидеть его и понять; я мог увидеть только себя, увидеть его – не получалось;

5 – мое тело, рассмотренное извне, явилось мне как сновидение; как вещь, которая не умела жить и ждала, когда кто-нибудь ее подберет;

6 – подобно тому, как я пользовался своим телом, чтобы по мере надобности быть тем или другим человеком, равным образом любой другой мог по-своему им распорядиться;

7 – наконец, это тело само по себе настолько ничтожно, что сегодня чихало от дуновения сквозняка, который наверняка его завтра сдует.

ВЫВОДЫ:

Пока что их только два:

1 – наконец-то я понял, почему жена моя Дида прозвала меня Дженджé;

2 – задался целью выяснить, кем я по меньшей мере был для тех, кого считал своими близкими, так называемыми доверенными лицами, а далее решил развлекаться – разбирать по косточкам то «я», которым я был для каждого из них.

Книга вторая

I. Есть я и есть вы

Мне могут возразить:

«Но как же тебе не пришло в голову, бедный Москарда, что и с другими происходит то же самое: никто не видит себя со стороны, не видит, как живет; и если для других ты был не тем, кем считал себя то тех пор, то и другие могли быть не теми, кем виделись тебе и т. д.».

Отвечаю:

Мне это пришло в голову. А вам, позвольте спросить, кому-нибудь это в голову приходило?

Хотелось бы думать, что да, но не уверен. Напротив, я думаю, что если бы эта мысль действительно приходила вам в голову и застряла бы там, как в моей, каждый бы наделал столько же глупостей, сколько и я, не меньше.

Давайте говорить начистоту: у вас ни разу не возникало желания взглянуть на себя со стороны и посмотреть, как вы живете. Вы живете для себя и правильно делаете, не задумываясь о том, каким вас видят другие; не потому, что вам безразлично чужое мнение, оно вам отнюдь небезразлично; а потому, что вы живете в полной иллюзии, полагая, будто и другим представляетесь тем же, что и себе.

Если же кто-то вам заметит, что у вас слегка искривлен нос в правую сторону… Нет? Что вчера вы сказали неправду… Тоже нет? Ну хорошо, слегка приврали, без всяких серьезных последствий… Короче, если порой у вас возникают подозрения, что для других вы совсем не тот, кем себе кажетесь, что вы делаете в этом случае? (Только будем честны.) Либо ничего, либо самую малость. Самое большее, вы решите, что вас неправильно поняли и сделали неверный вывод, и на этом точка, разговор окончен. Если же вас всё-таки это задело, то постараетесь опровергнуть ошибочный вывод, дав соответствующие разъяснения; если же вас это не волнует, пожмете плечами и скажете: «А мне какое дело? У меня свое сознание, без чужого как-нибудь обойдусь».

Разве не так?

Извините меня ради бога. Но поскольку вы произнесли столь весомое слово, как сознание, позвольте мне довести до вашего сведения мою скудную мысль. Очень простую. Ваше сознание здесь ни при чем. Не утверждаю, что оно ничего не стоит, раз для вас оно означает всё; к вящему удовольствию, скажу, что и я обладаю сознанием и что, с моей точки зрения, оно не стоит ничего. И знаете почему? Потому что я знаю, что существует и ваше сознание. Безусловно. Столь отличное от моего.

Не обессудьте, я на секунду обращусь к философской стороне вопроса. Является ли сознание чем-то абсолютным и самодостаточным? Если бы мы были на свете одни, то, наверное, да. Но тогда, уважаемый, оно бы не являлось сознанием. К сожалению, потому что есть я и есть вы. К превеликому сожалению.

И поэтому что означает утверждение, что у вас есть сознание и вы руководствуетесь им? Что другие могут думать и судить о вас, как им угодно, пусть даже несправедливо, ибо вы уверены, что ничего дурного не совершили?

Но помилуйте, откуда такая уверенность, если не от других? Кто ее вам дает?

