(не) время быть драконом

Ольга Петрова

(не) время быть драконом

Глава 1

Оранжевые огни придорожных фонарей лениво скользили по капоту старенького «Фольксвагена», раз за разом вспыхивая на мокром стекле и растворяясь в темноте салона. Дворники работали на самом медленном режиме, с мерным, монотонным шорохом смахивая мелкую водяную пыль. В машине пахло остывшим кофе из бумажного стаканчика и знакомым, въевшимся в обивку ароматом можжевелового освежителя, который Максим всегда покупал на одной и той же заправке у моста.

Алина сидела на пассажирском сиденье, поджав озябшие пальцы в тонких капроновых колготках, и смотрела в боковое окно на темные, смазанные силуэты пригородных лесополос. Нарядное изумрудное платье, которое они выбирали вместе к свадьбе его университетского друга Игоря, уже казалось чужим и неудобным. Корсет давил на ребра, подол помялся, а тяжелые золотистые серьги оттягивали мочки так, что тупая ноющая боль переползла на затылок.

Максим вел машину молча, держа обе руки на руле в идеальном положении, которому его научил отец. Галстук он снял еще у ресторана и бросил на заднее сиденье, верхнюю пуговицу рубашки расстегнул, но легче от этого будто не стало: плечи оставались напряженными, под глазами легли серые тени. Когда Алина тронула висок и еле слышно вздохнула, он, даже не поворачивая головы, протянул руку к панели и на два щелчка убавил обдув печки, чтобы горячий воздух не бил ей в лицо. Это было так привычно, так естественно, что у Алины на мгновение перехватило горло. Он помнил, что от сухого тепла у нее кружится голова, как помнил десятки других мелочей, накопившихся за годы знакомства и полтора года брака. Но сейчас эта машинальная забота только сильнее подчеркивала холодную пропасть, разверзшуюся между ними пару часов назад у банкетного зала.

Они оба устали настолько, что любое слово уже требовало усилия, но молчание становилось только тяжелее. Она дождалась, пока стрелка спидометра выровняется на пустом прямом отрезке объездной дороги, и повернулась к нему.

— И долго ты собирался молчать? — спросила она.

Максим не вздрогнул. Его пальцы лишь чуть плотнее сжались на потертой оплетке руля.

— Алина, давай не сейчас, — ровно ответил он. — Доедем, переоденемся, я сварю чай, и мы нормально поговорим. Ты устала, я тоже на взводе.

— Нет, мы поговорим сейчас. Потому что там, за столом, когда Игорь хлопнул тебя по плечу и спросил, куда именно в филиал тебя переводят через месяц, ты почему-то не устал. Ты вполне бодро улыбался и просил его заткнуться, пока я не услышала.

— Потому что я хотел сказать тебе сам! — в голосе Максима прорезалось раздражение. — Нормально, вдвоем, а не посреди чужой свадьбы, где Игорь набрался виски и полез поздравлять со всем подряд.

— Сказать сам? Перевод в другой город, Макс. За четыреста километров отсюда. Ты подал заявление три недели назад. Тебе одобрили его в прошлый вторник. Два дня назад ты согласовал условия. Когда именно ты собирался поставить в известность жену? Когда подъедет грузовик с коробками?

— Я ничего окончательно не подписал, прекрати. Это было предварительное согласование. Я хотел сначала понять, что они реально предлагают. Если бы не было повышения, служебной квартиры и нормальной прибавки к зарплате, я бы забрал заявление, и разговаривать было бы не о чем. Зачем было тревожить тебя раньше времени?

— Затем, что это касается меня! — голос Алины сорвался выше, чем ей хотелось. — Спросить, хочу ли я уезжать. Хочу ли переводиться на заочный, бросать работу, друзей, родителей. Но ты ведь не спрашиваешь, Макс. Ты сначала решаешь, а потом сообщаешь.

— Я не решил, я выяснил условия.

— Ты уже сделал половину шагов без меня.

Максим коротко выдохнул через нос.

— Хорошо. Давай по фактам. Хозяин квартиры через два месяца начинает ремонт и продлевать договор не будет. Машина в кредите. За учебу платить зимой. Новая аренда здесь уже стоит столько, что мы опять будем жить от зарплаты до зарплаты. Я почти полгода работаю по двенадцать часов, иногда без выходных, и все равно каждый месяц считаю, сколько останется после обязательных платежей. Там мне предлагают начальника сектора, почти двойной оклад и служебное жилье. Не комнату в общежитии, а квартиру. Я хотел сначала убедиться, что предложение не пустое, а потом сесть с тобой и обсудить.

