(не) время быть драконом

Алина медленно, затаив дыхание, перевела взгляд вниз. На себя. Платья из зеленого крепа не было. Тонких ключиц, на которых Максим так любил оставлять поцелуи по утрам, не было тоже. Как и аккуратных женских коленей.

Вместо них на алом шелке покоились четыре короткие, пухлые лапки, покрытые нежной, полупрозрачной серебристо-серой чешуей, мягко мерцающей в лучах витражей. На каждой лапке красовались крошечные, остренькие коготки кофейного цвета. Из-за спины, расправляясь и подсыхая на теплом воздухе, неуверенно приподнялись два сморщенных кожистых крылышка — крошечных, не больше кленового листа каждое. А сзади, осторожно подрагивая кончиком, лежал гибкий, смешной хвостик с маленьким стреловидным кончиком.

Она попыталась крикнуть:

— Какого черта?!

Но из широко распахнутой пасти вырвался лишь звонкий, возмущенный писк, тоненькая струйка серого дыма и крошечная, не больше спичечной головки, рыжая искра.

Люди в мантиях в едином порыве склонились до самого пола, коснувшись лбами камня. Огромный медный ящер довольно прикрыл янтарные веки и снова утробно заурчал.

Алина сидела на шелковой подушке посреди величественного храма, таращилась на свои чешуйчатые когтистые пальцы и с нарастающим ужасом понимала одно:

Она не была в морге. Ее не зашили в гипс. Она только что вылупилась из яйца.

Глава 3

Быть новорожденным драконом оказалось занятием в высшей степени унизительным.

Особенно когда тебе двадцать лет, ты только вчера сдавала зачет по макроэкономике, умела красить ресницы на ходу в переполненном вагоне метро и привыкла считать себя взрослым, самостоятельным человеком.

Первые трое суток в новом мире слились в сплошной кошмар из физической беспомощности и сенсорной перегрузки. Во-первых, лап было четыре, и они категорически отказывались договариваться между собой. Задние норовили бежать вперед, передние разъезжались на скользком полированном камне, как у новорожденного теленка, а хвост жил совершенно отдельной, хаотичной жизнью. Он волочился сзади, задевал резные ножки мебели, испуганно поджимался к животу при любом резком звуке или — что злило Алину больше всего — начинал мелко, предательски вилять, стоило кому-то из служанок принести миску с теплым густым бульоном.

Во-вторых, крылья. Они напоминали два мокрых сложенных зонта, приколоченных между лопаток. Они не слушались, путались в роскошных шелковых простынях и вздрагивали каждый раз, когда Алина пыталась вдохнуть глубже.

Но хуже всего была пасть. Язык не ворочался для привычной человеческой речи, а вместо связных возмущенных тирад — вроде «Кто вы такие?» или «Немедленно вызовите полицию!» — из горла вылетал то тонкий, похожий на свист чайника писк, то позорное шипение. На исходе второго дня, когда пожилая круглолицая женщина в шелковом тюрбане попыталась натереть ее бока пахучим лавандовым маслом, Алина от переизбытка чувств чихнула — и выплюнула аккуратный, размером с грецкий орех, огненный шарик, спаливший кружевной край драгоценного балдахина. Женщина не закричала, не отшатнулась в ужасе; она лишь благоговейно всплеснула руками, опустилась на колени и зашептала молитвы, утирая слезы умиления.

Именно тогда до Алины окончательно дошло: реальность не шутит. Это не был галлюциногенный бред умирающего мозга на аппарате искусственной вентиляции легких. Галлюцинации не пахнут так остро — жженым сандалом, свежим мясом, грозовым озоном и горящей тканью. И в бреду невозможно так отчетливо ощущать шершавую плотность серебристых чешуек под собственными когтями.

Тот гигантский медный ящер, который нависал над ней в первые секунды после треснувшей скорлупы так же, никуда не исчез. Точнее, он перестал быть ящером в тот же вечер.

Это произошло прямо у нее на глазах, когда процессия жрецов покинула грандиозный круглый храм. Воздух в зале вдруг потяжелел, зазвенел, как перед ударом молнии, а вокруг исполинского тела дракона вспыхнуло багровое полупрозрачное пламя. Секунда — и контуры чудовища смазались, сжались, словно пространство вокруг него изогнулось по неведомым законам оптики. На месте чудовища, из рассеивающегося жара, шагнул мужчина.