Вы сами? Это каким же образом?

О, я знаю каким: вы твердо убеждены, что, окажись на вашем месте другой и столкнись с тем, с чем столкнулись вы, каждый поступил бы в точности как и вы.

Отлично! Но из чего вы это выводите?

Увы, я знаю и это: из общих и абстрактных принципов (исключающих конкретные жизненные случаи), с которыми в общем и целом согласны все (благо это ничего не стоит).

Но как получается, что вас тем временем все осуждают, не одобряют или даже осмеивают? Ясно, что в отличие от вас они не применяют эти общие принципы к тому, что случилось конкретно с вами, и не сравнивают себя с вами и с тем, что вы натворили.

Итак, чему же служит ваше сознание? Тому, чтобы почувствовать себя одиноким? Нет, конечно. Одиночество вас пугает. И что же вы тогда предпринимаете? Представляете себе массу голов. Все устроены, как ваша. Больше того, массу голов, которые суть ваша. При случае вы дергаете их за невидимую нитку, и они послушно вам вторят, кивая «да» или «нет» либо «нет» или «да», как вам заблагорассудится. Это вас ободряет и придает уверенности.

Да, ничего не скажешь, потрясающая игра с сознанием, которое вам ни в чем не отказывает.

II. И что же?

Хотите знать, на чем всё это зиждется? Послушайте, я расскажу.

На предвзятости, что Господь вас хранит. На предвзятости, что реальность, какой она вам представляется, должна быть и является одинаковой для всех.

Вы обитаете в ней; с ней вы уверенно шагаете по улице. Видите ее, прикасаетесь к ней; а дома, если пожелаете, раскуриваете сигару (трубку? ладно, пусть будет трубка) и, блаженствуя, смотрите на струйку тающего в воздухе дыма. Не подозревая, что окружающая вас действительность в глазах других не плотнее этого тающего дыма.

Вы не согласны? Что ж, судите сами. Мы с женой жили в доме моего отца, который он построил после преждевременной смерти моей матери, чтобы не видеть старых стен, мучительно напоминавших о ней. Я был тогда еще ребенком и только позже сообразил, что дом моего отца так до конца его дней и не был достроен, кто угодно мог в него войти.

Арка парадного входа, возвышающаяся над дверной коробкой без двери, с одной стороны, а с другой – каменная ограда, окружающая просторный двор, были не завершены; порог двери растрескался, углы на пилястрах оббиты; сейчас мне думается, что отец оставил его незаконченным и настежь открытым всем ветрам скорей всего потому, что знал – дом после него достанется мне, а значит, всем и никому; поэтому и не утруждал себя установкой двери.

Пока отец был жив, никто не осмеливался войти в этот двор. Там валялись груды отесанных камней, и прохожие, глядя на них, наверное, думали, что стройка приостановлена и вскоре возобновится. Но едва из-под гальки и вдоль ограды пробилась травка, как эти камни приобрели вид груды обломков. После кончины отца их облюбовали для сидения кумушки из соседних домов; сперва они побаивались, но потом сначала одна, а за ней другая осмелились войти во двор словно в поисках укрытия, где можно присесть и передохнуть в тени и покое; затем, поскольку их никто не выгонял, они потихоньку запустили к нам кур, сочтя своими и этот двор, и колодец, возвышавшийся посередине; возле него в корыте они стирали белье и развешивали его сушиться; и, наконец, под слепящим солнцем, отражавшимся в белизне простыней и рубашек, развевавшихся на натянутых веревках, распускали по плечам жирно смазанные маслом волосы и принимались искать в головах друг у друга, как это делают обезьяны.

