Кто-то, никто, сто тысяч

Луиджи Пиранделло

Кто-то, никто, сто тысяч

Luigi Pirandello

UNO, NESSUNO E CENTOMILA

© Владимир Лукьянчук, перевод, послесловие, 2026

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Книга первая

I. Моя жена и мой нос

– Что ты делаешь? – спросила меня жена, видя, что я непривычно долго гляжу на себя в зеркало.

– Ничего, – ответил я, – пытаюсь рассмотреть, что у меня в носу, в этой ноздре. Чуть притронешься, больно.

Жена улыбнулась и говорит:

– А я думала, изучаешь, в какую сторону он у тебя искривлен.

Я обернулся, как собака, которой наступили на хвост.

– У меня? Нос? Искривлен?

А жена как ни в чем не бывало:

– Разумеется, дорогой! Всмотрись хорошенько! Нос твой искривлен направо, самую малость.

Мне было двадцать восемь лет и до той минуты я считал, что мой нос если и не идеал совершенства, то, во всяком случае, вполне приличный, как и другие части моей персоны; поэтому наряду со всеми, кому посчастливилось родиться не в бесформенном теле, я считал, что любоваться своими красотами – занятие по меньшей мере нелепое. И поэтому неожиданное открытие во мне физического недостатка глубоко уязвило меня и вызвало досаду, как незаслуженная порка.

По-видимому, жену насмешила моя досада, поскольку она не преминула тотчас добавить, что если я думаю, будто я безупречен, то должен расстаться с этой иллюзией, ибо, не считая искривленного носа…

– Что еще?

Ах, много чего! Брови домиком, уши – почти лопоухие, причем одно оттопырено сильнее другого, что же касается остального…

– Как, это еще не всё?

Увы, нет: мизинец на руке; ноги (колесом? – нет, ну что ты!), правая разве только изогнута сильнее левой, выше, в колене – немножко, самую малость.

Проведя тщательный осмотр, я вынужден был признать, что все указанные изъяны имеются в наличии. И только после этого, приняв за боль мое удивление, пришедшее на смену досаде, жена, желая меня утешить, призвала не принимать всё близко к сердцу, ибо в общем и целом, даже со всеми недостатками, я был видный мужчина.

Готов побиться об заклад, что любой на моем месте разозлился бы, получив в качестве подачки то, в праве на что ему было ранее отказано. Я язвительно процедил «благодарю» и, будучи уверенным, что у меня нет причин огорчаться и досадовать, не придал никакого значения своим мелким недостаткам, но зато уделил огромное внимание тому факту, что я много лет прожил с этим носом, с этими ушами, бровями, руками и ногами, и понадобилось жениться, чтобы услышать, что они далеко не безупречны.

– Эка невидаль! Разве не понятное дело – жены! Созданы специально, чтобы вскрывать пороки мужей.

Ну да, жены, не спорю. Но и я, с вашего позволения, в те годы после каждого сказанного мне слова, после каждой пролетевшей мимо мухи погружался в бездны раздумий, которые подтачивали меня изнутри и, как крот, буравили мой дух, хотя снаружи нельзя было бы даже подумать.

– Сразу видно, – скажете вы, – что у вас было много времени для досуга.

– Нет, господа, вопрос заключался в состоянии моего духа, хотя и в праздности тоже, не стану спорить. Я был богат, двое преданных друзей – Себастьяно Кванторцо и Стефано Фирбо – управляли моими делами после смерти отца, который ни под каким видом не мог заставить меня выучиться хоть чему-нибудь, довести до ума хоть какое-нибудь дело, не считая одного – ранней женитьбы, с которой он согласился в надежде, что вскоре у меня появится сын, нисколько на меня не похожий, но даже этого, бедняга, не дождался.

Не потому, заметьте, что я не хотел идти тем путем, по которому меня направлял отец. Я выбирал все пути сразу. Вопрос заключался в том, что по ним надо было идти. Я же не двигался, а тормозил на каждом шагу. Начинал всегда издали, потом подбирался к какому-нибудь попавшемуся под ноги камешку, чтобы в дальнейшем ходить вокруг него и удивляться, узнав, что другие успели меня опередить, даже не обратив внимания на этот камешек, приобретавший для меня тем временем размеры непреодолимой горы и даже целого мира, в котором бы я охотно поселился.