— Обсудить уже готовый вариант.

— Конкретный вариант. Это не одно и то же.

— Для тебя, похоже, одно.

Он сжал челюсть, но промолчал.

— И у меня здесь работа, — добавила Алина.

Максим метнул в нее короткий взгляд.

— Алин, твоя студия…

— Что моя студия?

— Она приносит очень мало. Ты сама это знаешь. На фоне разницы в зарплате это не может быть главным аргументом.

Алина отпрянула к спинке кресла, словно он все-таки повысил голос. Работа действительно приносила немного, но для нее это была первая попытка делать что-то самой, не просить у него денег до зарплаты и не чувствовать себя приложением к его жизни. На прошлой неделе ей доверили вести расписание преподавателей, и она рассказывала об этом за ужином почти захлебываясь. Максим тогда сидел с ноутбуком, кивал и время от времени что-то спрашивал; ей казалось, что он слушал. Поэтому теперь особенно больно было услышать, во что в его расчетах превращалась эта часть ее жизни.

Максим покосился на нее и на секунду поджал губы.

— Я не говорю, что твоя работа ничего не стоит.

— Но именно это прозвучало.

— Я сказал неудачно. Но, Алина, я пытаюсь объяснить масштаб. Нам нужно где-то жить и на что-то жить.

— А мне нужно, чтобы ты хоть иногда спрашивал меня до того, как все рассчитал.

— Я спрашиваю, — резко ответил он. — А ты говоришь: «всё нормально».

Она замолчала.

— Позавчера я спросил, чего ты весь вечер не разговариваешь. «Всё нормально». Вчера спросил еще раз. То же самое. Ты закрываешься, ходишь по квартире с таким лицом, будто я должен сам угадать причину, а потом через неделю на меня вываливается всё разом.

— Не переводи разговор.

— Я не перевожу. Ты говоришь, что я не спрашиваю. Я говорю: иногда спрашиваю, а ответа не получаю.

— Потому что ты спрашиваешь уже после того, как всё сделал!

— Не всегда.

— Почти всегда.

Максим криво усмехнулся.

— А можно пример?

Это задело сильнее, чем должно было.

— Хочешь пример? Диван.

— Господи, только не диван.

— Да, диван! Ты знал, что я ненавижу серый, и всё равно заказал его сам.

— Потому что на него была скидка сорок процентов! У нас после оплаты твоего семестра денег почти не осталось.

— Дело не в цвете!

— А в чем?

— В том, что ты даже не спросил!

— И что изменилось бы? Другого дивана за эти деньги у нас не было.

Алина отвернулась к окну.

— Иногда мне кажется, что тебе не жена нужна, а человек, который будет соглашаться с уже принятым решением.

— А иногда мне кажется, что ты хочешь участвовать только после того, как всё пошло не так, — отрезал Максим. — Ты никогда не предлагаешь, что делать. Ты молчишь, копишь, говоришь «всё нормально», а потом внезапно выясняется, что я два года назад не так выбрал диван и три дня назад не тем тоном ответил за ужином.

— Потому что с тобой невозможно разговаривать, когда ты уже всё решил.

— А с тобой невозможно разговаривать, пока ты сама не решила, что пора взорваться.

Несколько секунд они молчали. Оба смотрели вперед, будто дорога могла дать им повод закончить разговор. Они знали друг друга со школы и слишком хорошо помнили, где у другого тонкая кожа: его страх снова не справиться с деньгами, ее болезненную потребность доказать, что она способна жить самостоятельно. В ссоре это знание делало каждую следующую реплику точнее и злее. Дождь за окном усилился, превращая свет редких встречных фар в размытые кляксы.

— Останови машину, — ледяным тоном сказала Алина.

— Что?

— Останови. Сейчас.

Максим покосился на нее и сбавил скорость.

— Куда ты пойдешь? Здесь темно, до города пятнадцать километров, кругом лес и отбойник. Доедем до развязки, там заправка, выйдешь, подышишь.

— Я сказала: останови немедленно!

Она дернула ручку двери.

Замок щелкнул. Максим побледнел и мгновенно перехватил ее за предплечье, резко отдернув руку от двери.

— Ты с ума сошла?! — рявкнул он. — На ходу?!