Меня не радовало, но и не огорчало их нашествие, хотя без меры раздражали щебетавшая без умолку старушка с сухими глазами и горбом, обтянутым заношенной зеленой жакеткой, и горластая жирная мымра с постоянно выпростанной грудью и присосавшимся к ней чумазым младенцем с гнойной коростой на крупной голове, покрытой редкими рыжеватыми волосами. Жена их не изгоняла, видимо из своих соображений, поскольку время от времени пользовалась их услугами и в знак благодарности посылала им то остатки еды с кухни, то сношенные платья.

Двор и дорога, усыпанные галькой, расположены на покатом склоне. Вспоминаю, как мальчиком, приезжая из школьного пансиона на каникулы, я выходил поздно вечером на балкон строившегося тогда дома, и синеватая белизна гальки, покрывающая этот просторный двор, и этот колодец, оказавшийся загадочным образом музыкальным, доставляли мне чувство нестерпимой жалости. Уже тогда была почти изъедена ржавчиной рыжая краска на металлической ножке ее лебедки, поднимавшей и опускавшей на тросе ведро. И сколько жалости вызывала во мне эта поблекшая краска на ножке, казавшейся заболевшей! Заболевшей, наверное, от жалобного визга лебедки, когда налетавший ветер вращал по ночам ее барабанчик; пустынный двор освещали звезды, лившие с вышины свой свет, казавшийся мутным, как будто смешанным с пылью, застывшей над постройкой навек.

После смерти отца Кванторцо, которому было поручено управлять моими делами, придумал выгородить отцовские комнаты и превратить их в квартирку для сдачи внаем. Моя жена не возражала. Вскоре в эту квартирку въехал старенький бессловесный пенсионер, всегда прилично, простенько и опрятно одетый, низкорослый, но с военной выправкой, которая чувствовалась в его хрупком теле, с выпяченной колесом грудью и в энергичных чертах лица, слегка осунувшегося с возрастом, – полковник в отставке. Прорисованные с поразительной точностью два рыбьих глаза и щеки, покрытые мелкой сеточкой фиолетовых жилок.

Я не обращал на него внимания, не интересовался ни кто он, ни как живет. Неоднократно сталкивался с ним на лестнице и по его вежливому «Здравствуйте» или «Добрый вечер», составил себе представление о нашем жильце как об исключительно вежливом человеке.

У меня не вызвали подозрений его жалобы на комаров, донимавших его по ночам; по его мнению, их рассадником были наши грязные складские помещения справа от дома, которые Кванторцо после смерти отца тоже сдавал под конюшни и каретные сараи.

– Ах, да! – воскликнул я в ответ на его жалобы.

Я помню, что вложил в свой ответ сожаление, но не по поводу комаров, жравших его по ночам, а по поводу наших чистых, проветриваемых складов, которые строились на моих глазах еще в детстве; я бегал по ним, приходя в щенячий восторг от слепящей белизны их окраски и от пьянящей влаги свежей кладки, носился по полу, выложенному кирпичом с брызгами известки, отзывавшемуся эхом под потолком. От солнца, бившего в зарешеченные окна, приходилось жмурить глаза, столь ослепительной была царившая там белизна.

Но и эти каретные сараи, в которых стояли наемные ландо, запряженные тройкой, пропахшие конюшней, с черной лужей от смыва под лошадьми, напоминали мне о веселых поездках в детстве на летний отдых в коляске, когда мы выезжали за город и неслись по широкой дороге вдоль бескрайних полей, которые, чудилось мне, были специально для того устроены, чтобы слышать праздничный звон бубенцов. Из уважения к этим воспоминаниям можно было, по-моему, стерпеть даже соседство каретных сараев; тем более что в Рикьери, как известно, и без них полно комаров, и для защиты от них жители города пользуются комариными сетками.

Кто знает, какое впечатление произвела на нашего постояльца моя улыбка, когда он с горделивым видом заявил мне, что он терпеть не может комариные сетки, что у него от них удушье. Полагаю, моя улыбка выражала удивление и сожаление. Как можно не любить комариную сетку, которой я бы продолжал пользоваться, даже если бы все комары разом улетели из Рикьери, из-за блаженства, которое она доставляла, подвешенная к потолку и обтягивавшая всю кровать без единой складочки. Комната то видна, то нет сквозь мириады дырочек в ажурном плетении тюля; кровать ограждена и обособлена; ощущение, будто паришь в облаках.