Он был очень высок, широкоплеч и сложен с той хищной гармонией, которая в человеческом мире бывает разве что у мраморных античных статуй. Тяжелая мантия цвета запекшейся крови, подбитая угольно-черным мехом, струилась по его плечам, серебряные застежки тускло блестели в свете факелов. Темные, с легкой проседью на висках волосы падали на высокий лоб, а глаза — те самые янтарные, пронзительные, с вертикальным драконьим зрачком — смотрели на нее с неожиданной для такого лица нежностью.

Он подошел к шелковому помосту, мягко опустился на одно колено, совершенно не заботясь о том, что подол его царственного одеяния волочится по полу, и протянул к ней руки. Руки человека — сильные, с длинными пальцами, с золотыми перстнями-печатками на фалангах, но без единого когтя.

— Здравствуй, маленькая, — произнес он.

Его голос был глубоким, раскатистым, от которого у нее внутри завибрировали косточки. Он говорил на языке, в котором не было ничего общего с русским — звуки перекатывались, шипели и звенели, как удары клинков о щиты. И всё же смысл этих незнакомых слов каким-то образом становился понятен, хотя Алина совершенно не представляла почему.

Мужчина осторожно, словно боясь повредить хрупкое перламутровое тельце, подвел широкие ладони под ее пузико и поднял на уровень своих глаз. Алина застыла, инстинктивно замерев и затаив дыхание. Одно движение этих пальцев могло переломить ей хребет. Но мужчина лишь прижал ее к своей груди, затянутой в плотный шелковый колет, спрятал от сквозняков широкой полой мехового плаща и тихо, прерывисто выдохнул, уткнувшись носом в ее чешуйчатую макушку.

Ее новый отец.

Его звали Даймар. Даймар из Рода Рокс.

Это имя звучало вокруг Алины постоянно. Служанки произносили его с почтением, придворные — склонив подбородки к груди, стражники в коридорах — с глухим, синхронным ударом кулака в латную пластину на груди. Ей потребовалось около двух недель, чтобы окончательно сопоставить обрывки разговоров, титулы и масштабы происходящего вокруг.

Она родилась не в семье рядовых обитателей этого странного мира. Даймар Рокс был не просто воином или богатым дворянином. Он был Владыкой — главой одного из древнейших и могущественнейших драконьих Родов, правителем колоссальной горной цитадели, чьи шпили вонзались в облака над бескрайними долинами. И появление на свет истинного дракона — не полукровки с каплей древней крови, а чистокровного первенца, способного нести в себе две ипостаси, — стало для Рода событием, которого уже почти никто не ждал.

Мать Лиары погибла в Драконьих войнах почти триста лет назад, оставив после себя кладку. Яйца хранили все эти века, но даже самые упрямые оптимисты давно перестали верить, что хоть одно из них еще способно проклюнуться. Последний драконий детеныш в этих землях появился около трехсот лет назад, и всё это время истинных драконов становилось всё меньше, пока в каменном инкубаторе под алтарем Престола не лопнула жемчужная скорлупа.

Ее новое имя вошло в обиход так плавно, что Алина сама не заметила, как перестала вздрагивать при его звучании.

— Лиара, — звал ее Даймар каждый вечер, когда приходил в ее покои, оставив государственные свитки и тяжелую корону из черного серебра. — Посмотри на меня, Лиара.

И она смотрела. Имя «Лиара из Рода Рокс» звучало красиво, весомо, непривычно. При дворе ее уже величали Маленькой Княжной, наследницей Престола Камня и Пламени, и привыкнуть к этому оказалось легче, чем Алина ожидала.

Ее детская комната больше напоминала тронный зал из сказки: высокие сводчатые потолки из молочного мрамора, широкие стрельчатые террасы, выходящие в бездну ущелья, резные ширмы из сандалового дерева и огромный круглый помост, засыпанный нагретыми речными окатышами и устланный бархатом. Возле помоста день и ночь дежурили кормилицы, целители и наставницы, готовые явиться по первому же писку серебристого дракончика.