Машину повело по мокрой полосе. Он тут же отпустил Алину, обеими руками вцепился в руль и выровнял автомобиль.

— Не трогай меня! — закричала она, сама уже испугавшись собственного поступка.

— Тогда не открывай дверь на скорости! Я остановлюсь на заправке, но не посреди поворота под дождем!

— Ты опять решаешь за меня!

— Сейчас я решаю только одно: чтобы мы не улетели в отбойник!

— Ты вообще меня не слышишь!

— А ты себя слышишь?! — Максим бросил на нее яростный взгляд и снова уставился на дорогу. — Я полгода живу между работой, кредитами и этой чертовой квартирой. Появляется шанс вытащить нас из этого, а ты слышишь только то, что я не попросил разрешения заполнить заявление!

— Не разрешения! Моего мнения!

— Хорошо, твоего мнения! Но ты сама его обычно выдаешь только тогда, когда уже ненавидишь меня за неправильный выбор!

— Я не ненавижу тебя.

— Тогда перестань разговаривать со мной так, будто я намеренно порчу тебе жизнь.

Алина сжала пальцы на складках платья.

— Ты уже всё испортил.

Максим замер на мгновение.

— Что именно?

— Всё. Ты душишь меня своими правильными решениями. Ты превращаешь меня в чемодан, который просто берешь с собой, куда решил ехать. Сначала квартира, потом деньги, теперь целый город — и каждый раз оказывается, что ты уже всё посчитал и мне остается только согласиться. Я не поеду с тобой ни в какой другой город. Вообще никуда больше не поеду. Завтра соберу вещи и уйду.

Он резко выдохнул. Лицо в свете приборной панели стало серым и усталым.

— Да пожалуйста, — сказал он после короткой паузы. — Хочешь уйти — уходи. Я тоже устал, Алина. Устал быть виноватым за каждое решение и за каждое твое молчание. Иногда мне кажется, что что бы я ни сделал, ты все равно найдешь способ превратить это в доказательство, что я плохой муж.

— Потому что ты думаешь только о том, как правильно, а не о том, чего хочу я!

— А ты сама знаешь, чего хочешь?

Она резко повернулась к нему.

— Не смей.

— Вот именно. Ты хочешь, чтобы я спрашивал, но когда спрашиваю — «не знаю», «всё равно», «всё нормально». А потом ты бьешь по самому больному и удивляешься, что я отвечаю.

— Значит, это я всё разрушаю?

— Я сказал не это.

— Но думаешь.

— Перестань решать за меня, что я думаю! И вести себя как истеричка, будто деньги нужны только мне одному…

Он почти выкрикнул эту фразу, и в салоне на мгновение стало тихо.

Алина тяжело дышала, чувствуя, как злость окончательно захлестывает и его, и ее саму. Слова уже перестали успевать за смыслом.

— Лучше бы тебя вообще никогда не было в моей жизни.

Она захлебнулась воздухом, но остановиться уже не смогла.

— Ненавижу тебя.

Слова ударили по тесному салону и словно сразу погасили весь остальной шум.

Максим не ответил.

Алина сама испугалась того, что сказала. Ярость исчезла так быстро, будто ее выдернули изнутри. Она увидела, как дрогнули его пальцы на руле.

Он медленно повернул голову. В его глазах не было злости — только ошеломленная боль.

— Макс… — выдохнула она.

Но договорить не успела. Ночь впереди разорвалась ослепительно-белым светом.

Из-за слепого поворота прямо на их полосу боком вынесло тяжелый темный внедорожник. Его заднюю часть тащило по мокрому асфальту, фары метнулись в лобовое стекло, и на долю секунды весь мир потерял цвет.

Максим среагировал раньше, чем Алина поняла, что происходит. Руль резко ушел вправо. «Фольксваген» дернулся к краю дороги, пытаясь уйти от прямого удара, и в тот же миг Максим выбросил правую руку перед Алиной, вжимая ее в спинку сиденья.

Удар пришелся в переднюю левую, водительскую часть.

Раздался чудовищный скрежет сминаемого металла. Лобовое стекло лопнуло, брызнув осколками, ремень впился Алине в грудь. Машину развернуло на мокрой дороге, подбросило, и все звуки слились в один глухой грохот.

А потом мир мгновенно погас, провалившись в абсолютную черноту.