Так я и не пошел дальше первых шагов, идя по стольким дорогам; дух мой был полон миров, то бишь камешков, что, по сути, одно и то же. Но мне не казалось, что те, кто успели меня опередить и добраться до конца пути, знали о нем больше моего. Они обогнали меня, спору нет, гарцуя, как молодые жеребцы, но потом, пройдя весь путь, встретили повозку: свою повозку. Их старательно в нее впрягли, и они тащат ее до сих пор. Я не тянул никаких повозок, а посему на мне не было ни удил, ни шор на глазах. Я видел больше остальных. Но вот куда идти, не знал.

Теперь, возвращаясь к открытию моих недостатков: я немедленно рассудил, что не знаю даже собственного тела, того, что мне ближе всего: носа, ушей, рук, ног. Как такое возможно? И я снова и снова проверял их и проводил им тщательный смотр.

С этого и начался мой недуг. Тот, который за короткое время приведет мой дух и мое тело в столь плачевное состояние, что я бы точно отдал богу душу или свихнулся, не обнаружь я в нем самом (как будет видно) средство, которое меня от него же и исцелит.

II. А как насчет вашего носа?

Поскольку жена моя сделала эти открытия, я незамедлительно решил, что и другие должны были видеть только мои телесные недостатки и ничего другого, кроме них.

– Ты что, рассматриваешь мой нос? – внезапно спросил я в тот же день у одного знакомого, подошедшего ко мне по какому-то делу, видимо представлявшему для него интерес.

– Нет, – спокойно ответил тот.

В ответ я криво улыбнулся:

– Он искривлен у меня вправо, ты что ли ослеп?

И заставил его внимательно рассмотреть мой нос, словно этот изъян был непоправимой поломкой в строении Вселенной. Приятель посмотрел на меня недоуменно, после чего решил, что я задал этот неуместный вопрос намеренно, поскольку не считал его дело заслуживающим обсуждения, пожал плечами и повернулся, собираясь уйти. Я схватил его за руку и сказал:

– Да нет же, я готов обсудить твой вопрос. Но в данный момент ты должен меня извинить.

– Ты по-прежнему о своем носе?

– Никогда не подозревал, что он у меня искривлен вправо, утром жена помогла узреть.

– Неужели? – с недоверчивой ухмылкой сказал приятель. Я посмотрел на него, как на жену сегодня утром, со смешанным чувством удивления, раздражения и обиды. Значит, он тоже знал это давным-давно? И сколько еще таких, как он? А я даже отдаленно не подозревал, считал, что я для всех один и тот же Москарда с прямым носом, тогда как для всех я был Москардой с кривым носом; и кто знает, сколько раз я простодушно обсуждал изогнутый нос того или иного приятеля, и сколько раз надо мной смеялись и думали: «Чья бы корова мычала…».

Правда, я мог бы утешить себя мыслью, что в конечном счете случай мой вполне заурядный, в который раз доказывающий всем известную истину – в чужом глазу соринку видим, в своем не замечаем и бревна. Но первый росток недуга уже укоренился во мне, поэтому найти утешение в этой истине я не мог.

Напротив, я заклинился на мысли, что для других я был не тем, кем считал себя до тех пор.

Но поскольку я думал в ту минуту только о собственном теле, а тот мой приятель продолжал на меня смотреть со снисходительной насмешкой и недоверием, я в отместку спросил, знает ли он, что ямочка делит его подбородок на две неравные части, из которых одна выступает вперед, а другая почти приплюснута?

– У меня? Ты чего? – воскликнул приятель. – Про ямочку свою я знаю, но только она не такая, как утверждаешь ты.

– Давай зайдем в соседнюю парикмахерскую, сам убедишься.

Когда, войдя в парикмахерскую, мой друг с удивлением обнаружил свой изъян и признал мою правоту, он не стал выказывать огорчения, заметив, что в конечном счете это сущая ерунда.