Взрослой человеческой части ее разума всё это казалось сюрреалистическим спектаклем. Она — обычная девчонка из спального района, привыкшая считать деньги до следующей зарплаты и ругаться из-за немытой сковородки, — теперь лежала на шкурах белых горных барсов, а взрослые женщины почтительно кланялись ей всякий раз, когда она соизволила допить теплое козье молоко, смешанное с толченым огненным корнем.

Привыкнуть к комфорту оказалось несложно. К собственной беспомощности — куда труднее. Алина ничего не знала об этом мире, не умела говорить, с трудом управлялась с четырьмя лапами и полностью зависела от людей вокруг. И всё же практичная часть характера постепенно брала верх над первоначальным шоком. Каким бы невозможным ни было происходящее, оно уже стало ее реальностью, а значит, следовало хотя бы научиться в ней существовать.

У нее был дом, в котором ей явно ничего не угрожало, отец, чья привязанность с каждым днем всё меньше казалась ей ролью в странном спектакле, и множество людей, следивших за каждым ее движением. Это не отменяло Землю, Максима, родителей, друзей, университета и всего того, что осталось там. Просто теперь рядом с потерей постепенно появлялось что-то новое.

Главным открытием первых месяцев стало то, что драконы вовсе не проводят свою жизнь гигантскими чешуйчатыми ящерами на вершинах скал. Большая часть жизни велась на двух ногах. Человеческая форма была привычнее для политики, дипломатии, быта и культуры. Драконий облик оставался их истинной сутью и источником огромной физической силы, но благородные лорды и леди Рода носили шелка, читали книги, заседали в Советах и пили вино из тонких кубков.

И Даймар искренне ждал, когда его маленькая Лиара сделает свой первый оборот.

— Она слишком рано всё понимает, — как-то вечером шепнула старшая нянька, высокая суровая женщина по имени Эйлин, осторожно расчесывая мягким гребнем серебристый пух вдоль хребта детеныша. — Посмотрите на ее глаза, мой лорд. Дети драконов в этом возрасте просто спят и жгут солому. А она… она следит за каждым вашим шагом. Она слушает.

Даймар, сидевший на краю каменного возвышения и лениво игравший тяжелым фамильным перстнем, усмехнулся. В его золотых глазах вспыхнула гордость.

— В ней кровь истинных владык, Эйлин. Она не просто слышит — она запоминает. Моя дочь перевернет этот континент, когда расправит крылья.

Алина, лежавшая на теплых камнях и делавшая вид, что дремлет, про себя фыркнула, выпустив крошечную струйку сизого дыма. «Перевернет континент, как же. Дайте сначала научиться чесать за ухом задней лапой и не заваливаться при этом на бок».

Особое внимание Алины с первых же дней привлекли те, кто стоял на страже ее покоев.

Это были не драконы. Но и обычными людьми они точно не были.

Их называли Обсидиановой Стражей. Высокие, широкоплечие мужчины и женщины в глухих чешуйчатых доспехах из матового темного металла замирали у массивных дверей, ведущих во внутренние покои дворца. Их движения были пугающе плавными, реакция — молниеносной, а сквозь расстегнутые вороты походных рубах на шеях и скулах виднелись участки мелкой серовато-аспидной чешуи. Глаза стражников имели узкие зрачки, а сами воины двигались с той сдержанной уверенностью, которая выдавала силу, недоступную обычному человеку.

Как она выяснила позднее, это были полудраконы — потомки смешения кровей. Они не могли принимать истинную драконью форму, у них не было крыльев, а их возможности заметно уступали чистокровным драконам. Но по силе, скорости и выносливости они превосходили обычные расы и составляли элитную стражу Домов драконов. Внутри Рода царила жесткая военная иерархия: стражники беспрекословно исполняли приказы старших, но за холодной дисциплиной чувствовались опыт, самостоятельность и профессиональная гордость. Обсидиановая Стража была щитом и мечом Дома, и служба ему для этих людей значила гораздо больше простой обязанности.

Когда один из таких воинов — молодой капитан с глубоким шрамом через левую бровь — заступал на караул у террасы, Алина любила наблюдать за ним из своего шелкового гнезда. Он редко позволял себе лишнее движение и опускал взгляд всякий раз, когда крошечный серебристый дракончик ковылял мимо него к балкону. В этом взгляде не было презрения к ее младенческой слабости. Только почтение перед ее природой и положением.

Алина довольно быстро поняла, что ей это нравится.