Глава 2

Сначала не было ничего, кроме боли — глухой, всепоглощающей, пульсирующей где-то в самом центре черепа, словно там с тяжелым механическим скрежетом проворачивалась шестеренка. Потом пришла темнота. Она была плотной, осязаемой и давящей, как толстый слой мокрой ваты, забившейся в уши, в ноздри и под веки.

Алина попыталась пошевелиться, но не смогла сдвинуться даже на сантиметр. Ее тело оказалось намертво зажато в чудовищно тесном, узком пространстве. Подбородок был прижат к груди, колени — вдавлены в ребра, а вокруг не было ни единого просвета, ни малейшего сквозняка. Воздух — если то, чем она дышала, вообще можно было назвать воздухом, — казался густым, теплым и влажным, пахнущим солью, сырым железом и чем-то неуловимо сладковатым, приторным, как аптечный сироп.

Воспоминания возвращались обрывками, вспыхивая перед внутренним взором раскаленными иглами.

Слепящий, мертвенно-белый свет фар. Встречный внедорожник, боком летящий по мокрому асфальту. Максим, резко рванувший руль вправо. И его рука — тяжелая, горячая ладонь, метнувшаяся перед ней и вжавшая ее в спинку кресла за долю секунды до того, как мир с хрустом разорвало на куски.

«Мы разбились», — обожгла ясная, кристально чистая мысль.

Они врезались. Их смяло. Тот удар не мог пройти бесследно — старый седан должен был превратиться в груду перекрученного железа. Но раз она думает, раз чувствует эту тупую пульсацию в затылке, значит, ее спасли. Вытащили из машины, привезли в травматологию.

Теснота и неподвижность тут же нашли в ее сознании вполне логичное, хоть и пугающее объяснение. Реанимация. Или операционная. Ее зафиксировали от макушки до пяток, загипсовали переломы, закрепили поврежденные конечности.

Должно быть, травмы оказались катастрофическими, если врачи сочли нужным так плотно упаковать ее тело. А темнота… возможно, глаза просто забинтованы после осколков стекла, брызнувших из окна.

— Макс?.. — попыталась позвать она.

Она хотела спросить, жив ли он, где он, пострадал ли так же сильно, как она. Но вместо человеческих слов из горла вырвался лишь влажный, булькающий хрип, перешедший в тонкий, сиплый свист. Во рту было скользко и вязко, словно она наглоталась собственной крови или какого-то медицинского раствора. Связки не повиновались, язык казался неповоротливым, распухшим куском резины.

«Трубка ИВЛ, — в панике подумала Алина, задерживая дыхание и прислушиваясь к ощущениям. — Мне поставили интубацию, поэтому я не могу говорить. Надо успокоиться. Надо позвать врача. Хоть как-то дать понять, что я очнулась».

Она изо всех сил напрягла мышцы, пытаясь дернуть пальцами правой руки, чтобы нащупать край больничной простыни или кнопку вызова персонала. Но конечность отозвалась с дикой, неестественной задержкой.

И ощущение было совершенно чужим.

Рука — или то, что должно было быть ее правой рукой, — согнулась не так, как обычно. Сустав провернулся под странным, птичьим углом, упершись во что-то гладкое и твердое прямо перед ее лицом. Алина попыталась пошевелить пальцами, ожидая почувствовать подушечки и короткие ногти, аккуратно покрытые нюдовым лаком перед вчерашней свадьбой. Вместо этого кончики пальцев уперлись в препятствие твердыми, острыми, загнутыми крючками. Они слабо скрежетнули по преграде, издав сухой щелкающий звук.

Холодная струйка ужаса коснулась позвоночника.

Она попыталась выпрямить ноги, но тазобедренные суставы были вывернуты так, будто ее спрессовали под прессом для утилизации мусора. Кости не болели — по крайней мере, той острой, ломающей боли от переломов, которой она подсознательно ждала, не было. Но тело… тело не слушалось правильной анатомии. За спиной, вдоль лопаток, было зажато что-то плотное и кожистое, сдавленное в тугой жгут, а ниже копчика тянулось странное, немеющее продолжение позвоночника, обвитое вокруг ее согнутых голеней.

«Что со мной сделали?.. — забилась в висках отчаянная мысль. — Насколько сильно меня покалечило?»