Мне было всё равно, что подумает обо мне постоялец после той нашей встречи. Я продолжал с ним сталкиваться на лестнице и, слыша неизменное «Здравствуйте» или «Добрый вечер», оставался при мнении, что он исключительно вежливый человек.

Но уверяю вас, что в ту минуту, когда он вежливо произносил «Здравствуйте» или «Добрый вечер», в глубине души он думал обо мне как о законченном кретине, который терпит в своем дворе нашествие кумушек, адскую вонь их постирушек и тучи прожорливых комаров.

Разумеется, я не подумал бы: «О боже, до чего всё-таки вежливый человек наш постоялец», если бы мог увидеть себя в его мыслях, ибо он видел меня извне таким, каким я себя никогда не смогу увидеть, кроме как только внутри его представлений о жизни и людях, где я фигурировал в том облике, каким он меня наделил, а именно законченного кретина. Я этого не знал и продолжал думать: «О боже, до чего же вежливый у нас постоялец».

III. Разрешите войти

Стучу в дверь вашей комнаты.

Лежите, лежите себе на своем канапе, не беспокойтесь, вы удобно устроились. Я присяду рядом. Нельзя?

– Почему?

Ах, это кресло, на котором много лет назад скончалась ваша матушка. Извините меня, но я и ломаного гроша за него не дал бы, тогда как вы не продали бы его за всё золото мира; охотно верю. Но тот, кто видит его впервые в вашей прекрасно обставленной комнате, не зная его историю, с удивлением спрашивает себя, как вы можете держать в доме эту рухлядь.

Вот это ваши стулья. А это – столик, всем столикам столик, лучшего не придумаешь. Там окно, выходящее в сад. За ним вдали пинии и кипарисы.

Я знаю. Много упоительных часов было проведено в этой любимой комнате с видом на растущие вдали кипарисы. Из-за нее вы даже испортили отношения с близким другом, который бывал у вас тут чуть ли не каждый день, а теперь не только носу не кажет, но даже распускает слухи, будто вы повредились в уме, продолжая жить в этом доме.

– Со всеми этими кипарисами, выстроившимися в ряд, – рассказывает он. – Господа, там больше двадцати кипарисов, настоящее кладбище.

Они не дают ему покоя.

Вы опускаете веки; пожимаете плечами; вздыхаете:

– О вкусах не спорят!

Вам кажется, что это вопрос вкусов, мнений или привычек; и вы нисколько не сомневаетесь в реальности милых вашему сердцу вещей, которую сейчас с удовольствием наблюдаете и даже прикасаетесь к ней.

Но попробуйте уехать из этого дома и вернитесь сюда через три-четыре года в другом настроении, не таком, как сегодня; и вы увидите, что станется с милой вашему сердцу реальностью.

– Глядите-ка, неужели это – моя комната? Неужели это – сад?

И будем уповать, что за время вашего отсутствия никто из ваших ближайших родственников не отдал богу душу, не то и эти стройные кипарисы покажутся вам кладбищенскими.

Вы утверждаете, что это всё давно известно, что душа меняется и что никто не застрахован от ошибки.

Да, действительно, старая история.

Но я и не претендую на открытие новых истин. Я только у вас спрошу:

– А скажите на милость, почему вы поступаете так, словно вам всё это неизвестно? Почему продолжаете думать, что единственная реальность – это ваша, сегодняшняя, и удивляетесь, негодуете и кричите, что ваш друг неправ, ибо, как ни старайся, он никогда не почувствует то же, что чувствуете вы?

IV. Прошу прощения еще раз

Позвольте я скажу еще одно и на этом закончу.