Сначала преклонение взрослых людей перед существом, которое не умело толком пройти три метра по прямой, казалось нелепым. Потом стало привычным. Еще позже она поймала себя на том, что уже почти не замечает поклонов и мгновенного исполнения своих немногих понятных окружающим желаний. Иногда это ее забавляло, иногда приятно щекотало самолюбие. Отказываться от подобного отношения только из принципа она не собиралась.

Но однажды ночью прошлое всё-таки настигло ее.

Шел третий месяц ее новой жизни. За окнами террасы бушевала яростная горная гроза — молнии с сухим треском распарывали ночное небо над пиками, а раскаты грома заставляли вибрировать толстые каменные плиты. В детской было тепло: в широком камине трещали смолистые поленья, служанки спали в смежной комнате, оставив одну дежурную лампаду.

Лиара не спала. Она выбралась из своего гнезда, осторожно переступая когтистыми лапами по мягкому ковру, и подошла к низкой каменной балюстраде, отделявшей террасу от бушующей бездны. Дождь хлестал по выступающему карнизу, мелкие холодные брызги долетали до ее мордочки.

Она посмотрела вниз, на темные, блестящие от воды скалы, на вспышки света — и перед глазами с болезненной четкостью встала та самая трасса.

Мокрый асфальт. Черные ветки придорожного леса. Дворники, со скрипом ползущие по стеклу. И Максим.

Впервые за эти три месяца Алина позволила себе вспомнить мужа не как силуэт из кошмара, а как живого человека. Его руки на руле. Упрямый изгиб губ. Светлую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей. То, как он убавил печку, потому что помнил, что от горячего сухого воздуха у нее начинает кружиться голова. То, как они оба, усталые и злые, защищали каждый свою правду и били туда, где другому было больнее всего.

Максим действительно слишком часто считал, что, если решение разумное, он имеет право сначала принять его, а потом объяснить. Алина действительно слишком долго молчала, отвечала «всё нормально», копила обиду и взрывалась тогда, когда спокойного разговора уже почти не получалось.

Ни одно не делало правым другое.

Она вспомнила свет фар встречного внедорожника. Машину, которую понесло на мокром повороте. Максим резко крутанул руль вправо, пытаясь уйти от столкновения, и почти одновременно выбросил перед ней руку, вжимая ее в кресло.

А потом был удар.

Лиара не могла знать, что именно произошло в следующую секунду и насколько осознанно Максим успел действовать. Она помнила только его движение — резкое, рефлекторное — и собственное ощущение его ладони перед собой.

«Он не выжил», — подумала она, глядя в темноту чужого ущелья.

После такого трудно было представить другой исход. И вслед за этой мыслью пришли слова, от которых внутри снова всё сжалось.

«Лучше бы тебя вообще никогда не было в моей жизни. Ненавижу тебя».

Последнее, что она ему сказала. Не потому, что это было правдой или ложью. Потому что хотела ранить. Потому что была в ярости, чувствовала себя неуслышанной и в тот момент выбрала самые жестокие слова, какие смогла найти.

А потом уже не осталось времени забрать их назад.

В горле встал горький ком. Если бы драконье тело умело плакать человеческими слезами, ее мордочка была бы мокрой. Она стояла под дождем и смотрела в чужую ночь.

Максим не был чудовищем. И она не была беспомощной жертвой человека, который годами делал ее несчастной. Они любили друг друга. У них были хорошие дни, привычки, близость, смешные домашние ссоры и планы, которые еще утром казались общими. Были и проблемы, которые оба слишком долго не умели решать иначе, чем каждый своим способом.

Он привык брать ответственность на себя и не заметил, как начал путать ее с правом решать за двоих. Она привыкла откладывать тяжелые разговоры до тех пор, пока накопленная обида не превращала их в крик. Их последняя ссора не делала всё, что было до нее, ложью. От этого последние слова становились только тяжелее.

Лиара закрыла глаза, слушая вой ветра. Она не знала наверняка, что Максим погиб. Как и не знала наверняка не умерла ли она сама. Но здесь, в другом мире, в другом теле, через три месяца после аварии, надежда на обратное казалась почти невозможной роскошью. Ей нечего было делать с этой неизвестностью, кроме как принять то, что она больше никогда его не увидит.

Она будет жалеть о тех словах. Возможно, всегда.