Ну да, ерунда, бесспорно; но я увидел, наблюдая за ним издалека, как он сперва остановился у витрины магазина, потом чуть дальше – у другой, а в третий раз задержался перед зеркальной двустворчатой дверью, чтобы как следует рассмотреть свой подбородок; и я уверен, что вернувшись домой, бросился к зеркальному шкафу, чтобы, не торопясь, заново познакомиться с собой – со своим лицом и его дефектом. И у меня нет ни малейшего сомнения в том, что, решив отомстить в свою очередь либо желая продолжить шутку, показавшуюся ему достойной для распространения по городу, он спросил у какого-нибудь своего приятеля (как это проделал с ним я), не заметил ли тот дефект на его подбородке и открыл тому в свою очередь глаза на его недочеты – на губах, на щеках, на лбу, а тот в свою очередь… – уверяю вас, да! Готов поклясться, что в течение многих дней в славном городе Рикьери я сам видел (если это только не было игрой моего воображения) многочисленных моих сограждан, переходящих от одной витрины к другой и рассматривающих кто скулу, кто ноздрю, кто косивший глаз, кто мочку уха. А еще неделю спустя подходит ко мне человек с растерянным видом и спрашивает, правда ли, что когда он говорит, то подмигивает левым глазом?

– Да, дорогой, – поспешно ответил я, – у меня самого – видишь? – нос искривлен направо, но я это знаю и сам, можешь не утруждаться. Как насчет бровей? – Брови у меня домиком, а уши – взгляни – лопоухие, одно оттопырено сильней; руки как лопаты, мизинец согнут из-за поврежденных связок. А ноги? На эту посмотри, тебе кажется, что она такая же, как другая? Сам видишь, что нет. Но всё это я и без тебя уже знаю, можешь не утруждаться. Будь здоров, приятель!

Я окоротил его и пошел. Но не успел сделать несколько шагов, слышу, меня окликают:

– Эй!

С невозмутимым спокойствием он поманил меня пальцем:

– Послушай, а после тебя у матери были еще дети?

– Нет, ни до, ни после, – ответил я. – Я – единственный ребенок, а что?

– А то, что если бы она еще родила, – говорит он мне, – наверняка тоже был бы мальчик.

– С чего ты взял?

– Женщины из народа говорят, что если у первенца волосы на затылке сходятся мысиком, значит, следующим будет мальчик.

Я поднес руку к затылку и с холодной усмешкой произнес:

– А что, у меня это… как ты назвал?

– Мысик, так говорят в Рикьери.

– Подумаешь, ерунда, могу состричь.

Он покачал пальцем и говорит:

– Знак всё равно останется, даже если обреешься наголо.

На сей раз окоротили меня.

III. Прекрасный способ побыть одному!

С того дня мне ужасно хотелось побыть одному, хотя бы часок. Нет, ей-богу, это была не прихоть, а острая, жгучая, нестерпимая необходимость, которая доводила меня до бешенства из-за присутствия жены.

– Ты слыхал, Дженджé[1], что сказала вчера Микелина? Что Кванторцо надо срочно с тобой переговорить.

– Дженджé, взгляни, если вот так подобрать юбку, щиколотки видны?

– Дженджé, маятник часов остановился!

– Дженджé, ты решил, что собачку больше не надо выгуливать? Она изгадит ковры, и ты же будешь сердиться. Бедная животинка, ведь ей тоже нужно… Не станешь же ты требовать, чтобы она… Со вчерашнего вечера не гуляла!

– Ты не боишься, Дженджé, что Анна-Роза заболела? Три дня не видать, а в прошлый раз у нее побаливало горло.

– Дженджé, приходил синьор Фирбо, сказал, что зайдет попозже. Ты не мог бы с ним встретиться где-нибудь вне дома? Господи, до чего он зануда!

Или же она принималась напевать:

Сердце стучит тук-тук,Тук-тук,Бросил меня мой друг,Мой друг.

Разве вы не могли запереться в комнате или вставить в уши затычки?

Нет, господа, вы явно не понимаете, что для меня означало «побыть одному».

Уединиться я мог только в своем кабинете, не запираясь, однако, на задвижку, иначе жена, не скажу, что ищейка, но дама весьма подозрительная, сразу бы заподозрила что-то неладное. Что, если бы внезапно открыв дверь, она поймала меня с поличным?

Нет. И потом, это было бы всё равно бесполезно. В моем кабинете нет зеркал. А мне требовалось зеркало. С другой стороны, одной мысли, что жена дома, хватало, чтобы я держал себя в руках, а именно этого мне не хотелось.

Что значит для вас побыть одному?

Это значит: остаться наедине с собой, без присутствия посторонних.