Она задышала чаще, мелко и прерывисто, втягивая ноздрями влажный, душный воздух. Его катастрофически не хватало. Легкие горели. Не было слышно ни мерного писка кардиомонитора, ни шипения кислородного аппарата, ни шагов медсестер, ни приглушенных голосов дежурных врачей. Стояла глухая тишина, сквозь которую лишь изредка доносились смазанные, низкие вибрации — будто где-то очень далеко, за толщей стен, рокотал тяжелый орган.

Алина уперлась обеими руками в преграду перед собой и толкнула.

Стена не поддалась. Она не пружинила, как гипс, не шуршала, как бинты, не звенела, как медицинский пластик. Преграда была гладкой, бесшовной, твердой, как полированный гранит, и вогнутой со всех сторон. Алина провела скрюченными пальцами влево, вправо, над головой — везде ее встречал один и тот же идеальный, глухой полукруг.

Купол. Сферическая ловушка без единой щели, без вентиляционных отверстий, без замков и ручек.

И тут ее накрыло. Это была не палата. Это не было реанимацией.

«Они решили, что я умерла».

Мысль ворвалась в сознание, выбивая остатки самообладания. Авария была слишком страшной. Врачи скорой могли приехать, не нащупать пульс, решить, что она мертва, и отправить в морг. А потом…

Господи, сколько историй она читала в интернете про врачебные ошибки, про людей, очнувшихся в моргах и закрытых гробах. Ее упаковали. Закрыли в каком-то контейнере. А может быть, прошло уже несколько дней, пока она находилась без сознания, и ее успели похоронить?

«Лучше бы тебя вообще никогда не было в моей жизни. Ненавижу тебя».

Собственный голос зазвенел в памяти с такой силой, что Алина едва не закричала. Последние слова, которые она сказала Максиму перед ударом. Злая, чудовищная фраза, брошенная в ярости. Она поняла это почти сразу, еще там, в машине, когда увидела его лицо, но не успела попросить прощения. Не успела сказать ничего. А потом Максим рванул руль вправо и выбросил руку перед ней.

Что случилось с ним после удара, Алина не знала.

— Нет! — попыталась закричать она, захлебываясь паникой. — Нет, пустите! Я живая! Помогите!

Из горла снова вырвался лишь жалкий, влажный клекот, переходящий в отчаянное сипение. Сердце колотилось где-то у самого горла — дико, бешено, со скоростью воробьиного пульса.

Она не хотела здесь умирать. Только не так. Не в этой тесной, душной темноте, не зная, выжил ли Максим, не успев сказать ему, что те страшные слова были ложью, сказанной в ярости.

Инстинкт выживания смел остатки рационального мышления. Алина перестала анализировать неестественность своих движений. Она начала биться.

Она уперлась спиной в нижнюю часть сферы, подобрала под себя чужие, негнущиеся ноги и изо всех сил ударила верхней частью тела в потолок своей темницы. Удар пришелся на макушку и лоб. Боль была тупой, но не сокрушительной — на удивление, череп выдержал столкновение с твердой поверхностью. Более того, прямо на кончике носа или лба она ощутила твердый, острый костяной нарост, впившийся в преграду. Она ударила снова, царапая твердыми крючками гладкую поверхность и пытаясь толкнуть ее снизу всем сжатым телом.

Хрусть.

Звук был тонким, как хруст разбивающейся фарфоровой чашки, но в абсолютной тишине прогремел подобно раскату грома.Алина замерла, тяжело хватая ртом остатки спертого воздуха. Твердый нарост на ее голове упирался в свежую, шероховатую трещину.

Преграда поддалась. Это был не гранит и не бронированная сталь.

Надежда, острая и пьянящая, хлынула в кровь. Забыв о боли, Алина изогнулась всем телом, подтянула задние конечности и со всей силой впечатала лоб точно в место скола, одновременно упираясь в нижний край оболочки. Стена над ней раскололась. В узкую, кривую щель хлынул воздух.

Настоящий, живой, прохладный воздух. Он пах не сырой могильной землей и не тленом. Он пах сухим камнем, дымом сандалового дерева, растопленным пчелиным воском и резкой свежестью, какую оставляет после себя летняя гроза. Этот воздух обжег дыхательные пути, заставив рефлекторно содрогнуться и судорожно вытолкнуть из легких остатки слизи.

Алина захрипела, протискивая морду — нет, лицо, свое лицо! — в расширяющийся разлом. Костяной нарост на переносице сработал как клин. Скорлупа — а это кололось именно как невероятно толстая, многослойная скорлупа — затрещала, осыпаясь крупными осколками.