Но превращать новую жизнь в бесконечное наказание за одну страшную ссору она не собиралась. Прошлого уже не изменить. Как бы долго она ни стояла под этим дождем, Максим не услышит запоздалого объяснения, а мокрая трасса не развернется назад.

«Прости меня, Макс, — мысленно сказала она в темное небо. — Я не это хотела сказать. И спасибо тебе. Надеюсь, твоя новая жизнь будет счастливой.»

Она постояла еще немного, слушая грозу. Память о нем никуда не исчезла. Не исчезла и Алина — со всеми своими ошибками, привязанностями и прожитыми двадцатью годами. Но та жизнь закончилась на мокрой дороге, а здесь ее уже три месяца звали другим именем.

Лиара открыла глаза. Зрачки сузились в тонкие вертикальные нити, ловя отблески далеких молний. Она не могла вернуться туда. Зато могла жить здесь.

Лиара развернулась и побежала обратно в тепло спальни. На этот раз лапы ступали удивительно уверенно, а хвост почти не мешал держать равновесие.

Утром, едва первые лучи солнца коснулись белоснежных шпилей цитадели, тяжелые дубовые двери распахнулись. В покои быстрым, широким шагом вошел Даймар. Он был в легкой дорожной тунике, пропахшей ветром и оружейной смазкой — видимо, только что вернулся с утреннего облета горных застав.

Увидев, что дочь уже сидит на краю ковра, расправив подсохшие за ночь серебристые крылья, он улыбнулся. Его суровое лицо, способное одним взглядом заставить придворных замолчать, сразу стало мягче.

— Доброе утро, моя радость, — он присел на корточки, протягивая к ней ладонь.

Лиара не стала пятиться, как делала в первые недели. Она уверенно засеменила вперед на своих четырех лапках, ткнулась чешуйчатым носом в его пахнущую кожей перчатку и издала короткий, требовательный рык, в котором уже почти не было слышно птичьего писка. Затем расправила маленькие крылышки, уперлась задними лапами в пол, подпрыгнула — неловко, смешно, но решительно — и зацепилась коготками за широкий кожаный пояс отца, повиснув на нем, как сердитый перламутровый кот.

Даймар замер на секунду, а затем запрокинул голову и расхохотался — громко, раскатисто, так, что зазвенели хрустальные подвески на люстрах, а замершие у дверей стражники-полудраконы едва заметно вздрогнули от неожиданности.

— Ты посмотри на нее! — сквозь смех воскликнул Владыка, осторожно подхватывая дочь ладонями и поднимая к своему лицу. — Характер! Истинная Рокс! Ни капли страха, только чистая ярость!

Лиара посмотрела прямо в его сияющие янтарные глаза, зажмурилась и выпустила из ноздрей крошечное колечко серого дыма, аккуратно опустившееся на кончик носа правителя.

Даймар снова рассмеялся и прижал ее к груди.

За три месяца Лиара уже научилась узнавать его шаги в коридоре и поворачивать голову к двери раньше, чем он входил. Научилась ждать этих вечерних и утренних визитов, его теплых рук и глубокого голоса. Слово «отец» сначала было лишь удобным объяснением чужой роли, но постепенно перестало ощущаться чужим.

Лиара устроилась у него на руках, поджав лапы и привычно зацепив хвост за край кожаного пояса. Эта жизнь всё еще была странной, непонятной и временами до смешного неудобной. Но она была ее жизнью. И Лиаре она нравилась.

Глава 4

Первый устойчивый человеческий оборот случился на исходе пятого года, в день осеннего равноденствия, и избавил Лиару от доброй половины ежедневных бытовых мучений. До этого превращение оставалось непредсказуемым: стоило ей задремать после сытного обеда, как серебристые крылья сами собой втягивались под лопатки, а короткие когтистые лапы удлинялись, превращаясь в пухлые детские ручки. Но когда контроль наконец установился, перед ней открылся целый мир, в котором больше не требовалось есть мясо сырыми ломтями прямо с каменного блюда и отплевываться искрами во время смеха.

Самым большим потрясением стало первое осознанное знакомство с собственным отражением.