О да, несомненно, это прекрасный способ побыть одному. В вашей памяти открывается заветное окошко, из которого, между горшком гвоздики и горшком жасмина, выглядывает улыбающаяся мордашка Титти; она вяжет крючком красный шерстяной шарфик, точь-в-точь такой же, каким, о боже, обмотана шея этого несносного старика, синьора Джакомино, которому вы до сих пор не удосужились приготовить рекомендательное письмо в Конгрегацию милосердия, на имя ее президента, вашего доброго друга, тоже отменного зануды, особенно когда речь заходит о махинациях его секретаря, который вчера… нет, погодите, когда это было? – третьего дня, когда хлынул дождь и площадь превратилась в озеро, солнце выглядывает, капли воды сверкают, и вы, проезжая, чего только не видите – и переполненную чашу фонтана, и газетный киоск, и трамвай, с грохотом поворачивающий на стрелках, и бегущую собаку; ну, в общем, вы нырнули в бильярдный зал, где как раз находился секретарь президента Конгрегации милосердия и втихомолку посмеивался в свои черные смоляные усы из-за вашего отступничества, когда вы предпочли сыграть партию с Карлино по прозвищу Полнолуние. А потом, что было потом, когда вы вышли из бильярдной? Под тусклым фонарем, на безлюдной промокшей улице какой-то взгрустнувший пьянчужка пытался затянуть старую неаполитанскую песню, которую много лет назад вы чуть ли не каждый вечер слышали под каштанами в том горном селении, куда отправились на летний отдых, чтобы быть поближе к Мими, она потом вышла замуж за старика Делла Венера и год спустя умерла. О Мими, милая, милая! И вот уже другое окошко открывается в вашей памяти…

Да, господа, это – несомненно прекрасный способ побыть одному!

IV. Мой способ побыть одному

Мне же хотелось побыть одному совсем по-другому. Совсем не так, как нравится вам, а именно без меня и в присутствии постороннего.

Вам это кажется первым признаком безумия?

Возможно, потому, что вы не слишком задумываетесь.

Не отрицаю, безумие могло уже гнездиться во мне; но прошу вас поверить, что единственный способ побыть наедине с собой – тот, о котором я говорю.

Вы никогда не бываете в одиночестве, оно обходится без вас и бывает только рядом с посторонним, не суть важно, человек это или место, которых ни вы не знаете, ни они не знают вас, отчего ваши воля и чувства оказываются в нерешительности, в подвешенном состоянии, тревоге и неуверенности, и, оставляя попытки самоутверждения, вы теряете внутреннюю связь со своим сознанием. Настоящее одиночество – это место, существующее для себя, где для вас нет ни знака, ни голоса и где, следовательно, посторонним являетесь вы.

Такого одиночества я искал. Без себя. Я имею в виду того себя, которого я уже знал или думал, что знаю. Наедине с посторонним, от которого, как я смутно предчувствовал, я уже не отделаюсь никогда: постороннего, неотделимого от меня.

Тогда я видел только одного. Но уже он или, точнее, потребность остаться с ним наедине, побеседовать, сойтись покороче, беспокоила меня и внушала чувство неловкости и брезгливости.

Если для других я был не тем, кем до тех пор себя считал, то кто я был на самом деле?

Я жил и не задумывался о форме своего носа; о его размере – большой он или маленький, о цвете своих глаз; о том, широкий или узкий у меня лоб и так далее. То был мой нос, мои глаза, мой лоб – неотделимые от меня части, о которых я и не думал, занимаясь своими делами, погрузившись в мысли или отдавшись на волю чувств.

Но сейчас я думал:

«А другие? Они же не я, они не живут моей жизнью. Они видят меня извне, мои чувства и мысли имеют для них форму носа. Моего носа. И пары глаз, моих глаз, которых я, в отличие от них, не вижу. Какая связь может быть между моими мыслями и моим носом? Для меня – никакой. Я не думаю носом, а когда думаю, то не о нем. А другие? Те, кто не видят во мне моих мыслей, а только снаружи мой нос? Для них мои мысли и мой нос настолько связаны между собой, что, допустим, будь у меня великие мысли, а нос кривой, они бы всё равно надо мной смеялись».