Не хочу вас обидеть. Ваше сознание, говорите? Вас возмущает, что оно поставлено под сомнение. Извините, я об этом забыл. Но охотно признаю, что внутри вы себя чувствуете не таким, каким я вас вижу снаружи. Говорю без всякого умысла. Поверьте хотя бы в это. Вы себя знаете лучше, чувствуете себя по-своему, как свойственно только вам, а не мне; и опять же считаете, что вы правы, а я заблуждаюсь. Может, и так, не спорю. Но разве ваш образ мысли может быть моим и наоборот?

Вот мы и вернулись в исходную точку!

Я могу поверить во всё, что вы мне говорите. Охотно верю. Вот стул, присядьте; попробуем понять друг друга.

Через час разговора мы совершенно сошлись во взглядах.

Назавтра вы прибегаете с воплями:

– Помилуйте, что за выдумки? Разве не вы говорили то-то и то-то?

То-то и то-то, совершенно верно. Видите ли, любезный, беда заключается в том, что вы никогда не узнаете, а я не смогу передать то значение, которое приобретают во мне ваши слова; смысл, которым они наполняются при переводе. Нет, вы говорили не по-турецки. Мы разговаривали на одном языке, одними и теми же словами. Разве наша вина, что слова – пустые звуки? Пустые, понимаете, любезный. Вы вкладываете в них свой смысл, когда говорите. Я, слушая их, неизбежно наполняю их своим смыслом. Нам подумалось, что мы поняли друг друга. Но оказывается, нисколько.

Да, и эта история тоже стара, как известно. Но я и не стремлюсь сказать что-то новое. Я только у вас спрошу:

– Но тогда почему, помилуй господи, вы поступаете так, словно вам всё это неизвестно? Для чего продолжаете говорить о себе, если знаете: для того, чтобы вы стали для меня тем, кем являетесь для себя, а я для вас тем, кем являюсь для себя, понадобилось бы, чтобы я в себе наделил вас той же реальностью, какой вы сами себя наделяете, и наоборот, а это в принципе невозможно?

Увы, любезный, как бы вы ни старались, вы всегда будете наделять меня реальностью по-своему, какой она видится вам, искренне полагая, что именно такой ее вижу и я, что это реальность «по-моему»; возможно, не отрицаю; возможно, так и окажется, но это будет «по-моему», которое я не знаю и никогда не узнаю, но которое знаете вы, глядя на меня со стороны. Следовательно, «по-моему» для вас, и не «по-моему» для меня.

Вот если бы существовала вне нас – для вас и для меня – единая и неизменная для нас госпожа реальность моя и госпожа реальность ваша… Так ведь нет. Во мне и для меня существует моя реальность: та, которую я сам создаю; а у вас и для вас существует ваша реальность: та, которую вы создаете сами; они никогда не будут одинаковыми – ни для меня, ни для вас.

И что же тогда?

Тогда, друг мой, утешимся тем, что моя реальность не реальнее вашей и что обе длятся мгновение – что моя, что ваша.

Слегка кружится голова? Тогда давайте закругляться.

V. Идефиксы

Собственно говоря, я хотел подвести к следующему: вам не стоит впредь утверждать, что у вас имеется сознание и вам его достаточно.

Когда вы поступили так, как поступили? Вчера, сегодня, минуту назад? А нынче? А нынче вы сами готовы признать, что наверняка поступили бы иначе. Почему? О боже, вы побледнели. Не оттого ли, что еще минуту назад вы были другим?

Ну конечно, любезный, вдумайтесь: минуту назад, прежде чем произошло случившееся, вы были другим; и не только, – вы были сотней других, сотней тысяч других. И, поверьте, тут нечему удивляться. Лучше подумайте, есть ли уверенность, что до завтрашнего дня вы останетесь тем, кем, с вашей точки зрения, являетесь сегодня.