В ростовом зеркале из горного хрусталя, оправленном в черненое серебро, на нее смотрела вовсе не прежняя бледнолицая студентка с вечно растрепанной челкой и темными кругами под глазами от недосыпа. У новой Лиары были густые пепельно-серебристые волосы с тяжелым шелковым отливом, очень светлая кожа и огромные миндалевидные глаза, чей оттенок менялся от глубокого аметистового до расплавленного янтаря всякий раз, когда внутри вспыхивали сильные эмоции. Высокие скулы, тонкие черты и непривычная четкость линий делали лицо почти чужим.

Лиара долго вертелась перед зеркалом, рассматривая себя с разных сторон, а потом довольно улыбнулась отражению. Спорить с очевидным было бессмысленно: ей повезло.

Привыкать к роскоши тоже оказалось до неприличия легко. Человеческая память Алины еще помнила скрипучие пружины съемного матраса, холодную воду из крана в сезон профилактики и неприятное напряжение перед очередным списанием кредита. В Черном Пике подобных проблем не существовало. Платья шили из тканей, названия которых она первое время даже не запоминала, ванны наполняли теплой минеральной водой из подземных источников, а необходимость выбирать между необходимой покупкой и остатком денег до конца месяца осталась где-то в другой жизни.

Лиара не видела особого смысла изображать аскета. Ей нравились мягкие ткани, горячая вода, хорошая еда и возможность не считать каждую монету. Но очень скоро всё это превратилось просто в привычный фон.

Главным сокровищем новой жизни оставался Даймар.

Для остального мира отец был Владыкой Черного Пика — полководцем и правителем, одно присутствие которого заставляло придворных выпрямлять спины. В личных покоях тот же человек мог полчаса терпеливо распутывать гребнем ее серебристые волосы после тренировок или до позднего вечера спорить с дочерью о толковании старого закона.

Он не обращался с ней как с красивой игрушкой и довольно рано начал брать на встречи с управляющими, показывать отчеты, карты земель и списки податей. Чем старше становилась Лиара, тем чаще разговоры о древности Рода и его силе сменялись гораздо менее романтичными вопросами: сколько зерна хранится в нижних крепостях, почему деревня недоплатила десятину, кто отвечает за разрушенный мост и сколько семей останутся без урожая, если весенний паводок снова размоет дорогу.

— Если хочешь, чтобы крепость стояла века, Лиара, следи не только за мечами гарнизона, но и за зернохранилищами, — говорил Даймар, когда они вместе обходили стены цитадели на рассвете. Ветер трепал его тяжелый плащ и бросал меховой край ей на плечо. — Голодный вассал быстро забывает клятвы. Людям нужны порядок, сытость и суд, которому они верят. Запомни это к тому времени, когда сама будешь решать их споры.

— А если сытые и обласканные вассалы решат, что можно сесть Владыке на шею? — спрашивала она.

Даймар усмехался, и в золотых глазах появлялся знакомый жесткий блеск.

— Тогда сначала напоминаешь им о долге. А если они всё равно не понимают — расправляешь крылья. Справедливость хороша до тех пор, пока за ней стоит сила.

Эта двойственность никогда его не смущала. Даймар мог часами разбирать жалобу землевладельца на несправедливый налог, а спустя день спокойно приказать подавить мятеж, если считал, что разговоры закончились. Для него забота о тех, кто зависел от Рода, и право Рода требовать подчинения не противоречили друг другу.

Крылья стали для Лиары второй сущностью и, пожалуй, самым сильным удовольствием новой жизни.

Никакие земные аттракционы и полеты на пассажирских лайнерах не могли сравниться с ощущением собственного тела в воздухе. Переход из девушки в дракона занимал всего пару секунд: жар вспыхивал в груди, кожа покрывалась серебристой чешуей, тело вытягивалось и наливалось силой — и вот уже вместо человеческих ног мощные лапы впивались когтями в край обрыва.

Первый настоящий прыжок Лиара совершила в двенадцать лет под присмотром отца. Несколько мгновений желудок оставался где-то наверху, у края скалы, а земля неслась навстречу с такой скоростью, что даже драконий инстинкт завопил об опасности. Потом она раскрыла крылья. Воздух ударил в перепонки и подхватил ее. Лиара взмыла вверх на восходящем потоке, едва не задев от восторга крылом отца. Белые вершины проплывали рядом, облака расступались перед мордой холодной влажной пеленой, ущелья внизу превращались в тонкие темные трещины.