Продолжая в том же духе, я погрузился в другую бездну: в потоке жизни я не мог увидеть себя в своих поступках, увидеть, как меня представляют другие; не мог поставить перед собой свое тело и наблюдать, как оно живет, как будто это другой, посторонний мне человек. Когда я останавливался перед зеркалом, срабатывал какой-то механизм, и всё во мне как будто замыкалось: исчезала спонтанность, любое движение казалось наигранным или же подобающей случаю имитацией.

Я не мог увидеть, как живу.

И получил тому доказательство в виде неожиданного впечатления от себя, когда несколько дней спустя шел по улице, беседуя со своим другом Стефано Фирбо, и внезапно увидел свое отражение в зеркальной витрине, о существовании которой не подозревал. Это длилось мгновение, и сразу сработал механизм, я замкнулся в себе, спонтанность исчезла, и началось пристальное изучение. Поначалу я себя не узнал. Показалось, что по улице идет и разговаривает незнакомец. Я оторопел. Вероятно, я побледнел, потому что Фирбо спросил:

– Что с тобой?

– Ничего, – ответил я. А про себя смущенно и брезгливо подумал:

«Неужели это я? Так я выгляжу со стороны, когда живу и себя не вижу? Значит, для других я – тот посторонний, мелькнувший в зеркале: он, а не я, каким я себя знаю; тот, которого я сам поначалу не узнал. Я – тот посторонний, которого я могу увидеть только внезапно; посторонний, которого видят и знают все, за исключением одного человека – меня самого».

С тех пор я заклинился на дерзкой мысли – настичь того постороннего, что жил во мне и мне не давался; того, которого я не мог удержать перед зеркалом, ибо он незамедлительно превращался в меня, каким я себя знаю; того, который жил для других, оставаясь мне незнакомым; другие видели, как он живет, я же не мог. Мне хотелось узнать и увидеть его в точности таким, каким его знали и лицезрели другие.

Повторюсь, я по-прежнему думал, что мой посторонний всегда один и тот же, одинаковый, как для меня, так и для других. Но вскоре моя душевная драма обострилась открытием сотни тысяч других Москард, каким я был не только для других, но и для себя, и все сто тысяч носили единственное имя Москарда, мерзкое, надоевшее до тошноты, и все обитали в моем несчастном теле, которое тоже было одно – чье-то и ничье, когда я помещал его перед зеркалом и пристально, неотрывно смотрел ему в глаза, упраздняя в нем всякое чувство и волю.

С тех пор, как эта драма осложнилась, начались мои невероятные безумства.

V. В погоне за посторонним

Начнем с маленьких сумасбродств в виде пантомим, которые я стал разыгрывать в детскую, шаловливую пору моего безумия перед всеми зеркалами, имевшимися в доме, поглядывая на себя и озираясь, не видит ли жена, в нетерпеливом ожидании, когда же она наконец уйдет из дома с визитами или за покупками, и оставит меня на время одного.

Я не собирался, как актер, разучивать свои движения и жесты, кривляться, выражая различные чувства и состояния души; наоборот, я стремился поймать себя на непринужденности и естественности действий, на внезапных переменах выражения лица из-за любой перемены душевного состояния; из-за внезапного, например, удивления (и я вскидывал брови чуть ли не до корней волос, округлял глаза и широко распахивал рот, отчего лицо вытягивалось, словно кто-то дергал его за нитку); из-за глубокой скорби (и я хмурил лоб, представляя смерть моей жены, и тяжело опускал веки, словно пытаясь скрыть эту боль); из-за дикой ярости (и я скрежетал зубами, думая, что кто-то отвесил мне оплеуху, морщил нос и сжимал челюсти, испепеляя взглядом обидчика).

Но, во-первых, это удивление, скорбь, ярость – были наигранными, да они и не могли быть настоящими; будь они настоящими, я бы не смог их увидеть, поскольку они враз бы исчезли в силу того факта, что я их вижу; во-вторых, причины для удивления могли быть многочисленными, самыми разнообразными, и непредсказуемыми были бы их бесконечно меняющиеся выражения, в зависимости от момента и состояния моей души; то же самое относится к скорби или ярости. И, наконец, даже допустив, что эти проявления удивления, скорби и ярости в связи с определенными событиями действительно могли появиться на моем лице, они всё равно были бы только такими, какими их видел я, а не зрители. Выражение моей ярости, например, воспринималось бы по-разному теми, кто ее боялся, кто готов был ее извинить или над ней посмеяться и т. д.