Она вывалилась вперед, не удержав равновесия. Жидкая смазка, покрывавшая ее тело, помогла выскользнуть из тесной полости, и Алина рухнула куда-то вниз, глухо шлепнувшись на что-то удивительно мягкое, сухое и шелковистое.

Свет ударил по глазам с силой физического удара. Она зажмурилась, тихо пискнув от рези под веками. Мир вокруг расплывался мутными, слепящими золотыми и алыми пятнами. В уши, только что глухие к внешним звукам, обрушился многоголосый гул.

Это не было кладбищем. И на морг это не было похоже ни капли.

Где-то совсем рядом раздался дружный, благоговейный выдох десятков человеческих глоток. Звук был таким плотным и потрясенным, словно толпа верующих только что увидела чудо.

— Свершилось… — прошелестел старческий, дрожащий от слез голос на незнакомом, гортанном, но почему-то мгновенно понятном языке. — Великое пламя снизошло в скорлупу! Владычица вошла в мир!

— Слава Престолу! — эхом отозвались вокруг другие голоса, и послышался шелест тяжелых тканей, звон металлических цепочек и глухой стук десятков коленей, опускающихся на каменный пол.

Алина судорожно заморгала, пытаясь проморгаться от защитной пленки, застилавшей зрение. Картинка медленно, слоями обретала четкость.

Она лежала на огромном круглом помосте, застеленном алым бархатом и парчой, расшитой золотыми узорами. Вокруг помоста поднимались циклопические каменные колонны, уходящие в недосягаемую высь, где сквозь витражные стрельчатые окна падали косые лучи полуденного солнца. Вдоль стен полукругом стояли люди — мужчины и женщины в длинных, расшитых серебром мантиях глубокого сапфирового цвета, воины в начищенных до зеркального блеска доспехах, жрецы с кадилами, из которых поднимался тот самый ароматный сизый дым.

И все они — абсолютно все — стояли на коленях, склонив головы и благоговейно глядя прямо на нее. Ни ужаса, ни паники, ни санитаров со смирительными рубашками. Только чистый восторг на бледных, торжественных лицах.

«Что за чертовщина?.. — пронеслась в голове шальная, ошарашенная мысль. — Какая-то секта? Меня продали на органы сектантам?!»

В этот момент пол под помостом мелко, ритмично задрожал. Тени за колоннами сгустились, и из глубокой, темной арки в противоположном конце зала неторопливо выступило нечто такое, от чего у Алины окончательно перехватило дух, а крошечное сердце снова заколотилось в горле.

Это была гора. Живая, дышащая гора чешуи цвета расплавленной меди.

Существо двигалось с грацией гигантской кошки, мягко ступая массивными когтистыми лапами по полированному базальту. Каждый его шаг отдавался низким, вибрирующим гулом в грудной клетке Алины. Огромные кожистые крылья были аккуратно сложены вдоль мощных боков, витые, уходящие назад рога венчали величественную клиновидную голову, а из ноздрей при каждом выдохе вырывались тонкие струйки сизого, горячего пара.

Огромный янтарный глаз размером с круглое зеркало в прихожей Алины медленно моргнул вертикальным зрачком, опустившись к помосту. Чудовище издало глубокий, утробный звук — что-то среднее между громовым раскатом и басовитым, довольным урчанием гигантского кота.

Алина оцепенела. Панический страх парализовал мышцы. Настоящий, живой, дышащий жаром дракон навис над ней, заслонив половину огромного зала.

Но ящер не проявлял агрессии. Он склонил свою исполинскую морду так низко, что горячий, пахнущий озоном ветерок из его ноздрей взъерошил что-то мягкое на затылке Алины, и осторожно, едва касаясь, коснулся кончиком теплого носа края помоста.

«Так, стоп, — закружилась голова, отказываясь переваривать происходящее. — Стоп, стоп, стоп. Если это дракон… то из чего я только что вылезла?»

Превозмогая ледяное оцепенение, она медленно, с трудом повернула голову назад, чтобы посмотреть на свою «могилу». Позади нее, на растерзанных шелковых подушках, лежали две половинки разбитой сферы. Это не был цинковый гроб. Это не был медицинский контейнер.

Это была гигантская, толщиной в ладонь, яйцевая скорлупа. Внутри она была влажной и молочно-белой, а снаружи переливалась на свету жемчужно-перламутровыми, опаловыми узорами.