Ах, сколько здравого ума у меня тогда еще было, чтобы осмыслить всё это, но и его не хватило, чтобы извлечь из неосуществимости моей безумной затеи естественный вывод – отказаться от нее, жить спокойно и мирно в свое удовольствие, не видя себя и не заботясь о мнении других.

Мысль, что другие видят во мне не того человека, каким я себя знал, а того, которого только они видели, глядя своими, а не моими глазами, что придавало мне вид постороннего, хотя это был я, но только для них (а, значит, не для себя); и жизнь, в которую я не мог проникнуть, хотя она и была моей, но для других, а не для меня, – всё это не давало мне больше покоя.

Как стерпеть присутствие в себе постороннего, того постороннего, которым я был сам? как увидеть его? как узнать? как жить с этим бременем, осознавая, что носишь его с собой, в себе, видимого всем и незаметного только тебе?

VI. Наконец-то!

– Дженджé, ты слышишь? Анна-Роза четвертый день не показывается. Похоже, и вправду заболела. Схожу-ка я ее навещу.

– Дида, дорогая, что с тобой! К чему это? В такую погоду? Пошли Диего, пошли Нину, пусть сходят справятся. Ты хочешь простудиться? Я – против, я решительно против.

Когда вы решительно против чего-то, что делает ваша жена?

Моя жена Дида надела шляпку и протянула мне шубку, чтобы подал.

Я ликовал от восторга. Дида заметила в зеркале мою улыбку.

– Ах, ты улыбаешься?

– Дорогая, а что мне еще остается?

И я стал умолять ее по крайней мере не задерживаться у подруги, если у той действительно заболело горло.

– Четверть часа, не больше. Заклинаю!

Теперь я мог быть уверен, что до вечера она не вернется.

Она вышла, я крутанулся на каблуке и потер от радости руки:

– Наконец-то!

VII. Сквозняк

Прежде всего я решил собраться, подождать, пока с лица не исчезнут следы недавней тревоги и радости, не замрут все чувства и мысли, чтобы донести до зеркала постороннее мне тело и там познакомиться с ним.

– Ну ладно, – сказал я, – пошли!

Я двинулся на ощупь с зарытыми глазами, вытянув перед собой руки. Коснувшись створки зеркального шкафа и, не открывая глаз, я снова остановился, чтобы дождаться полного внутреннего спокойствия и безразличия.

Но какой-то несносный внутренний голос нашептывал мне, что в зеркале напротив меня находится и он, посторонний. Стоит, закрыв глаза, в ожидании, как и я.

Он был там. Но я его не видел.

Он тоже меня не видел, поскольку глаза его были закрыты, в точности как у меня. Ну, а он-то чего ждал? Хотел на меня посмотреть? Нет, конечно. Его можно было видеть, но меня он увидеть не мог. Для меня он был тем же, кем я был для других: они могли меня видеть, я – нет. Если открыть глаза, смогу я его увидеть как постороннего мне человека?

В том-то и вопрос.

Мне не раз доводилось пересекаться взглядом в зеркале с каким-нибудь человеком, который смотрел на меня в то же самое зеркало. Себя я в зеркале не видел, но он меня – да; себя он тоже не видел, но видел мое лицо и то, что я его разглядываю. Если бы я решил взглянуть на себя, другой, наверное, продолжал бы меня видеть, я же его нет. Невозможно одновременно смотреть на себя и видеть, что другие рассматривают тебя в том же зеркале.

Стоя и размышляя об этом с закрытыми глазами, я спросил себя:

«Мой случай – такой же или отличный? Пока я с закрытыми глазами, нас двое: я – здесь, он – в зеркале. Стоит мне открыть глаза, и я стану им, а он – мною, но как раз этого нельзя допустить. Я должен видеть его, он меня – нет. Возможно ли это? Едва я на него посмотрю, он тотчас меня увидит, и мы узнаем друг друга. Нет уж, спасибо большое! Я не желаю себя узнавать. Мне интересно узнать его как отдельного от меня человека. Возможно ли это? Основное мое усилие должно заключаться в следующем: не увидеть себя, а быть собою увиденным, своими собственными глазами, но так, как будто бы я – другой: тот, которого видят все, а я ни при каких условиях не способен. Поэтому спокойствие, задержка дыхания, внимание!»